Конец истории

Недавно довелось побывать на встрече с японцем, который посвятил свою жизнь изучению Достоевского. Перед встречей я прочел его статью о рецепции «Идиота» японскими писателями и филологами. В частности, в статье указано, что некоторые авторы оценивают Мышкина как нигилиста. Эта идея показалась мне интересной и на встрече я попросил её разъяснить. В своем вопросе я также вспомнил о Мисиме, для которого нигилизм — это положительное явление, и предположил, что это может быть как-то связано с концепцией пустоты в дзен-буддизме.

Гость из Японии подтвердил мою догадку. Действительно, дзен-буддизм центрирован вокруг образа пустоты. В японском языке «небо» и «пустота» обозначаются одним и тем же словом. В самом общем виде эту позицию можно обозначить как отсутствие в мире какого-либо смысла.

Но (здесь уже идет моя интерпретация) если западного нигилиста эта идея приводит к тому, что «все дозволено», японец, напротив, смиряется: высший смысл может быть обретен только в посмертии (намеренно не пишу «в посмертном существовании», так как не уверен, что это можно назвать «существованием»). Следовательно, в этой жизни мы не можем даже надеяться на знание чего-нибудь окончательного, раз и навсегда данного. Остается только принимать текущее как должное. И прежде всего — нескончаемую смену этого самого «текущего».

После тезиса об отсутствии смысла японец неожиданно вышел на историософию, то есть на вопрос о смысле истории. Постмодернисты провозгласили «конец истории». Но ведь этот конец может быть достигнут только тогда, когда некоторый смысл уже свершился, реализовалась цель, к которой человечество шло тысячелетиями.

Нигилизм иначе воспринимает тезис о конце истории. Кончилась только та глава, которую мы называем всемирной, общечеловеческой, универсальной историей. В категории «человечество» больше нет никакого смысла. А дальше следует новая глава, или, вернее, собранье пестрых глав — ворох национальных историей. И тут, прямо как в романе Кортасара, каждый читатель волен самостоятельно определять, с какой главы он захочет начать свое чтение.

Благодарю за внимание к моему скромному труду

https://xn--r1a.website/rus_historia/7027

О падениях и взлетах

Жизнь толстовского отца Сергия во многом повторяет житие Антония Великого. Знатное происхождение, побег от мирской суеты, многолетнее пребывание в затворе, борьба с бесами сомнения, гордыни, похоти. Льва Николаевича, конечно, больше всего интересует похоть, борьбе с ней посвящена большая часть повествования. Противостояние это, как известно, заканчивается поражением отца Сергия. А вот как схожий сюжет из жизни Антония Великого описан в «Добротолюбии»:

Враг влагал нечистые помыслы, а св. Антоний отражал их молитвою; тот приводил в разжжение члены, а этот охлаждал их постом, бдением и всяким себя претруждением; тот принимал на себя ночью женские образы, всячески ухитряясь возбудить обольстительные влечения, а этот восторгался горе, и созерцанием тамошних красот, равно как живейшим сознанием благородства, какого сподобляется естество наше в Господе Иисусе Христе, развеивал обманчивую прелесть… Докучливость и безобразие нападений образовали наконец в борющемся отвращение ко всяким нечистым движениям и гнев на них с сильным раздражением, что лишило врага возможности приближаться к нему и даже издали как-нибудь искушать и тревожить его с этой стороны. Ибо чувства отвращения и ненависти к страстным движениям суть огненные стрелы, опаляющие врага.

Впрочем, истории, подобны истории св. Антония, едва ли способны мотивировать современного человека на борьбу со грехом. Современная культура приучила нас вере, что за любой победой скрывается длительная цепь поражений, а потому мы слабо верим в безоговорочные триумфы, подобные триумфу св. Антония. Его житие трудно соотнести с нашей собственной жизнью, исполненной падений, взлетов и вновь падений. Отец Сергий нам ближе, мы верим его истории, ведь его падение дает нам право быть снисходительными к себе. Не совладал с собой сегодня — что ж, ничего, не ты первый, не ты последний. В конце концов, его история просто льстит нашему малодушию: великий схимник — такой же грешник, как и мы: испытал соблазн — и поддался ему. А несокрушимость Антония Великого кажется чем-то из области мифологии. Это не более чем поучительные истории, таких людей не бывает, говорим мы, тем самым заранее оправдывая собственное падение, которое, быть может, и вовсе падением не является.

