«Мы подарим квартиру твоей сестренке, а тебе – нет. Ведь ты должен всего добиться сам. Мы в тебя верим, ты же пацан! А девочку бросит муж, куда ей одной с ребенком? Окей?» – спрашивает инстамать шестилетнего сына на камеру. Шестилетка неуверенно кивает, жалея маленькую сестру и ее еще меньшую воображаемую дочку.

В комментариях – восторг: женщины устали от «сыночек-корзиночек» – несамостоятельных омежек, инфантильных сычей, в существовании которых виноваты, конечно, их матери. И причина названа – чрезмерная любовь.

Только мы решили, что нужно любить детей безусловно (и желательно, одинаково), всячески их няшкать и баловать, как выяснилось, что не всех. Залюбливать мальчиков теперь нельзя, ведь тогда вырастут те самые «сыночки», против которых воюют девушки в соцсетях. Поэтому пацанам – спартанские ограничения, брутальный спорт, где бьют, и доисторическая педагогика, а девочкам – эстетичный мир будущей домохозяйки (очень богатой) из Avatar world.

Из чего же сделаны наши девчонки и мальчишки? Из того, как мы к ним относимся.

А может все-так любить детей не за то, кем они могли бы стать? И мужчин тоже.

Крестовый поход детей против РКН.

Поколение альфа отменяет запрет, от всей души протестует и показывает миллениалам (фу, терпилы!), что такое гражданское общество. Вижу, что многие сегодня пишут о детях в таком ключе.

Но давайте честно. Протестовать детям можно, потому что им разрешили. И только против запрета Роблокса. А против отмены любимого рэпера – уже нет, не говоря о более серьезных политических решениях. Мы ведь прекрасно помним, что случилось с детьми, которые высказывались на более острые темы, чем запрет игры, где можно создавать аватары в виде легочелов.

Так что считать, что если Роблокс вернут, это будет большая победа детей – то же самое, что сказать: «А могли бы и ножичком».

Не втягивайте детей в политику, помните, был такой тейк?

Между запойным чтением книг и запойным просмотром рилзов на ночь нет никакой разницы. Просто первое – общественно одобряемо. Чтение – довольно бесполезное занятие, которое маскируется под пользу. Это в разных формулировках писал в дневнике Лев Толстой, признаваясь, что чтением покрывает свою лень и прокрастинацию.

Признавайтесь, вы делаете так же. Я да.

За октябрь я прочитала 20 книг, среди которых были и очень большие романы (Донна Тартт, например). Психолог (ок, моя подруга Даша) сразу сказала, что звоночек тревожный: это избегание, эскапизм, страх жизни, ангедония, начало депрессии. Так что для меня скорее сработает аскеза на чтение. Аскеза на чтение. Звучит абсурдно, да?

На фото – улов с Нонфика, который буду читать очень медленно.

Все же понимают, что разом заставить ребенка не играть в любимую игру нельзя. Что будут делать родители? Качать детям впн. Упс! А сделать этого никак не получится, если у ребенка детский аккаунт. Таково ограничение не РКН, а Эппл стора. Давать мелкому свой телефон каждый день – напряжно. Какой выход?

Люди будут массово создавать детям взрослые аккаунты. Без всяких ограничений вообще. Никакого родительского контроля! Все сайты будут доступны! Да, и те, о которых вы подумали. И вашего разрешения никто больше не спросит. Потому что дети здесь власть!

Такое вот непредвиденное последствие запрета.

Всегда считала, что babushka – одно из немногих русских слов, вошедших в английский, как есть.

Другие вы знаете. Sputnik и pogrom, да.

Но Vanity fair в статье про Долину настойчиво повторяет «бабукшин схема». Так сразу и не поймешь, о чем они.

Получается, наши бабушки не так уж известны в мире. Даже Лариса Долина.

Увидела грустный тренд, в котором люди рассказывают, кем им приходится работать, пока они не могут реализоваться в том, чего хотят. И поняла, что это идеально описывает меня, да и очень многих журналистов в России 2025.

Поэтому вот моя история:

https://www.instagram.com/reel/DSHawfFiHVZ/?igsh=a212N3Z5ZGwxOHp2

Как изменилось кино за пару лет. Маратик и Зима – теперь герои сказки «Буратино».

Констатируем: любовь киношников к сказкам скоро сравнится с любовью Федора Бондарчука сниматься в ярких эпизодах. Здесь он, конечно, Карабас Барабас.

https://xn--r1a.website/artpicturesrus/6803

Имя убитого режиссера Роба Райнера почти не знают, но это был его выбор. Райнер – режиссер, которого не видно, как и его стилистических приемов. Зато его сцены – из тех, что всегда стоят перед глазами. Вспомним две самые сильные.

Сцена из ромкома «Когда Гарри встретил Салли», в которой милашка Мэг Райан симулирует оргазм. Прямо в кафе. Зрители в 1989 году не верили своим глазам, когда видели это на большом экране. Сцена кстати действительно похожа по структуре на оргазм: напряжение все нарастает, и на самом пике наступает быстрая разрядка. Ведь самый смешной момент – легендарная добивка, которую говорит мать самого Райнера: «Можно мне то же, что и ей?». Просто гениально.

Вторая сцена – с кувалдой в «Мизери». Говорю же, этот режиссер был невидим, поэтому мог снимать все. Сценарист Уильям Голдман до последнего настаивал, чтобы сцена была еще жестче, чтобы Энни, как в книге, отрубила писателю ступню. Голдман говорил, что вообще взялся за экранизацию исключительно из-за этой сцены, она потрясала и шокировала – и он был уверен, что со зрителем будет так же. Но Роб Райнер настоял, что сцену надо смягчить, и придумал кувалду вместо топора. До самой премьеры Голдман возмущался, что фильм уничтожен, ведь главная сцена – не сработает, как надо.

