Отвечая на вопросы:
а) надолго,
б) иранская модель
в) на десятилетия
г) аналог - Нагорный Карабах. Оба государства десятилетиями считали, что там фронт
д) сытая жизнь - и там, и там
е) нормальная - в кавычках
ж) гонка вооружений
з) не расцвет, не переход в "золотой миллиард", всё та же зыбкая, серая реальность, с реальными жертвами
и) народы будут обработаны национализмом, как дустом. Резкий рост русского национализма, которого раньше не было
к) никто не развалится
л) просто все будут медленно поедать друг друга
м) что не будет мешать хорошей жизни абсолютного большинства населения
н) не навсегда
о) все еще тысячу раз переменится
п) попробуйте для ясности смотреть на все это как на жизнь соперничающих популяций. Отстраниться от ненависти хотя бы на время. Представьте, что вам - то одна сторона, то другая - рассказывают о борьбе британцев и французов за острова Карибского моря. Они много раз переходили из рук в руки.
р) Или о борьбе турок и греков за Северный Кипр, никем не признанное государство. Эта борьба - с середины 1970-х годов.
Там гибли люди.
с)во всем этом нужно найти место - для своей неповторимой жизни, пробуя понимать, где - зло, где - добро, и оставаясь на стороне добра
т) это возможно сделать, только отстраняя в сторону воздействие любой пропаганды, пытаясь достать до самой жизни - на любой стороне
у) хуже всего - присоединяться к толпе - любой
ф) самый лучший образец достойного поведения в гражданских и национальных конфликтах, великолепный в любви и помощи кому угодно - Короленко. Все любили его - и красные, и белые, и зеленые, и русские, и украинцы, и евреи, и любые другие народы Российской империи. Он защищал всех - против всех.
х) в центре его защиты - право на существование и любовь
ц) его стоит перечитать, особенно его многотомный рассказ о своей жизни
ч) самое главное - ясное, незамутненное, системное мышление, располагающее знанием истории как борьбы за выживание и совместное существование крупных и малых человеческих популяций, неизменно сменяющих друг друга
ш) и еще знанием того, как устроены разные модели обществ, разные модели коллективного человеческого поведения -лучше холодно и беспристрастно
щ) внести во все это и жалость, и любовь
э) самое тщательное управление семейными рисками - они огромны в конфликтной зоне
ю) она включает в себя сегодня, по крайней мере, еще и всю Восточную Европу
я)быть всегда в пути и никогда не останавливаться. Это и - метафора, и - правда, ничего не поделаешь

Есть масса способов управлять самим собой в пути - и им придется учиться

Для моей книги "Потрясенные общества. Правила жизни в эпоху перемен" (2025)

Где найти вашу книгу? Любых авторов часто спрашивают об этом. Найти - просто. Заходите в Озон, Wildberries, Litres и т.п., забиваете имя автора в "Поиске" и видите сразу все его книги по всем возможным ценам.
Воскресные скидки в Озоне (обычно цены на треть выше):
"Потрясенные общества"(2025), 626 руб https://www.ozon.ru/product/potryasennye-obshchestva-pravila-zhizni-v-epohu-peremen-mirkin-yakov-moiseevich-1855684877/?at=mqtkljqllc01Z9ErHnXV9Jjt0KG5DQTOlzq4NF5kX293
"Деньги и знаменитости" (2025), 696 руб. https://www.ozon.ru/product/dengi-i-znamenitosti-vybiraem-lichnuyu-finansovuyu-model-mirkin-yakov-moiseevich-2794524759/?at=Eqtkx3jxxc1DzVmpcG6mB2vfqYrgo2cp1mpRoinzrozV&sh=vvJtGDeEUQ

1) Я принадлежу к двум "проклятым" народам.
Я -еврей, никогда не менял своей фамилии в советские времена, никогда не скрывал своей принадлежности к евреям, никогда не брал псевдонимов, всегда разделял и глубоко любил русскую и другие культуры, составляющие российский народ
2) Мои дети уже генетически принадлежат к двум "проклятым" народам.
3) Мои внуки принадлежат к трем "проклятым" народам и одному народу-изгнаннику
4) Я их всех люблю - они великолепные люди, не приемлющие ненависть. Они - люди любви. Они воспитаны в культуре гуманизма. Они воспитаны - и воспитываются - в национальных культурах и готовы приветствовать другие культуры.
У них с другими кульурами общее ядро - гуманизм.
5) Я ненавижу национализм, в какие бы формы он ни выливался. Я не приемлю "избранности" или"проклятий", я не приемлю "всегда", примененные к народам.
За этим кровь и слезы - в прошлом, настоящем и будущем
6) Я ненавижу досужие рассуждения, когда бросаются народами, кусками земли, на которых они проживают, их будущим, а, самое главное, готовы к чужим страданиям "до последнего человека"
Эту часть современной речи, которой стало много - ненавижу
7) Я ненавижу геополитику.
В сегодняшнем чтении она - зверская.
И люди, которые в ней рассуждают - имеют звериный вид. Они бросаются другими людьми, их жизнями
9) Я жду компромиссов, которые бы сохранили жизни людей и народов.
Я верю, я жду, что маятник снова качнется, что когда он дошел до края ненависти, он неизбежно пойдет в другую сторону.
Я верю, я жду, что вероятность этого гораздо больше, чем любой другой исход

В городе наши дома — просто терминалы. Отключат — ты уже почти не живешь. А если горожанину уйти на землю? Это возможно? Стал задавать эти вопросы Александр Билецкий (FB). Он второе десятилетие большой семьей, в большом праздничном доме, им же построенном, живет и кормится на земле. После МГУ (философский факультет) - взял и отделился

"Сколько земли нужно, чтобы прокормиться в таком-то составе семьи (столько-то взрослых, столько-то детей"? Какую часть годового "продовольственного бюджета это покрывает?"

