А что о нас подумают..?

Недавнее интервью Сергея Караганова Такеру Карлсону вызвало всполох подобных вопросов. «А что о нас подумают наши потенциальные единомышленники в Европе и США, белые христиане?». Дескать, они у себя на родине орду побороть не могут, а тут мы, оплот традиционных ценностей, сами же добровольно величаем себя ордой.

Удивительно, что и в противоположном лагере звучит тот же самый вопрос. Только красных евразийцев заботят не белые христиане, а глобальный Юг. «Что о нас подумают наши братья из Латинской Америки, Африки, Китая; люди, с которыми мы разделяем запрос на справедливость, общую веру в антиколониальное, коммунистическое будущее?».

Понятно, что выжить в глобальном мире без союзников невозможно. Но союзники - не равно друзья-товарищи. Кажется, мы уже давно проехали идеологический этап истории. Народы должны объединяться, да и всегда объединялись вокруг общих интересов, а не ценностей. И если мы будем в полной мере следовать своим интересам, то есть накапливать мощь - военную, экономическую, научную - нам будет совершенно безразлично, что о нас подумают белый христианин или черный коммунист. Потому что это уже будет в их интересах - считаться с нами, кем бы мы там себя не величали: Третьим Римом или Ордой.

У меня сложное отношение к евразийству. Я не готов огульно отрицать эту теорию и полагаю, что в ней есть свой смысл - скорее прагматический, нежели теоретический. Тем не менее, я определяю идентичность через культуру, а русская культура в своих высших проявлениях, безусловно, относится к европейской, а если быть точнее - христианской ойкумене. Однако если завравшийся европеец, давно предавший собственные идеалы, тем не меняя дерзает считать себя единственным носителем христианской идентичности, а мне как русскому готов лишь милостиво предложить место на обочине цивилизации, то я с радостью гаркну ему в лицо свою ордынскую тарабарщину, сверкну раскосыми глазам (тем паче, что кровь у меня татарская). Разумеется, то же самое верно и по отношению к разнообразным категориям «униженных и оскорбленных» народов, ради которых мы, по мысли коммунистов, должны на показную плеваться в сторону США. Ну не смешно ли? Необходимо воспитывать в себя самостоянье. Россия - это Россия.

https://youtu.be/JqrjH7Fm7ww?si=JQZrGRn5ea069ZuZ

Вышел!

Руководитель центра фундаментальной социологии НИУ ВШЭ, доктор социологических наук, кандидат философских наук Александр Филиппов рассказывает о причинах и возможных путях выхода из кризиса мирового правопорядка, о своей новой книге "Восстание Левиафана. Очерки о Томасе Гоббсе, политической философии и социальной теории", и даже немного об Игре Престолов. Приятного просмотра!

Ссылка на ВК:

https://vk.com/wall167860962_4107

Сегодня мне исполняется 32 года. Минувший год был очень хорошим. Слава Богу за все!

Если захочется поблагодарить за канал: 2202 2010 8561 5942 (Сбер).

Минутка цитат, автобиографических воспоминаний... и снова цитат

Очень точно в недавнем посте сказал ув. Никита Сюндюков:

"В день философии хочу поблагодарить Бога за то, что избавил меня от этого страшного удела — настоящая работа (выделено нами — В.А.) — и сохранил для нее, для философии. Иначе, мне кажется, я бы пропал. Спасибо".

Увы, вашего автора никто не уберег от "настоящей работы". А ведь еще где-то на третьем курсе обучения на юридическом факультете Санкт-Петербургского государственного университета нами всерьез допускался вариант с переводом на философский факультет.

Правда, уже к тому моменту нам был известен даосский принцип, известный в русском переводе как "У-Вэй", означающий "созерцательную пассивность" или "недеяние", и предпринимать какие-либо действия тогда представилось недостойным. И правильно. Тем не менее, тогда, в середине "нулевых", друзья и однокурсники, действительно, продолжали считать, что настоящая работа — это не метод Архипова.

Не менее любопытен, правда, и тот факт, что свою первую работу исследуемого рода (в Санкт-Петербургском адвокатском бюро "Егоров, Пугинский, Афанасьев и партнеры") автор нашел благодаря мотивации, обретенной благодаря известному рассказу о Фалесе Милетском, и — предмет гордости — это было осознанно.

Помнится, к концу обучения в магистратуре все уже где-то работали, в то время как ваш автор продолжал сидеть в библиотеке, ощущая себя при этом объектом профессионального остракизма. "Но если Фалес смог, то и мы тоже смогли бы, наверное?" — подумалось тогда. История известная, и уже приводилась на нашем канале. Правда, без подобающего контекста.

