Кот Вячеслава Иванова — Пылерос

Вячеслав Иванов читает Флоренского и на полях исправляет греческий в цитате из Гераклита: ξηρὰ ψυχὴ σωφοτάτη → ξηρὰ ψυχὴ σοφωτάτη — «сухая душа мудрейшая».

Маттиа Прети, «Платон и Диоген», XVII век.
Платон одет как русский барин допетровских времен. На книге написано: Causa causarum, miserere mei — «Причина причин, помилуй меня». Конечно, Платон этого не писал. А напротив сидит скептичный Диоген.

Моя книга "Симуляция ON" поступила в продажу (а я до сих пор не держал ее в руках). После долгих обсуждений с издательством остановились на таком названии. Подобрать название, которое мне бы нравилось во всех отношениях, я так и не смог. Придется теперь жить с таким.

Мысль, которую выражает это название, такая: мы можем "примерить" симуляцию, на время включить режим рассуждения "а что, если мы живем в симуляции?" Это то, что я пытаюсь сделать в книге. И это, на мой взгляд, единственный осмысленный способ говорить о симуляции.

Традиционный наш пост на День знаний:

ФК предлагает вам задуматься над вопросом «О чем Вы никогда не думали?». Это тот вопрос, который мы вот уже четырнадцать лет задаем разным отечественным и зарубежным философам. Посмотрите, как на него отвечают они, и сравните со своим ответом.