Отличный вопрос. Если вы никогда не жили в частном секторе города или поселка, и тем более в деревне, то чем меньше у вас будет земли при переезде из города в деревню,- тем лучше.

То есть речь не идет о вопросе «курочки – огородик» для нужд своей семьи, речь - о том, чтобы переезжать в деревню с мыслей о том, что вот вы, такой умный и сильный, сможете там прокормиться.

Эта мысль - утопия. Сам рос в доме в частном секторе. С четырех лет на мне были все курочки, а с шести — кролики. Первых штук 30, вторых 50… Участвовал во всем, кроме забоя. Это хорошо, когда дом наполнен детьми и можно постепенно начинать занимать детей уходом за своими братьями-сестрами, а заодно огород, курочки, кролики… Не на продажу ( Это вас разорит!) а только что бы в доме было что-то свое. Но! Прокормиться - не получится.

Что пока еще прокармливает тех, тех кто занимается производством продуктов на селе ? Это на юге фермерские крупные зерновые и животноводческие хозяйства, надо иметь десятки и сотни гектар плодородной земли, работников, технику, скотину и технологии.

У горожанина который сегодня едет в нечерноземные тверские болота этого нет . И не стоит думать о больших кусках земли. Потеряете все силы на них - по восемь раз обкашивать за лето. Прежде всего подумайте, в чем Ваша сила?!

К примеру,- рядом со мной живет удивительно красивая и сильная женщина. Вырастила детей. Два раза в месяц ездит, читает лекции в город. На «удаленке» ,- репетитор. Это её основной источник заработка

Есть небольшой умный огород под сеном, есть теплица, есть четыре козы и козел потрясающе красивой аннинской породы, есть курочки. Сено из-под коз идет на умный огород в качестве мульчи.

Кроме того, Мария делает удивительно красивые работы из дерева, проволоки, ракушек… И это работает, позволяя прокормиться без ренты от сдачи городской квартиры в аренду.

Но, в любом случае количество земли не главное. Главное — расположение вашего дома, удаленность от города и тех благ (школа, больница, работа и пр…) которые вам все же необходимы. Для себя, изначально понимая, что буду заниматься ремесленным проектом, связанным с большим посещением людей с детьми, выбор делал не в части земли (сколько ее), а про возможность на ней сделать удобную мастерскую и терем для общения с близкими по духу людьми.

У меня 15 соток и вполне мне их хватает.

- Получается, что в Нечерноземье без города — никак? Должен быть заработок в городе?

- Я знаю в Нечерноземье заработок без города, но только в крепких староверческих больших семьях, в которых сохранен уклад жизни на земле. Такие есть. Но городским взять такую планку нет никакого шанса. Там 24 / 7 круглый год, коровы, мед, разнотравие. заповедные места севера Нижнего Новгорода и Пермского края. У меня полно там друзей, но среди них ни одного горожанина нет.

Вот у меня участок 15 соток, дом на дровяном отоплении, - 80 тыс. руб. в год, 230 тыс. руб. — только свет и тепло. Сколько мне надо пропахать земли, чтобы вырастить картошки и моркови на эту сумму? У меня десятки успешных, так и не успешных историй. И нет ни одной успешной, где бы горожане переехали на землю и смогли бы себя обеспечить. Сегодня будущее не за деревней, как местом товарного производства, а как за мастерскими на природе. Экологические проекты, оздоровительные, ремесленные, новые породы птиц, животных и пр., - это темы будущего.

- Но эти проекты не для всех. Проблему — как уйти из города, как не быть терминалом в сложные времена — они не решают. Может ли быть своя генерация? Можно ли отделиться как-то значительно?

-Это отдельная тема. Если есть вопросы по способу жизни, как мы живем— задайте Александр Билецкий (FB), будем разговаривать

Перед новым 1835-м годом знаменитый цензор Александр Васильевич Никитенко, 30 с лишним лет, был посажен на гауптвахту на восемь дней первым лицом государства (Николаем I) по жалобе митрополита Серафима на то, что были пропущены в печать стихи Виктора Гюго, называвшиеся «Красавице». Он «умолял его как православного царя оградить церковь и веру от поруганий поэзии» (Никитенко. Дневник цензора). Вот эти стихи:

Красавице
Когда б я был царем всему земному миру,
Волшебница! Тогда б поверг я пред тобой
Все, все, что власть дает народному кумиру:
Державу, скипетр, трон, корону и порфиру,
За взор, за взгляд единый твой!
И если б богом был — селеньями святыми
Клянусь — я отдал бы прохладу райских струй
И сонмы ангелов с их песнями живыми,
Гармонию миров и власть мою над ними
За твой единый поцелуй!

По этому поводу Александр, тезка Пушкина (у них были натянутые отношения), заметил, что «следовало, может быть, вымарать слова: «бог» и «селеньями святыми» — тогда не за что было бы и придраться. Но с другой стороны, судя по тому, как у нас… обращаются с идеями, вряд ли и это спасло бы меня от гауптвахты».