И хотя в этой диалектике греха и раскаяния есть своя правда, все же не оставляет чувство, что подобное попустительство ко греху относится скорее к ветхозаветному, а не новозаветному образу мысли. Возможно, одна из самых революционных идей, которую принес нам Христос, состоит в том, что грех рождается в помыслах, а не в делах:

Вы слышали, что сказано древним: "не прелюбодействуй". А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своём (Мф. 5:27—28).

Радикальные слова Христа означают, что борьба, которая разворачивается в области нематериальной, в области духа, мысли и воли, первична по отношению ко всякой материальной сфере, к поступку. Действительному падению, каким является совершенный грех, всегда предшествует падение сердца, его открытость соблазну. И реальная драма происходит именно там, в глубинах духа, а все, что мы можем засвидетельствовать своими глазами — не более чем рябь на воде. Конечно, в сердце Антония Великого, равно как и любого другого подвижника, присутствовали такие падения и такие взлеты, сближения со грехом и удаление от него, кои невозможно описать художественным словом. Читая об этой неведомой нам глубине духовной жизни, падение отца Сергия, при всем его блестящем художественному изображении, начинает казаться не более чем слезливой историей из бульварного романа.

Заметил, что многие из симпатизирующих американской атаке на Иран упирают на судьбы иранских христиан. Мол нельзя сочувствовать исламской диктатуре, в которой переход в христианство карается законом.

И я с этим согласен. В мире чуть более стабильном, справедливом и милосердном я бы желал Ирану иного режима. Но надо в реальности оставаться. Ближний Восток очень праздничный регион. А американские вторжения делают страны ещё более праздничными. Надеяться, что Иран благополучно вернётся в шахские времена, а не превратится в очередное ближневосточное fail state, боюсь, чрезмерно оптимистично.

Поэтому стабильный режим при котором христиан не вырезают всё ж предпочтительнее экспериментов с очередным «строительством правового государства на Ближнем востоке».

Ну и американские «крестоносцы» в лице главы Пентагона ничего кроме грустной улыбки не вызывают. Ибо вспоминают про «Deus Vult» почему-то только в связи с внешнеполитическими интересами Израиля.

С другой стороны, тейки про Иран как «государство победившей консервативной революции» тоже не впечатляют. Иранцев я видал в основном в Армении — они толпами атаковали супермаркеты, сметая всю алкашку. А девушки, едва перейдя границу, скидавши платки и бежали переодеваться в мини-юбки. И это массовое явление. Не стоит очаровываться консерватизмом, который для самих граждан представляется чем-то вроде коммунизма в позднем СССР.

Геополитические расклады комментировать не буду — этого и так полно.

Никита Рогозин — Радостопечалие

прими мою худую песнь

СЛУШАТЬ
———
вокал, вокализы (8) — Дарья Виардо
виолончель (1, 8) — Ваня Родин
баян (3, 5) — Александр Корюковец
вокализ, хор (1, 10) — Олег Крикун
бас (2, 3, 5) — Алёша Герман
синтезаторы, шумы, пэды (3, 4, 7, 9) — Gipnozer
партия ударных (9) — Михаил Енотов

сведение, мастеринг, запись ударных (1, 9) — Иван Грибоедов

обложка — Мария Нордэн

Вышла моя новая книга "Никто не умрет".

Молодой современный художник из либеральной среды уезжает волонтёром в зону СВО, попадает под удар беспилотника и пытается пробраться к своим через серую зону. Встречаясь со своими самыми потаёнными страхами и проходя через мистическую инициацию в русском поле, он вспоминает своё первое путешествие в ещё непризнанные, "пиратские" республики Донбасса эпохи Минских соглашений. Его потусторонним проводником становится легендарный ополченец Хвост.

Это небольшая повесть, написанная за осень 2025 года. У ополченца Хвоста есть прототип - он очень легко узнается для тех, кто его помнит.

Книга вышла в серии "Неороман" издательства КПД.

КУПИТЬ:

На сайте издательства АСТ: https://ast.ru/book/nikto-ne-umryet-897022/

В "Читай-Городе": https://www.chitai-gorod.ru/product/nikto-ne-umret-3143912

В "Буквоеде": https://www.bookvoed.ru/product/nikto-ne-umret-8783970

На Литресе: https://www.litres.ru/book/aleksandr-pelevin-14126942/nikto-ne-umret-73395268/

Знаешь, я сегодня все время думал о смерти. Ранняя смерть и долгая жизнь — это как пятьдесят шагов и сто шагов. Через пятьдесят лет и тебя тоже на этом свете не будет.