Дэниел Деннет: Уверен, что о целой куче вещей, я же не могу думать обо всем! Например, я мало размышлял над традиционными философскими вопросами, мало усердия приложил к центральным темам метафизики, почти не писал о проблемах этики и эстетики, хотя и старательно их обдумывал, — я просто не нашел, что я могу сказать по этому поводу чего-то стоящее публикации.
Вадим Васильев: Над этим вопросом.
Яков Свирский: Просто вечный тупик. Я не знаю, что на него отвечать, потому что пока я собираюсь отвечать, то думаю над тем, над чем ещё не думал.
Александр Тарасов: Если я над чем-то не думал, как же я могу об этом говорить? Но сюжет, которым я специально не занимался, однако в последнее время все чаще понимаю, что заняться им следует, есть. Это влияние глупости на социальные и исторические процессы. Поскольку все больше убеждаюсь, как много зависит от индивидуальной и коллективной деятельности дураков.
Александр Секацкий: Об этом я подумаю завтра — так, кажется, любила говорить героиня «Унесенных ветром»...
Андрей Муравьев: Я никогда не думал о тщете философских занятий.
Валерий Суровцев: Откровенно говоря, этот вопрос содержит в себе перформативное противоречие. Как на него ответить? Наверное, стоит создать что-то в роде расселовской иерархии типов, где «недуманье 1-го порядка» отличалось бы от «недуманья 2-го по- рядка» и т.д. Или можно было бы различить такие вещи, как моё желание о чём-то подумать и наличие времени для того, чтобы об этом подумать. Если мы говорим в этом смысле о том, о чём я ещё не думал, то стоит ответить так: есть ещё очень много проблем, с которыми хотелось бы разобраться. Это касается и некоторых проблем философии математики, и современного состояния теории дескрипций, по которой в последнее время вышло очень много работ, относящихся к переосмыслению двухаспектной семантики, и т.д. Кроме того, в последнее время я занимаюсь Дж. Муром, в частности — идеей концептуального анализа.
Джесси Принц: Парадоксальный вопрос! Как только я начинаю отвечать, я начинаю думать об этих вещах, и понимаю, что ответы уже опровергли сами себя. В философии я пытаюсь работать во многих областях; мне интересно, как разные вопросы связаны друг с другом. Но существуют области, которые я проигнорировал. Например, я никогда особенно не интересовался спортом, проигнорировал философию спорта (очень небольшую область в философии). Но сейчас я заметил, что игнорирую эту область, и понял свою ошибку. В спорте люди образуют сильные альянсы и развивают страстные предпочтения. Для того, кому интересны сознание и мораль, спорт очень актуален. Он как микрокосм социального поведения. Возможно, мы сможем лучше понять моральную психологию, если будем изучать спорт. Поэтому я должен прекратить пренебрегать этой областью.
Джон Сёрл: Я никогда не думал о трудностях китайской кулинарии. Насколько я могу судить, китайцы тратят больше усилий на готовку, чем представители любой другой культуры, но я никогда не думал об этом. Я восхищаюсь китайской кулинарией, Китай имеет великую культуру. Но есть три вещи, которые они никогда не смогут признать: демократию, права человека и то, что женщины — люди.
Филипп Гофф: О разноцветных летающих обезьянах, сделанных из зубов старой леди (во всяком случае, не часто).
Владислав Лекторский: О чем я никогда не думал? Я не знаю, как на это ответить. Наверное, есть много вещей, о которых я никогда не думал. Я еще этих вещей не знаю. Потом буду о них думать. Я допускаю, конечно, что существуют интересные вещи, о которых я не думал, а надо бы. Вы думаете, я обо всем думал? Нет, конечно. Я думал далеко не обо всем, далеко не все вопросы мне ясны, далеко не все вопросы я решил. Что-то мне ясно, что-то не ясно. Поэтому я считаю, что я, не смотря на свои 80 лет, многого не знаю, чувствую себя учеником, начинающим в философии. Потому что по-моему философией можно заниматься только тогда, когда ты чувствуешь себя немножко…так... Потому что если ты все знаешь, все продумал, если ясны ответы на все вопросы, то можно уже перестать заниматься философией. Я еще не перестал.
Дерк Перебум: Я никогда серьёзно не думал о том, почему отражения в зеркале переворачиваются справа налево, а не сверху вниз.
Маркус Габриэль: Как я могу быть уверен, что не думаю об этом, пока отвечаю на ваш вопрос?
Рубен Апресян (иноагент): Легче сказать, о чем я думал. В смысле думал и продумывал в меру сил до видимых логических завершений или хотя бы понимал, что обдумываемое мной не продумывается с удовлетворительной полнотой, более того, не продумывается вот в этом и в этом и в силу недостатка у меня такого или другого ресурса. Досадно, когда думание о чем-то оставляет впечатление продуманности, а через какое-то время, может быть совсем скоро, обнаруживается, что кто-то продумал все это интереснее, остроумнее, глубже, а к тому же легко и изящно. Но здесь требуется ряд уточнений касательно думания, мышления, рассуждения, как и форм проявления интеллектуального мужества (из-за нехватки которого продумывание сплошь и рядом оказывается просто незавершенным), и вот об этом еще надо будет специально подумать.
Владимир Миронов: Ну это трудно сказать. Я затрудняюсь. Проще перечислять то, над чем я думал. Не знаю, это для меня загадка, честно говоря, потому что сам факт думанья о том, о чем я не думал, порождает такой парадоксальный случай. То есть можно назвать что угодно, в принципе. Потому что никто и ничто мне не запрещает думать о чем угодно, а отсюда вытекает, что я не могу помнить все, о чем задумывался. Я просто думаю. Тут нет прямого объекта. Есть простые вещи, когда я рассуждаю, допустим, о бутылке воды, а есть просто осознание самого удовольствия от того, что я могу думать, осознание того, что я могу в своей голове выстраивать нейродинамические кубы, перестраивать эти шарики, которые мне позволяют наслаждаться неожиданным взглядом на вещи.
Майкл Данн: Имеете в виду до сих пор?
Дэвид Чалмерс: Об ответе на этот вопрос.
Александр Дугин: Ни о чём.
Альфред Мили: О медведе, танцующим с акулой. До сего дня.
Данил Разеев: Я не думал о любви и счастье. С философской точки зрения эти темы казались мне банальными. Теперь я понимаю, что я ошибался. Об этом обязательно надо думать.
Эрик Олсон: Почти обо всем. Отношение тех тем, даже метафизических, о которых я действительно хоть сколько-то размышлял, к тем, о которых я не думал, близко к нулю. Всего один пример: я никогда не думал о природе сознания. Частично это связано с тем, что этот вопрос не достаточно ясен, чтобы я понимал, с чего мне начать о нем думать. Я не смог бы сказать с хоть сколько-то разумной степенью подробности, что можно было бы считать теорией сознания — даже плохой теорией сознания, — или на какой вопрос она должна давать ответ. Я также не уверен, что сознание действительно обладает той невероятной важностью, которую ему приписывают многие люди, — впрочем это не ценностное, а чисто автобиографические суждение. Говоря более общо, я не могу продвинуться в какой-то теме далеко, до тех пор пока я не сформирую для себя четкого понимания обсуждаемого вопроса — а достижение этого этапа занимает у меня много времени. В большинстве случаев я вообще никогда его не достигаю. Здорово было бы иметь мудрые мысли по поводу широкого спектра философских проблем, но мой ум так не работает.