Государь «вынужден был дать удовлетворение главе духовенства, причем публичное и гласное». Но было и приятное – «в институте я был встречен с шумными изъявлениями восторга. Мне передавали, что мои ученицы плакали, узнав о моем аресте». Уютным был этот плач, ибо речь шла о Екатерининском институте благородных девиц, томных и нежных.

Какой кипеж! По городу «быстро разнеслась весть о моем освобождении». Ему 30 лет! «И ко мне начали являться посетители».

За пару – тройку последних веков было немало двусмысленностей в отношениях частных лиц и государства. Но чтобы на гауптвахту – на новый год – первым лицом государства, по личной жалобе митрополита, за сонмы ангелов, которые должны быть отданы за поцелуй тебя?

А почему бы нет? Трудно удержать чиновничий аппарат умеренным – он должен создавать всё больше правил, всё больше осторожничать, особенно когда дело касается мира идей. Никто не знает, как они будут истолкованы и против кого направлены. - Прозевал! – как передавали, заметил государь, ознакомившись со стишками и выразив удовольствие тем, что цензор, т.е. Никитенко, не выразил своего возмущения и остался спокойным и нем, как рыба.

Бурной была жизнь Александра Васильевича! Крепостной, внук сапожника, сын писаря, наученный плести лапти (был этим горд), книжник с малолетства, смог невозможное благодаря своим талантам, – выучиться (спасибо благодетелям), получить вольную (в нем участвовали Жуковский и Рылеев), в 24 года закончить Санкт-Петербургский университет и пойти успешно - в госслужбе и профессуре. А потом – как отщелкивать. В 28 лет – цензор (высокая тогда должность) (1833 – 1848), 50 лет – академик (русский язык и словесность), конец карьеры – тайный советник (то же, что генерал-лейтенант). Добился выхода на вольную матери и брата, чему был очень счастлив. Знаком с царями, высшим светом, но, что важнее всего, свой, своя косточка в больших литературных кругах. Оставил тысячу свидетельств о «той» литературе и ее людях (Повесть о самом себе, Дневник цензора).

Но был у него скрытный, потаенный двойник – дневник, он велся десятки лет и вдруг внезапно был опубликован – конечно, дочкой, наследницей. Дети бывают беспощадны к тайнам родителей. Так что там за тайны в эпоху «Ревизора»? Признайтесь сами, не молчите, Александр Васильевич!

«Как могут они писать, когда им запрещено мыслить? …Основное начало нынешней политики очень просто: одно только то правление твердо, которое основано на страхе; один только тот народ спокоен, который не мыслит... Люди… с талантом принуждены жить только для себя. От этого характеристическая черта нашего времени – холодный, бездушный эгоизм. Другая черта – страсть к деньгам: всякий спешит захватить их побольше, зная, что это единственное средство к относительной независимости».

Так Вы, Александр Васильевич, из тех, кто себе на уме? Почему же Вы цензор? С какой стати? Ответ – недвусмыслен, он повторяется в дневниках много раз: «Самый обширный ум тот, который умеет применяться к тесноте своего положения и ясно видит все добро, которое может там сделать». Компромисс – царь мира, сделать все возможное там, где ты есть, без тебя будет гораздо хуже.

Дважды просился в отставку, в 3-й раз – всё бросил. В 1848 г. государю пришел донос «об ужасных идеях, будто бы господствующих в нашей литературе» из-за слабости цензуры. Был учрежден комитет «для выработки мер обуздания» русской литературы. «Панический страх овладел умами… Тайные доносы и шпионство еще более усложняли дело. Стали опасаться за каждый день свой, думая, что он может оказаться последним в кругу родных и друзей».

Вот и не стало цензора Никитенко. Ушел в отставку. А какой терпеливый был! 12 декабря 1842 г. В восьмом номере журнала «Сын отечества» за тот же год, в повести «Гувернантка» была дана сцена бала, в которой замечалось, что, «считая себя военным и, что еще лучше, кавалеристом, господин фельдъегерь имеет полное право думать, что он интересен, когда побрякивает шпорами и крутит усы, намазанные фиксатуаром, которого розовый запах приятно обдает и его самого и танцующую с ним даму».

На это всесильный Бенкендорф, «почтенного вида старик», сказал «кротким и тихим голосом»: «Государь очень огорчен... Он считает неприличным нападать на лица, принадлежащие его двору (фельдъегерь)… Он приказал арестовать вас на одну ночь». Никитенко отпустили пообедать, а затем свезли на гауптвахту, в подвал, где дали кровать, дежурный офицер отдал свою шинель, чтобы накрыться, и окружил «вниманием и заботливостью». Когда же на первой после ареста лекции студенты ему зарукоплескали и стали кричать: «Браво!», он им заметил: «Что вы, господа! Тише, тише!».

Человек компромисса. Человек, пытавшийся всю жизнь делать добро, ставивший добро и общественную пользу превыше всего. Человек, которого старались выбрать в цензоры самые знаменитые писатели. Государственный человек – и все же с болью в сердце. Острой болью.

Вот его записи последних лет жизни. «Главною мой целью было соглашение интересов государственных с общественными. Успехи часто не соответствовали моим… честным и бескорыстным намерениям. Но тут уже была не моя вина… а вот разве тех тревожных и быстро сменявшихся обстоятельств, среди которых вращались люди и вещи. Я никогда не был способен сделаться ни радикалом, ни ультраконсерватором». «Я, маленький, темненький человечек, утонул, как капля, в этом океане величия».