"О Фалесе имеется много легенд, но не думаю, чтобы о нем было что-нибудь известно, помимо тех фактов, которые я упоминал. Некоторые из этих историй изумительны, например, та, которую приводит Аристотель в своей “Политике” (1259а):

“Когда Фалеса попрекали его бедностью, так как-де занятия философией никакого барыша не приносят, то, рассказывают, Фалес, предвидя на основании астрономических данных богатый урожай оливок, еще до истечения зимы роздал накопленную им небольшую сумму денег в задаток владельцам всех маслобоен в Милете и на Хиосе; маслобойни Фалес законтрактовал дешево, так как никто с ним не конкурировал. Когда наступило время сбора оливок, начался внезапный спрос одновременно со стороны многих лиц на маслобойни. Фалес стал тогда отдавать на откуп законтрактованные им маслобойни за ту цену, за какую желал. Набрав таким образом много денег, Фалес доказал тем самым, что и философам при желании разбогатеть нетрудно, только не это дело составляет предмет их интересов".

Рассел Б. История западной философии. В 2-х томах. / пер. В.В. Целищева. – Москва: АСТ, 2021. — С. 29—30 (768 с.)

#методархипова #работа #юриспруденция #фалес

Ко дню рождения партия вручила миску риса и почетный френч.

Петербург!

5 февраля в пространстве Бенуа мы продолжим странствовать по миру досократической философии. На очереди — Ксенофан, Гераклит, Пифагор.

Аннотация: Гераклит — пожалуй, самый цитируемый древнегреческий философ. Его слова о реке, в которую нельзя войти дважды, прочно вошли в нашу повседневную речь. Кажется, что в мире Гераклита нет ничего постоянного, все поистине течет и все меняется. На лекции мы посмотрим на другого Гераклита — Гераклита-теолога, адепта вечного и неизменного единого. Попутно мы затронем фигуры современников Гераклита — поэта Ксенофана и математика-мистика Пифагора.

🎟️Билеты на лекцию (стоит 300₽): https://benua.timepad.ru/event/3650647/

Голод и мораль

Посчастливилось прочесть культовый роман Кнута Гамсуна «Голод» в поезде Москва-Петербург. Пять часов непрерывного чтения — редкая в наши дни роскошь, но кажется, что эту книгу следует читать именно так, иначе не схватишь требуемый темп. Если читать «Голод» произвольными кусочками, произойдет рассинхрон и формируемый автором опыт будет утерян: там, где голодание героя уже достигает апогея, читательское сознание еще будет пребывать в относительной «сытости».

Я очень люблю именно такой тип повествования. Идеальный роман — тот, в котором ничего не происходит, нет никаких событий, потому что существенное всегда разворачивается внутри сознания героя, а не извне. Драма человеческого мышления первична по отношению к драме жизни.

В «Голоде» особо трогает вопрос морального облика героя, его несокрушимости. Левые идеологи уверяют, что источник преступления — не сам человек и его нравственный характер, но всегда жизненные обстоятельства. Человек совершает преступления из голода, а не из собственной злой природы. Этот принцип возводится левыми в закономерность. Гамсун показывает, что нравственное поведение в корне своем совершенно независимо от жизненный условий. Даже пребывая в абсолютной агонии герой «Голода» не может допустить и мысли об обмане или краже. А когда эта идея все же пробивается сквозь оборону его нравственного сознания, он становится ненавистен сам себе — хотя было бы куда «естественнее» оправдать себя и направить накопленную ненависть на сытых и власть имущих, а не на собственную слабость.

Конечно, герой «Голода» — это уникум, сверхчеловек. Однако в отличие от ницшеанского типажа он не кичится своей нравственностью, не противопоставляет себя другим, «слабым». Для него сохранение нравственного достоинства есть нечто интуитивное, само собой разумеющееся, не требующее дополнительных рефлексий, хотя тот же Раскольников уже давно нанизал бы на эту интуицию социальную теорию о делении человечества на низших и высших личностей. Но Гамсуну нет дела до социальных теорий, мораль в «Голоде» не имеет социальных импликаций. Не желая пятнать себя обманом, герой прежде всего печется о собственном достоинстве, о бессмертии своей души, а не о благополучии ближнего.

Но все ли люди таковы? Все ли готовы следовать требованиям морали в самых жесточайших условиях? И действительно ли роман Гамсуна оспаривает пресловутую «теорию среды»? Нет, но Гамсуна и не волнует среда, не волнуют все, его волнует только он сам и его герой. Это отличает его от бесчисленного множества консерваторов, которые, кажется, больше озабочены ненавистью к несовершенствам других, нежели возделыванием себя.