Он был не прав. Сказать, что эта сцена шокировала, когда я ее увидела, будет огромным преуменьшением.
Я нахер опизденела. И Роб Райнер точно знал, что это сработает так, как нужно.

Это снайперская точность – и есть настоящая режиссура, понимание, когда нужно что-то убрать, а когда можно врубать на полную. В
этом и необычайный талант, и опыт, и режиссерская скромность, и величие.

Покойся с миром, Роб. Мы точно будем помнить.

«В отличие от антидепрессантов, любовник ничего не стоит системе здравоохранения». Это реклама французского дейтингового приложения для замужних, от которой даже наши вив-ла-франс экспатки немного в шоке, а ведь его придумали женщины для женщин.

Как вам? «Быть верной двум мужчинам – быть вдвое более верной». Очень феминистично!

Конечно, я не моралистка, но в очередной раз поражаюсь, как изящно рыночек умеет переназначать смыслы. Еще вчера измена для женщин считалась главной личной катастрофой, а сегодня это форма заботы о себе, которая, на секунду, сравнивается с терапией.

Может, я чего-то не понимаю, но в чем смысл и прикол? Вот съела ты красную таблетку (или яблоко) и вроде как вышла из системы, но тут же оказываешься в другой, абсолютно добровольно.

Очень интересный, но такой грустный выпуск. Потому что ко мне на интервью пришел последний спикер старого, доброго нижнего ютуба – экномист Григорий Баженов. Надеюсь, эти два часа принесут вам столько же удовольствия, сколько и мне на записи.

Приятного просмотра!

https://youtu.be/z_Qijhpd8g0?si=dM7O1_OXthPNKx4r

Парадокс Нового года в том, что накануне праздника начинаешь думать о несбыточном – о похудении. Но сам Новый год всегда (всегда!) рушит мои планы. Чревоугодие – мой самый любимый из грехов, и я пока не придумала, как с ним бороться. И главное, зачем. Но в этом году я впервые обещаю сделать тазик пп-оливье с индейкой, потому что его рецептом поделилась шеф-повар Сильвена Роу. Такое мы пробуем.

Ну а чтобы фоточками готовки и другими радостями предновогодней суеты было приятнее делиться, Сильвена добавила меметичные стикеры.

Как и полагается перед любым важным событием – дети заболели. Как будто у них встроенный датчик на «вот-вот мероприятие». В итоге на новогоднюю премьеру «Морозко» мы не попали.

Но не успела дочка толком расстроиться, как я нашла ссылку на онлайн-премьеру. Не знаю, будут ли ещё трансляции, но, если честно, нам даже показалось, что так смотреть удобнее, чем из зала: с метром сорок все видно, не нужно толкаться в девятибалльных пробках и можно смотреть в пижамах с чаем и мандаринами.

Моей фанатке балета понравилось, что все партии и артисты подписаны: можно сравнить тех, кто из Стасика, с примой из Большого. Так что новогоднее настроение создано даже без Щелкунчика.

Слово этого года и новой интернет-эпохи – SLOP.

Как-то незаметно мы пришли к консенсусу: интернет – это теперь не что-то крутое, это бумерская информационная клоака, забитая цифровой грязью и ии-мусором, который мы почему-то продолжаем жрать ложками. Еще пару лет назад считалось, что мы сидим в соцсетях ради крутого контента, разнообразия и самовыражения, теперь иллюзий на этот счет нет. Мы таращимся в экраны до трех ночи, потому что не выносим тишины и хотим себя от нее отвлечь. И никакого выбора у нас нет – смотрим, что дают в режиме вечного автоплея.

В США такую деградацию соцсетей метко назвали enshittification – «дерьмофикацией». Но мне больше нравится руссифицированный вариант – заговнение. И это, конечно, скорее про нас, чем про интернет.

Файлы Эпштейна породили больше мемов, чем подлинного шока. И это страшно.

В эпоху #metoo истории насилия всегда имели форму исповеди. Женщины рассказывали немыслимо откровенные и страшные вещи, описывая случившееся словами, которые несовместимы с эфиром. От этого создавалось ощущение какой-то невозможной интимности, но именно она породила лавину признаний: другие почувствовали, что теперь так можно. И мир тут же им поверил. Потому что история всегда победит статистику, сухое решение суда или согласованный текст пиар-службы. Любой журналист это знает.

В случае Эпштейна нам дали архив с заблюренными фотками, заметками ФБР и протоколами. И теперь вместо того, чтобы испытывать тихий ужас, мы сами должны во всем этом копаться, тренируя в себе следовательскую внимательность и профессиональную отстраненность. И с каждым новым документом – не историей, а именно документом – притупляется чувство ужаса и страха, как будто мы читаем не о реальных людях, а о неизбежных издержках власти.

Эпштейн рутинизировал насилие, превратив извращения в систему, но разве мы делаем не то же самое?

Спокойно листаем файлы, сопоставляя факты и невольно задавая себе какие-то конченные вопросы: да с богачами давно все ясно, и все таки, кому все это выгодно? Ведь зачем-то слили именно сейчас? Ага, вот Трамп. А вот и Клинтон.

Мы привыкли к любым новостям. Все уже когда-то было. Все уже никого не поражает.

И теперь, сталкиваясь с самым кошмарным насилием, мы реагируем на него банальным комментарием.