Буду сегодня здесь, у Армена Гаспаряна, в 12.00. Обсудим Волынскую резню, за которую Украина не хочет каяться. И многое другое. Присоединяйтесь.

Так - так. Интересно. С этого места, папа Лизы Песковой, пожалуйста подробнее. То есть цель спецоперации - оставить при своём бабле и креслах кровавого клоуна, придурка Арестовича и всю компанию, так? И пусть дальше продолжают. Так? Папа выдал им таким образом гарантии от «партии миротворцев», состоящей из него, Абрамовича и ещё кое кого?

Невероятно интересно.

Пожалуйста, сделайте так, чтобы папа замолк. Любой ценой. Платите ему за молчание. Ибо ещё несколько таких заявлений и …

❗️Мне кажется, что всё это отдаёт анекдотом, вся та история с обломками ракеты в Польше. Если бы, конечно, не было трагедии, все-таки погибли люди. Но в том-то все и дело, что сегодня Волынская резная и 80 тысяч человек, которые погибли, это страшнее, чем Львовский погром. <…> Сегодня эта историческая память становится инструментом в политической борьбе.

Борис Якеменко, историк, политолог в эфире Соловьёв Live.

Прочел текст украинского гимна. И нынешний и исходный.

Очень характерные тексты. Присмотримся.

«Ще не вмерла Украіна, і слава, і воля! Ще нам, браття молодії, усміхнеться доля!», «Душу, тіло ми положим за свою свободу», «Гей-гей пора встати, пора волю добувати!»

Неужели никто не замечал, что это текст помирающего, еле дышащего, но еще на что-то отчаянно надеющегося государства. Такой текст мог бы написать таракан, попавший в щи и оттого имеющий вид меланхолический, покоряющийся неизбежности, но гордый.

«Еще не померла», «еще нам усмехнется доля» - это прямо Михаил Булгаков, сцена у врача. «- Температура как?
- Градусов 70, - ответил больной, кашляя доктору на халат.
- Ну, 70 не бывает, - задумался доктор, - вот что, друг, у вас ничего особенного - скоротечная чахотка.
- Ишь как! Стало быть, помру?
- Все помрем, - уклончиво отозвался медик».

В строках гимна такая же скорбная, тоскливая надежда, что может быть, все обойдется, четвертая стадия (депрессия) пройдена, но пятая (принятие) пока не наступила.

«Душу, тіло ми положим за свою свободу», «Гей-гей пора встати, пора волю добувати!» - свободы и воли еще нет, еще только собираются «встати» и «добувати» оные. То есть гимн поют несвободные люди несвободной страны, рабы покоренного государства, только пытающиеся добыть свободу и волю и неизвестно, смогут ли. Хотя рабы обычно не слагают гимнов, не кричат «Гей-гей» - они, сцепив зубы, не тратя силы на слова, сражаются за освобождение своего государства, после чего пишут и поют гимны.

А в целом это гимн брошенного, «всеми плюнутого», вчерашнего государства, похожего на персонажа Мягкова (Хвостова) из фильма «Гараж». Потеряв голос, Хвостов пишет на бумажке «Я вам покажу», на что владеющие голосом, рассудительные оппоненты уверенно замечают: «Мы вам ничего не позволим показывать».

Именно.

Несколько слов о легендарном приказе «Ни шагу назад» за номером 227.

Подписан 28 июля 1942 года после катастрофы под Харковом, падения Севастополя, начала немецкого наступления на юг и на Волгу. Положение на фронтах было ужасным. Поэтому приказом вводились штрафные батальоны, штрафные роты и заградительные отряды. Текст писал генерал-полковник А.Василевский, но первоначальный текст Сталин почти полностью переписал лично.

Лучше всего о приказе написал фронтовик Григорий Чухрай: «Мы привыкли к успокоительной неправде. А в этом приказе от нас не скрывали горькую правду. Значит, дело действительно очень плохо и настал час либо уступить врагу, либо умереть. Так думал не только я, так думали почти все... Сегодня, думая о приказе 227, я понимаю, какова сила правды. Когда нам утешительно врали, мы отступали и дошли до Волги; когда нам сказали правду, мы начали наступать и дошли до Берлина. Я ненавижу философию трусов. Побеждают не трусы, а люди, победившие в себе страх».

Это очень верно.

Хотелось бы вновь поговорить о так называемой патриотической литературе и поэзии, которую сегодня нам предлагают с либеральной безапеляционностью. У этой литературы абсолютно всё взято из прежнего, либерального дискурса – нахрап, мат, отсутствие языка и стиля, круговая порука воинствующих бездарностей, в рамках которой все гениальные и великие, утверждение, что только данная литература «правильная», требование от читателей обожания и восторгов, боязнь свободы, отчего все пронизано желанием жить за чей то счет и быть обслугой. Отсюда чисто либеральный и даже постмодернистский тезис, продвигаемый «любителями» и выворачивающий наизнанку советскую максиму - книгу не читал, но она великая и гениальная, если подписана той или иной фамилией.

Вообще, тот самый уездный и парикмахерский отечественный постмодерн, тихо вроде бы склеивший ласты несколько лет назад, оказывается, переживает в этой литературе на наших глазах второе рождение. Напомню, что вся «новизна» и «актуальность» нынешнего «патриотического» постмодерна строится, как и ранее, на тотальном отрицании мимесиса в культуре и традиции, на полном разрыве с предшественниками и их осторожном (пока) умалении (уже мы слышали, что Симонов ничего такого не сделал, уже читали о Гамзатове, как о заурядном «поэте-песеннике» и т.д.). При этом стоит обратить внимание на важное свойство всякого (и нынешнего, разумеется) постмодернизма – при демонстративном разрыве с традицией он очень активно на ней паразитирует, при чем паразит стремится быть более заметным, более видимым, нежели отвергаемая им традиция. Именно поэтому они называют себя «новыми Симоновыми, Твардовскими и Сурковыми» (Хэмингуэями назовут себя в недалеком будущем – пока еще немного стесняются).