Не утонул. Истинный человек. Помним. Ценим. Думаем вместе.

Для моей книги "Потрясенные общества" (2025)
Очерк в "Неделе"

Был большой шутник. Язвителен, но остроумен; груб, но тонок и чуток; очень щедр, но расчетлив; злобен, но добр и чувствителен внутри; влюблен, но проклинал свою жену на каждом углу. Салтыков — Щедрин, давно не младенец - родился ровно 200 лет тому назад, либерал, но крепостник, ибо семья его когда-то владела тысячами крепостных и многие его деньги были из выкупных свидетельств от принадлежавших Салтыковым душ и поместий. Он вместе с братом по разделу имущества получил примерно 3000 мужских, женских и детских душ и 6100 десятин земли (6,6 тыс. га) в Ярославской губернии (1859) (С. Макашин. Салтыков-Щедрин).

А как там чиновник Салтыков? Одни парадоксы! На дворе — 1848 г., в Европе революции, Россия злится. За повесть в «Отечественных записках» (и вредный образ мыслей) титулярный советник (и ниспровергатель) Салтыков, 22-х лет, уволен из военного министерства, посажен на неделю на гауптвахту в Петербурге и, чуть не загремев в солдаты на Кавказ, отправлен в Вятку (служить, в ссылку, под надзор).

Там был 7 лет; чиновником особых поручений (следствия, обзоры по губернии); потом советником (новая ступень!); скучал, картежничал, был одинок (внутри), и «даже солонину и огурцы солил впрок», имея свой дом с обслугой в 5 чел (2 крепостных) (Макашин). Был прощен новым императором (Александр II) по хлопотам Натальи Николаевны Ланской, когда-то Пушкиной, и ее мужа, и убыл в Петербург, женившись в 30 лет на местной розе — Елизавете Аполлоновне (17 лет), бесприданнице, первой любви, дочери вице-губернатора.

«Я успел получить согласие девочки, о которой уже два года постоянно мечтаю» (письмо 3.05.1855, Макашин)! Вот повезло! Молод, здоров, женат, богат, впереди чудные годы (1855 -1856)! Амнистии, великому Освободителю Александру II нужны свежие люди! Ветер перемен толкает все выше!

2 года в МВД в Петербурге чиновником особых поручений (помощь пострадавшим в Крымскую войну, «исправление полиции»), и вот он уже — коллежский советник (Ваше высокоблагородие, чин полковника)! Ему всего 30. Был когда-то сослан? Властям все равно! Автор буйных «Губернских очерков» (вся Россия зачитывалась ими) мчится вице-губернатором в Рязань (1858)!

И там, конечно, ссорится. Всюду спорит, умник, грозный, с сиплым голосом, как труба. Кличка - «Вице-Робеспьер». Громит лихоимцев, вкалывает как каторжник по 12 часов в сутки. Свиреп, груб, нелюбим, но брат всем честным и дельным. Бьется за крепостных (они в аду). Образ жизни — не светский, разве что карты по вечерам. Девушке его, 2-й или 3-й даме губернии, скучно.

Перегрызся с рязанским губернатором («сквернейшим»!) и убыл таким же «вице-» в Тверь (1860). Там всех, орудуя палкой и словом, принуждал к порядку, пока вдруг не уволился, через 1,5 года, нечаянно отправив в Сибирь хорошего человека. К тому же (причина №2) утратил любовь начальства на самом верху («убрался бы, наконец!»). Слишком три «С» - Своеволен, Своенравен и Склонен исподтишка потрясать «основы» (в оппозиции)!

Что дальше? В 42 года — пенсионер (за вредность, наверное), 1000 руб. пенсия, 2 млн. руб «по-нашему», здоров, действительный статский советник (равен контр-адмиралу) (1862). Куда деться с красавицей женой?

Исправлять человечество! Шутить и сочинять! Рулить журналами! Вооружать Российскую империю (1/6 земной суши) знанием того, что государство — сфинкс и пирамида! Чиновничество — носы и морды. Дворянство — зверье, клоуны, лепехи. Священники — попы. Частники — чумазые и хищники. В больших и малых городах — глуповцы. В детских — детки плачут, тирания. И по всей окружности — мир порки.

А кто герой империи! Кто выше всех? Кто терпит муки, будучи невинным? Народ. Простолюдин. «Он верит, что в мире есть нечто высшее, нежели дикий произвол, которому он от рождения отдан в жертву по воле рокового, ничем не объяснимого колдовства; что есть в мире Правда и что в недрах ее кроется Чудо, которое придет к нему на помощь и изведет его из тьмы. Пускай… вериги рабства с каждым часом все глубже и глубже впиваются в его изможденное тело,— он верит, что злосчастие его не бессрочно и что наступит минута, когда Правда осияет его, наравне с другими алчущими и жаждущими» (Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина). Правда, для этого сначала нужно умереть.

Был С.-Щ. поразительно открыт. Испытываешь муки? Расскажи всем! У тебя есть тайны? Гони их на письменный стол! У него была Галатея, женился на девочке, Елизавете Аполлоновне, 13 лет разницы, большая любовь, решил ее образовать, курс истории сочинил, книжки к ней в дом таскал. Бесприданница, но — звезды, ночи, первые восторги! Прекрасна в формах — что еще сказать? Оказалась «дура» — так звал ее публично. Она же осведомлялась – когда же он умрет? Любительница конногвардейцев, Парижа, приемов (светских), пышности и магазинов.