Таяма Катай. Тридцать лет в Токио

Хотим мы того или нет, но архитектурный облик нашей эпохи — первой половины XXI века, по которому нас будут изучать в учебниках будущего, уже определен, и он вот такой, удивительно безвкусный (как, вероятно, и все, или почти все, что рассчитано на массовое потребление).

К слову, новостройки уже нашли свое отражение в живописи. Вот, например, работа Александра Дашевского «Каркас дома». Висит в Эрарте.

Досужее наблюдение. Кажется, что самая модная нынче дисциплина - эта политическая теология. В широком смысле. Политическая теология пришла на смену постмодернистским толкам. В условных «московских гостиных» самым большим успехом пользуются те, кто может популярно пояснить за гностицизм, саббатианство и борьбу кшатриев и брахманов. Разговоры же о детерриториализации и симулякрах были незаметно списаны в утиль. So last season. Мода жестока. Сотни интеллектуалов могут остаться без трибун. Думаю, не за горами те времена, когда на смену книжкам издательства «Ad Marginem» в сумках студенток дизайнерских направлений Вышки придут книжки издательства «Владимир Даль».

Как тебе кажется, Симон? цари земные с кого берут пошлины или подати? с сынов ли своих, или с посторонних? (Мф. 17:25)

Это могло бы быть простым совпадением, но нет: во французском переводе Евангелия от Матфея на месте слова «посторонних» стоит «des étrangers». Так — в единственном числе — назван главный роман Альбера Камю: «L'Étranger».

Забавно, что в русских переводах не сразу был уловлен евангельский контекст. И дело тут не в СССР: первое переложение романа Камю на русский было осуществлено в 1966 году эмигрантом Георгием Адамовичем. Название было дано как «Незнакомец». А уже в 1968 Нора Галь определила верно: «Посторонний».

О чем идет речь в этом евангельском фрагменте? Сборщики налогов обращаются к Петру: а не намерен ли его Учитель пожертвовать две драхмы на храм, как того требует обычай или закон? Передав слова сборщиков Христу, Петр получает вполне ожидаемый ответ: разумеется, Сын Божий свободен от любых земных податей, подобно тому, как свободны от них царские дети. Тем самым Христос указывает не только на свое царственное достоинство, но и на то, что представители власти воспринимают его как чужака. А с чужаков и поныне в известных случаях спрос всегда больший, нежели со своих. Но «чтобы нам не соблазнить их», Иисус соглашается отдать кесарю кесарево и повелевает Петру выудить рыбу, во рту которой он найдет четыре драхмы.

Как можно соотнести этот евангельский эпизод с романом Камю? Здесь два пласта: политический и экзистенциальный. Политический очевиден: француз Мерсо — чужак в Алжире, государстве пускай и колонизированном Францией, но по существу все еще арабском. Чуждость требует от Мерсо соответствующего поведения. Интереснее экзистенциальный пласт. Здесь Мерсо оказывается уже «посторонним» по отношению к собственному французскому обществу: ему вменяют в вину то, что он как сын не вел себя подобающим образом, не плакал на похоронах матери. Прояви он чуть больше радения к неписанным правилам французской морали, соотечественники готовы были бы пренебречь законом и простить вину Мерсо, тем более, что вина эта касалась чужака, араба. Но нарушение общественной морали в конечном итоге карается строже, нежели нарушение закона.

Однако все это мы знаем и без обращение к Евангелию. Думаю, важнее здесь не то, как суд и общественность определяют судьбу Мерсо, но то, как Мерсо относится к процессу над собой. Герой покорно принимает ход вещей, хотя читатель ожидает от него бунта. Инаковость Мерсо, его чуждость всем мирским страстям и надеждам неожиданно примиряют героя именно с этим миром, понуждают его к согласию с кесаревым порядком, вынесшим ему смертный приговор. Возможно, дело в том, что подлинный источник наших страстей и амбиций — это ложно понятое трансцендентное, существование которого Мерсо вовсе отрицает?