"Служи философии, чтобы обрести истинную свободу"

Жёлтые штаны Андрея Мерцалова в "Вечернем Ватикане"

Сегодня отработали тут, идём работать в Кампидольо.

В сердце Рима — Премия Деннета вручается Нику Хамфри

И тут мы выпускаем...

Навестили Кристину Шведскую

Так!

Зверь может танцевать, а попугай — повторять
заученный урок, однако и движение,
и повторение зависит от наставника.

Тулсидас, Рамачаритманаса, 2.297.1-2, 298. 1-2,4

Пушп-Ватика, 2022, С. 28

Анатомические рисунки Ньютона. Слева: мозг, вероятно, небольшого грызуна. Справа: глаз птицы и кости уха.

Newton, I. Unpublished Scientific Papers of Isaac Newton: A Selection from the Portsmouth Collection in the University Library, Cambridge / chosen, edited and translated by A. Rupert Hall and Marie Boas Hall. Cambridge: Cambridge University Press, 1978. P. xxii

Начни учебный год с философии религии: Богдан Фауль, Васил и Андрей Леман про теологию

https://youtu.be/iymAGd3O8QU

но есть нюанс...

Пролегомены к понятию «курение»

Финиковый Компот, 5, октябрь 2013.

Вышла статья нашего коллеги доктора Андрея Прокофьева про вред.

В статье обсуждается содержание понятия «вред», имеющего важное значение для нормативной этики и моральной оценки. Понятие используется для характеристики некоторых находящихся под запретом действий, а также для обозначения бедствен­ных положений другого человека (морального реципиента), требующих реакции моральных агентов. В современной этической мысли были предприняты попытки ответить на вопрос «Что такое вред?» и найти корректный алгоритм выявления вредоносных событий (случаев причинения вреда человеческими действиями или безличными факторами). Это привело к формированию трех основных подходов к пониманию вреда: 1) сравнительного темпорального, 2) сравнительного контр­фактического, 3) нонкомпаративистского. Первые два интерпретируют вред как уменьшение уровня благополучия реципиента, третий – как потерю реципиентом стандартных человеческих способностей или основных благ. Каждый из этих под­ходов сталкивается с ситуациями, в которых оценка действий или событий, возни­кающая на его основе, расходится с интуитивными моральными суждениями. Каж­дый пытается преодолеть эту трудность за счет частичных модификаций. Однако результаты трудно признать удовлетворительными. В связи с этим возникает пред­ложение отказаться от использования понятия «вред». Автор статьи демонстрирует невозможность такого отказа в силу глубокой укорененности нормативных разгра­ничений, связанных с вредом, в моральном опыте. В дополнение он высказывает предположение, что наличие разных (лишенных строгого единства) алгоритмов вы­явления вреда вполне соответствует роли нормативных критериев в процессе при­нятия морально значимых решений.