При том мать 2-х детей, переписчица его текстов (крайне неразборчивых), предмет любви до гроба и ненависти (без меры). Вот предсмертная записка сыну: «Милый Костя, так как я каждый день могу умереть, то вот тебе мой завет: люби мать и береги ее; внушай то же и сестре» (Макашин). Они ее и сберегли. А он оставил семье капитал в 300 тыс. руб. (350 — 400 млн нынешних рублей). Не бессребреник, создал тысячью трудов.

Свою «love story» он выложил в «Пошехонской старине». И кое-что еще! Чем горше жизнь, тем больше вещества для книг!Шабаш крепостников? Я там был! Все видел, все слышал! Всем покажу! Тюрьма моей родительской семьи? Изображу! Вон тот — такой — сякой? Годится на портрет! Разэтакий? Моя звезда! Когда живых еще, теплых, все понимающих людей он ставил в прототипы, что чувствовали они? Какими бы они ни были и что бы они ни совершали, в истории им предназначалось остаться грязью, ибо других свидетельств их существования просто нет. Он, кажется, нуждался в них, нуждался в несчастьях, нуждался в ужасах, потому что именно из них мог готовить свои на всю Россию известные блюда. Машина, перемалывающая мерзости в букеты! И ведь, действительно, великий! Читать его — значит наслаждаться.

Был, как дитя, беспомощен в помещичьем хозяйстве! Взял Витенево, имение под Москвой, 680 десятин (740 га)! Сплошной обман, потери год за годом, продал с убытком. Взял имение №2, Лебяжье (на Финском заливе), 163 десятины (около 180 га) — сочинять, быть в отдохновении! Не справился, слишком велико, холодно и сыро. Не ПОМЕЩИК! Продал и его — тоже в убыток. Люди, берите только то, что вам по зубам! Таким, как я, нужны дачка и прудик с садиком! Читайте, как я страдал в «Убежище Монрепо» (фр.: «мой покой», «мой отдых»), и станет мудры! Меня там чуть не замучили!

Привычка публично сечь самого себя никогда не оставляла его. Вот его прощальная исповедь: «В смысле общественного влияния — полная неизвестность; в смысле личной жизни — оброшенность, пренебрежение, почти поругание» (Салтыков-Щедрин. Имярек). «Жизнь его была заурядная, серая… Он был писатель по природе… но ничего выдающегося не произвел». Зачем он так себя? «Имярек умирает… Только очень немногие продолжают видеть в Имяреке человека, более нежели когда-либо нуждающегося в сочувствии. Но и у этих немногих — дела… Он один, Имярек», с «целой энциклопедией самых жгучих болей».

А что под чертой жизни? «Разрозненность и отсутствие живого дела».

Мы знаем, что это не так. Вы, Михаил Евграфович — лучший в мире насмешник над идиотами. Мы Вас очень любим. Но скажите, как жить? Смех Вашим смехом, но что в остатке? О чем мечтать?

О чем? «Свобода, развитие и справедливость»! «Добро, истина, красота, любовь»! Пусть мысль будет «на стезе правды»! (Салтыков-Щедрин. Имярек). Жить — по Евангелию. Оно - «животворный луч». Через него себя и других сознаешь человеком, не «людскими особями» (Пошехонская старина). «Люби ближнего как самого себя…Мы должны стремиться к ближнему на помощь, не рассчитывая... мы должны защитить его от невзгод, хотя бы невзгода угрожала поглотить нас самих; мы должны предстательствовать за него перед сильными мира, должны идти за него в бой» (Салтыков-Щедрин. Сказки).

Что сказать? Чудесный, но ужасный человек. Очень сложный. Ему 200 лет. Выворотил себя для нас наизнанку. У него не было хэппи-эндов. Хорошо бы нам жить счастливей, чем он жил. Хорошо бы так жить, как он хотел. Хорошо бы сделать столько, сколько он смог. И еще — хорошо бы устроить такой порядок вещей, при котором никто и никогда не мог бы повторять вслед за ним, что справедливости и любви нужно ждать всю жизнь, пока не уйдешь.

Это мой новый очерк в "Неделе"

Буду рад встретиться с Вами в пятницу, 30 января, 19.00 (мск) https://www.finversia.ru/live-calendar/dengi-znamenitostei-istoriya-3-ya-dolgi-pushkina-i-sposoby-vyzhit-goncharovoi-3156

Не попадайте в Большую Историю! А если попали, таков уж характер, плывите достойно, не отнимая - давая. Легко сказать - но жизнь все равно заставит или плакать, или смеяться, а бывает - все вместе.
А события могут развернуться самым неожиданным образом. Большой балерине Матильде Кшесинской - все ее знают - 26 февраля 1917 года по старому стилю позвонили «сверху» и предупредили, что в Петербурге положение «очень серьезное и чтобы я спаса­ла, что могла, из своего дома, пока есть еще время» (здесь и далее - «Воспоминания»).

И 26 февраля начался ее личный «революционный финансовый менеджмент».