Прокурор упоминает, что Мерсо ответил согласием на предложение сторожа выпить кофе у гроба матери. «Посторонний человек мог предложить кофе, но сын должен был отказаться, а не распивать кофе у гроба матери, давшей ему жизнь». Тут евангельское противопоставление «сына» и «постороннего» оказывается перевернуто: сыну вменяется в обязанность то, что прощается постороннему. Возможно, в этом и состоит главная вина Мерсо, подобная вине Христа: они нарушили весь мирской порядок со всеми определяющими его пропорциями; они — бунтовщики, которые отказались бунтовать, посторонние, которые ведут себя как сыны, и сыны, которые ведут себя как посторонние.

Или как писал Плеханов:

Когда мы говорим, что данная личность считает свою деятельность необходимым звеном в цепи необходимых событий, это значит, между прочим, что отсутствие свободы воли равносильно для нее совершенной неспособности к бездействию и что оно, это отсутствие свободы воли, отражается в ее сознании в виде невозможности поступать иначе, чем она поступает. Это именно то психологическое настроение, которое может быть выражено знаменитыми словами Лютера: "Hier stehe ich, ich kann nicht anders" ("На том стою, и не могу иначе"), и благодаря которому люди обнаруживают самую неукротимую энергию, совершают самые поразительные подвиги.

К вопросу о роли личности в истории, 1898

______

Признаюсь, я обычно считывал иной, пожалуй, более очевидный пафос «Постороннего»: Мерсо не только жертва переворота ролей в драме, он – неявленное лицо, в большей степени, безучастный зритель представления, разворачивающегося вокруг него. И посторонним, то есть, человеком со стороны по отношению к собственной жизни и – если масштабнее – к миру, он становится и до суда, и до смерти матери. В самом начале повести он уже явлен как предмет, движущийся по инерции. Собственно, экзистенциальное в тексте проявляется и через странное судопроизводство – пресловутый абсурд, и через глубокую онкологическую отчуждённость.

И ещё два любопытных момента. Во-первых, язык: тот, кто читал повесть, едва ли может сказать, что её язык безучастный, наоборот в нём встречается поистине внимание к деталям, неожиданное для безучастного человека. Впрочем, это требует отдельного рассмотрения.

Посторонний – тот, кто присутствует здесь, но сам не с этой стороны (в широком смысле). Может быть, пришелец, явившийся извне. Так откуда же Мерсо и где он?

Интересно. О детстве и взрослении православного человека, моего ровесника, в городе Киеве.

https://xn--r1a.website/kiev_anaxagoras/59

Был в конце прошлого года в Липецке. Там интернет не работал все три, ну ладно, два дня моего пребывания. Вообще, наглухо. И сотовая связь тоже с перебоями. О прифронтовых районах я уже не говорю. И никого из крупных каналов это не волновало. Но как отключили в Москве, так все. Скрежет зубов. Москва - не Россия.

Приоткрою студентам страшную тайну. Абсолютно все преподаватели считают своих студентов тупыми. Не индивидуально тупыми, а тупыми как класс, как общественный феномен. Студент по умолчанию беспросветно, страшно туп. Преподаватели только и делают, что жалуются на студентов. Так на гуманитарных специальностях, с технарями не общался. В особенности это касается молодых преподавателей, которые только-только начинают касаться чудес образовательного процесса.

Но есть и обратная сторона монеты. Вот эти же самые молодые преподаватели ещё пару лет назад были студентами. И, будучи студентами, они терпеть не могли своих преподавателей, считали их некомпетентными тупицами. В особенности их раздражало, когда преподаватели начинали причитать, какая же нынче тупая молодежь.

Вчерашние свободолюбивые студенты, стоит им обрести малую толику преподавательской власти, начинают воспроизводить тот же самый замшелый, старческий нарратив. Какой же вокруг тупой молодняк, как же никто не ценит их титанические усилия, и как низко ставят знание! А вот в их времена (двухгодовалой давности)… Иначе, как властью структур, это положение дел и не назовешь.

Ещё из откровений. В 20 лет я удивлялся: почему элементарные дела все вокруг выполняют вот так из рук вон плохо. Плохо пишут тексты, плохо проводят мероприятия, плохо организуют командную работу. Вот кабы мне дали какое-нибудь дело, вот тогда бы я… Потом это дело мне давали. И я делал его еще хуже, чем все остальные. С тех пор мне все нравится и я всем доволен.

Хороший человек пишет в личку, что не все преподаватели считают своих студентов тупыми. Исправляюсь: не все. «Скажи мне кто твой друг», что называется.