«Когда я взглянула вокруг себя на все, что было у меня драгоценного в доме, то не знала, что взять, куда везти и на чем, когда кругом уже бушует море. Мои крупные бриллиантовые вещи я дома не держала, они хра­нились у Фаберже, а дома я держала лишь мелкие вещи, ко­торых было невероятное количество, не говоря уж о столовом серебре и обо всем другом, что было в доме».

Что делать? Все драгоценности и «все, что попадалось под руку» - немедленно в ручной саквояж. Состояние- полной боевой готовности.
27 февраля - выстрелы уже рядом с домом. «Стало ясно, что надо во что бы то ни стало как можно скорее покинуть дом, пока толпа не ворвется в него. Я надела самое скромное из своих меховых вещей, чтобы быть менее заметной — черное бархатное пальто, обшитое «шиншилла»,—
и на голову накинула платок».
Чуть не случилось ужасное - «я чуть было не забыла своего люби­мого фоксика Джиби, который смотрел на меня огромными глазами, полными ужаса».
Поздний вечер. Конец февраля. «Мы все бросились бежать из дома — но куда?».
Вспомнила, к знакомому артисту, он спрячет. И да - пустил, спрятал, дал убежище и ей, и сыну.
Запомним - это не приключение, это метания растерянной женщины, которую все знают, все могут ненавидеть, с маленьким сыном от великого князя, с ним за руку, в чёрном густом вечере февраля, когда начинается безвластие, уличная толпа уже царствует в Петербурге и все может случиться. И с саквояжем с драгоценностями на миллионы. А пара спутников, знакомых(они были с ней) - не спасут.

Между тем Петербургом овладел психоз. Город был в абсолютной уверенности, что на крышах - везде, многих - установлены пулемёты, что город усыпан на вершинах домов полицейскими, стреляющими в уличные толпы, подбивающими людей, как птиц».

Между тем, квартира, где спряталась Матильда Феликсовна (ей 45 лет) с сыном (ему 14 лет), «находилась на пятом этаже, на самом верху дома, три дня мы провели... не раздеваясь. Поминут­но врывалась толпа вооруженных солдат, которые через квар­тиру.... вылезали на крышу дома в поисках пулеметов...». Они не «подозревали, кто я такая, а то судьба моя и моего сына была бы печальная”.

«С окон квартиры пришлось убрать все крупные вещи, которые с улицы толпа принимала за пу­леметы и угрожала открыть огонь по окнам». А жили они так - сидели днями в проходном коридоре, без окон, чтобы не попасть под «шальную пулю».

Время, между тем, шло с необыкновенной быстротой. Дом сразу заняли. «Все, птичка улетела...». И, как пишет хозяйка, а, точнее, сердцем кричит, был «занят какой-то бандой» и «все они обильно пили мое шампанское». Помним, конечно, что не дом, а особняк, из «роскошных», северный модерн,можем позлорадствовать, а, собственно говоря, ведь это тоже дом, и у каждого из нас есть дом, и как мы будем сходить с ума, если его взяли - и отняли.

День 1 марта 1917 года, блуждания продолжаются. Ушла жить к брату, на Литейный (холодно, дрожу), ждёт обысков, арестов, вот- вот грузовик «остановится около нашего дома», начались «кровавые ужасы революции», страхи и рыдания - и вот новая весть: ее дом грабят.

Тут женщина, домашняя женщина, свой дом сделавшая, выстрадавшая его с каждым гвоздем и кирпичом, пусть даже он надутый особняк, должна сойти с ума. Так и случилось.

Началась разведка. Осторожные рейды в дом (нет, не она лично, там солдаты с винтовками «разнузданного вида», узнают) и - вдруг счастье - гора ящиков, вывезенных городской милицией, обнаружилась в петроградском«Градоначальстве»
.
«Новый Градоначальник любезно принял в своем кабинете, внимательно выслушал, а потом, открыв ящик своего письменного стола, вынул оттуда мой золотой венок, подарок балетоманов».

Вперёд - новый шаг «революционного финансового менеджмента»! Золотой веночек и ящики с серебром власти вернули. И она - должны же быть незыблемые, гранитные здания банков, непоколебимые - сдаёт все это хозяйство под квитанции в надежные руки банкиров.

Золотой веночек - на хранение в Общество Взаимного Кредита, а одиннадцать ящиков - в крупнейший Азовско-Донской банк, один из столпов российских финансов. Директор его был «большой друг и сосед по имению в Стрельне”.

Где эти банки? Куда они спрятались? Большевики, когда взяли власть, немедленно национализировали банки, вскрыли сейфы, взяли все, что было, реквизировали, отняли. Ушло в небытие Общество взаимного кредита, рассыпался в прах великий Азовско-Донской банк, нет их!

Директор Азовского, встретив ее в эмиграции, сказал, что «мои ящики так хорошо запрятаны что их никогда не найдут». А что? Где-то таятся в современном Петербурге? Нашли ведь огромный серебряный клад Юсуповых, те же по сути ящики. Так что всем желающим - ищите и обрящете!

Самое ценное, хранимое раньше у Фаберже, «я сдала на хранение в Казенную Ссудную Казну на Фонтанке, N74». Драгоценности - на миллионы рублей. А в ответ - квиточек, бумажка. Год - и не стало никакой казны. Ликвидирована большевиками.

Так что каждый желающий может нынче подойти на Фонтанку, номер 74, в Петербурге, потрогать старые стены и сказать себе: «А вот здесь закончились все яхонты - бриллианты, все сумасшедшие подношения, все золотые веночки и алмазные венцы, все, что заработано неутомимостью, любовью, тысячами фуэте, просто яркостью редкой женщины».

Таким был конец «революционного финансового менеджмента» - бумажный. Нет камней, нет драгоценных вещиц Фаберже - есть расписки, квитанции, квиточки, бережно хранимые в Париже, почти до 100 ее лет: «А вдруг?”.

«Мы все выехали совершенно нищими, потеряв в России все, что имели». Ну, не такой это был ужас, и ее ждала собственная вилла на Лазурном берегу, которую она тут же заложила, потом вдруг мужу отстегнулись в наследство драгоценности (много их бродило тогда по Европе из России). А на самом деле, она, как честная трудовая женщина, открыла в Париже балетную школу и трудилась в ней, как пчела, всю жизнь, зарабатывая на пропитание.

Что сказать? Можно злорадствовать - так им и надо, и правильно их раздраконили в Октябре! Долой Кшесинских! А можно просто полюбопытствовать или пройти мимо - ну да! Ну и что?

А на самом деле - просто сильная женщина. Выкрутилась, выжила, вытащила мужа и сына. Может быть, вы не сможете основать балетную школу, и никогда в жизни не исполните ни одно фуэте. Все равно вы что-то сделаете, придумаете обязательно! Стоит лишь сказать себе: «Я думаю, я выкручусь, я умею, у меня есть все для этого, я отстроюсь в самых сложных жизненных обстоятельствах, даже если буду терять, терять, терять!»

Из моей книги "Деньги и знаменитости"

Заповеди нищего
1) Требовать (или просить, как это бывает) у государства, что можешь и где можешь, если можешь и имеешь хотя бы какое-то право.
А если нет права, то его нужно придумать самому.
Письмо крупному чиновнику (1920): «Дорогой… Умоляю Вас, будьте тем… каким мы Вас все знаем, и спасите меня. Дело идет именно о спасении больного и переутомленного труженика. За все эти годы я не имел ни одного дня отдыха.
Черт возьми, Чуковские на улице не валяются, и правительство обязано дать мне возможность хоть месяц вздохнуть свободно!
Весь Ваш Чуковский».1

К этому письму было приложено свирепое послание:
«В Наркомпрос… Писателя Чуковского… Заявление
Никто во всем Петербурге не нуждается больше меня. У меня четверо детей. Младшая дочь — грудной младенец. Наркомпрос обязан мне помочь и — немедленно, если он не желает, чтобы писатели подыхали от голоду. До сих пор я никогда никуда не обращался за помощью. Я наивно полагал, что в России можно прожить литературой. Я работал за десятерых: читал сотни лекций, печатал книги, брошюры, стихи для детей, — и вот в результате голод.
Я не желаю быть инвалидом. Я требую, чтобы мне дали возможность писать. Не об отдыхе я мечтаю, а о работе. Дайте мне возможность уехать с семьей на дачу—и я не оторвусь от письменного стола.

Я заканчиваю книгу об Александре Блоке, — готовлю 5-е издание Уолта Уитмена, — пишу историко-литературный комментарий к «Бесам» Достоевского, — перевожу американского писателя О. Henry (Генри) и требую, чтобы мне помогли. А. Луначарский отнесся к моему делу сочувственно…, — а я все же голодаю и трачу свои силы не на писанину, а черт знает на что! Мне это надоело.

Помощь должна быть немедленной и не мизерной. Нельзя человеку, у которого такая огромная семья, выдавать пособие в 10–15 рублей.
Так или иначе
Жду немедленного ответа».2

Раз они не умерли от голода, значит, заявление имело какой-то смысл. Надеемся на это.

2) Быть вездесущим.

1920, 2 января. «Жизнь моя стала фантастическая. Так как ни писания, ни заседания никаких средств к жизни не дают, я сделался перипатетиком: бегаю по комиссарам и ловлю паек. Иногда мне из милости подарят селедку, коробку спичек, фунт хлеба — я не ощущаю никакого унижения, и всегда с радостью — как самец в гнездо — бегу на Манежный, к птенцам, неся на плече добычу».3

А где и к кому он бегал?

3) Знать всех, иметь связи. Всё, что можно взять бесплатно - достать

1920, 2 января. «Источники пропитания у меня такие: Каплун, Пучков, Горохр и т. д. Начну с Каплуна. Это приятный — с деликатными манерами — тихим голосом, ленивыми жестами — молодой сановник. Склонен к полноте, к брюшку, к хорошей барской жизни. Обитает в покоях министра Сазонова. У него имеется сытый породистый пес, который ступает по коврам походкой своего хозяина. Со мной Каплун говорит милостиво, благоволительно. У его дверей сидит барышня — секретарша, типичная комиссариатская тварь: тупая, самомнительная, но под стать принципалу: с тем же тяготением к барству, шику... Ногти у нее лощеные, на столе цветы, шубка с мягким ласковым большим воротником, и говорит она так: — Представьте, какой ужас, — моя портниха...».4

Борис Каплун – член коллегии отдела управления Петросовета, в это время – фактический муж Ольги Спесивцевой, прима-балерины, покровитель (видимо, так нужно его называть) многих людей искусства. «Каплун прислал дрова, но мокрые, огромные – нет пилы перепилить».5

Анатолий Пучков – поэт, футурист, зам. комиссара продовольствия Петрограда. 3 января 1920 г. к нему прибыл с санями Чуковский. «Мы пошли за обещанной провизией к Пучкову. Я прострадал в коридоре три часа и никакой провизии не получил: кооператив заперт».6

А кто такой страшный Горохр? Это – Театр Городской охраны, Клуб милиционеров.7 «Холод в театре звериный… Я сказал, что хочу просвещать милиционеров (и вправду хочу). Мне сказали: не беспокойтесь – жалованье вы будете получать с завтрашнего дня – а просвещать не торопитесь, и когда я сказал, что действительно, на самом деле хочу давать уроки и вообще работать – на меня воззрились с изумлением».8

4) Зарабатывать всем, что умеешь, где угодно и когда угодно, день за днем, с утра до вечера, на бегу, без передышки, сколько сможешь и не сможешь

1920 г. 1 апреля. День рождения отца семейства. «Пили чай с дивным пирогом: изюм, корица, миндалин. Вычисляли: изюм — из Студии, корица — из Горохра, патока — из Балтфлота и т. д. Словом, для того, чтобы испечь раз в год пирог, нужно служить в пяти учреждениях».9

Это значит – проекты Горького («Всемирная литература» (переводы, статьи, книги), «Дом искусств» (лекции), и тысяча – всего в учреждениях. Они – кормят. Бег – кормит.

1920. 8 февраля. «Моя неделя слагается теперь так. В понедельник лекция в Балтфлоте, во вторник — заседание с Горьким по секции картин, заседание по «Всемирной Литературе», лекция в Горохре; в среду лекция в Пролеткульте, в четверг — вечеринка в Студии, в пятницу — заседание по Секции картин, по «Всемирной Литературе», по лекции в Доме Искусств».10

Беги, без передышки, ищи – деньги, продовольствие, топливо.

1920. 20 марта. «После заседания я (бегом, бегом) на Васильевский Остров на 11 линию — в Морской корпус — там прочитал лекцию — и (бегом, бегом) назад — черт знает какую даль! Просветители из-под палки! Из-за пайка! О, если бы дали мне месяц — хоть раз за всю мою жизнь — просто сесть и написать то, что мне дорого, то, что я думаю!.. Завтра — в Доме Искусств. Послезавтра — в Управлении Советов, Каплунам. О! О! О! О!».11

5) Менять и продавать все, что можно

Обмен! На хлеб и топливо.
Сын Чуковского: «В 1920 году… отцу, единственному нашему кормильцу, решительно нечем было кормить нас в голодном Петрограде. Оставался только один выход — уехать в деревню и жить там, меняя вещи на продукты.

Беда заключалась в том, что никаких вещей у нас не было. К двадцать первому году мы уже все обносились до предела. Но отец нашел выход — с запиской от знакомых работников Петросовета он обратился на один из петроградских металлургических заводов и получил там мешок гвоздей и четыре стальные косы.

Мешок с гвоздями притащил домой на спине я, — никогда в жизни мне не приходилось тащить ничего более тяжелого. Это было богатство — деревня погибала без гвоздей и кос. В Холомках мешок гвоздей и четыре косы мы обменяли на четыре мешка ржи. И жили там, пока не съели эту рожь, — до середины октября».18

6) Организатор побед. Не жди чей-то помощи. Помоги себе сам

Он стал одним из зачинателей «колонии» от «Дома искусств» (для литераторов и художников) в бывшем имении князей Гагариных (Холомки, Псковская губерния). Проще говоря, спасайся кто может в деревне от петроградского голода.

Конец июня 1921 г. «У нас (т. е. у «Дома Искусств») действительно есть богатейшее имение. Когда я хлопотал о нем в Москве и Пскове, я и не знал, как оно превосходно. Это золотое дно. Но — нет денег, нет прислуги — т. е. нет пустяков, которые необходимы во что бы то ни стало.

Есть свое поле, свой огород, свой сад, есть мельница, есть дом в 40 комнат (из них я отделал для жилья уже 14) — здесь можно жить, как в раю. Но покуда здесь нет прислуги, здесь ад. Я лично сам пилил дрова, таскал воду, бегал в деревню за 4 1/2 версты менять свои штаны на муку — и все это оттого, что так гнусно поставлена хозяйственная часть. Ее совсем нет…

С 1-го июля сытость гарантирована. Я достал лошадей — таким образом, есть постоянная связь с городом, а в городе на рынке за деньги можно достать масло, яйца, творог… У Кузьмина легко достать на колонию около миллиона рублей…

Непременно приезжайте Вы: здесь парк, река, великолепный воздух; если захватите с собой (для мены) фунтов 10 соли, несколько фунтов селедок, табаку — можно иметь и баранину, и свинину, и все что угодно. Сахару здесь нет. Но овощи, яблоки, хлеб, персики, молоко — в огромном количестве. Я здесь с огромной семьей, больной, без копейки денег и то не голодаю: мука, овсянка, свинина у меня уже есть.
Ваш Чуковский».19

Так он выжил.
И выжила вся его семья.

Из моей книги "Деньги и знаменитости"

Буду рад с Вами встретиться сегодня в 19.00 (мск), История-3, "Деньги Пушкина / Наталья Гончарова: Как выкормить 4-х детей" или "Сказки на ночь"
https://www.finversia.ru/live-calendar/dengi-znamenitostei-istoriya-3-ya-dolgi-pushkina-i-sposoby-vyzhit-goncharovoi-3156