При этом они настойчиво апеллируют только к Прилепину, Проханову, Дугину, выше не поднимаясь (напомню – выращенным в либеральнейших пробирках на деньги олигархов. Или Проханов не был на подсосе у Березовского?), к каналам и передачам, куда их иногда зовут, очевидно, считая, что эта троица и вялый эфир это такой философский камень, от соседства с которым бездарность превращается в гениальность. Между передачами и чтением этой троицы они борются за место под солнцем. Эстетика написания уступает место эстетике бесконечной борьбы за стул на презентации, фуршете, выставке, за место на полке в книжном. При этом, что самое интересное, у них нет своей читательской аудитории, она случайна и текуча, да она и не нужна – главное, внимание начальника и чиновника, от которых зависит публичность и деньги.

Кстати, нарочитая их бездарность, преодолеваемая не работой над текстом, а комплиментами друзей, это не бездарность в привычном понимании – она шире. Она призвана показать творческую свободу, суконную, «авторскую» первозданность, нарочитую, «солдатскую» правду, бросить вызов «мы вот такие, искренние и честные». Им кажется, что чем больше грязи, вони, мяса и мата, тем натуральнее военная картина, хотя самые глубокие тексты и фильмы о войне (все помнят), написаны и сняты без всего этого, но в их достоверности никто не может усомниться. Не случайно легендарный Покрышкин плакал, посмотрев «В бой идут одни старики», но что-то мне подсказывает, что вряд ли бы он прослезился над сегодняшней «военной прозой» или военными киношлягерами младшего Бондарчука. В результате возникает бутафорское жизнеподобие, воинствующая матрешка, Che, но не «Гевара», а «бурашка», конвейерное производство текстов, напоминающее о том, что когда-то на этом месте была военная проза и фронтовая поэзия.

Но это никого не смущает. Поточный, серийный выпуск гениев, налаженный либеральными посмодернистами, успешно продолжается за те же деньги и от тех людей, что взращивали Быкова, Ерофеева, Сорокина, Улицкую, Яхину. Это раньше гений рождался раз в столетие, приобретая признание уже после смерти. Сегодня гении стадами бродят среди нас, ища восхищенных взглядов, комплиментов и грантов. Как и те самые, ненавидимые ими либералы, они намекают, что настоящая литература только на них и началась и на них же закончится. Поэтому спешите в кассу – даром только птички поют.

Вот и все.

В завершение темы. Американский посол на Украине Джон Тефт разделяет мое впечатление от гимна Украины. В донесении шефу — Госсекретарю США - он пишет:

«Особенно невозможно было слушать их гимн. Это как какая-то пытка! Они как затянут хором: „Ще не вмэрла Украина...“ – создаётся впечатление, что тебя живьём отпевают. Нападает какая-то гнетущая, душераздирающая тоска, что порой кажется, что в округе от этого завывания дохнут мухи. Слушать этот вой до того невыносимо, что порой казалось — легче было бы умереть».

Как это точно.

В бессвязном, как всегда, тексте папы Лизы Песковой среди лошадей, кушающих овес и сено («Путин это Путин, а Хрущев это Хрущев» - верно, Путин не Хрущев, а совсем другой человек) есть пожелание «Царства Небесного» Хрущеву.

Стоит напомнить, что при Хрущеве были одни из самых тяжелых гонений на Церковь. Сотни храмов оказались на грани разорения, многие храмы были уничтожены (Воскресенский собор в Красноярске, Николаевский собор в Полоцке, Софийский собор в Гродно, Преображенский храм на Преображенской площади в Москве и т.д.), сотни храмов закрыты (в 1958 году количество храмов Русской Церкви составляло 13.414, а в 1965 году осталась 7.551 церковь). Число действующих монастырей сократилось с 56 в 1958 году до 16 в 1965-м году. Среди закрытых были Киево-Печерская лавра и Глинская пустынь в Сумской области. Отбирались святыни, как, например, мощи святителей Тихона Задонского и Феодосия Черниговского, Киево-Печерских преподобных. Из восьми семинарий осталось три. Судебные дела против клириков Церкви шли по всей стране, сотни монахов, священников, мирян были брошены в тюрьмы, замучены, изгнаны…

А теперь папа ему Царствия Небесного желает.

Молитвенник. Ходатай.

Да что же это такое?

Он хоть что-то читал в своей жизни, кроме запрещённого у нас Инстаграма и телеграма?

Наконец - то. Нельзя бесконечно надувать этот жульнический пузырь суррогатного жилья.

Армен Сумбатович, Вы, возможно, не в курсе, но гимн «Сороков» выглядит так:

«Стой, кто ползёт!? Запретная зона Здесь не разрешается черту переползать
Ползать здесь не хорошо и даже не законно
Я приказываю вам отсюда отползать

Стой, кто плывёт!? Не притворяйтесь рыбой
Здесь даже рыбе плыть запрещено Здесь запретная вода, для вас она закрыта
И движенье всякое в ней прекращено».

Поётся на шестой глас.

А сам светоч Кормухин описан ещё у Чехова исчерпывающе:

«Для него были ясны только циркуляры и газетные статьи, в которых запрещалось что-нибудь. Когда в циркуляре запрещалось ученикам выходить на улицу после девяти часов вечера или в какой-нибудь статье запрещалась плотская любовь, то это было для него ясно, определенно; запрещено — и баста. В разрешении же и позволении скрывался для него всегда элемент сомнительный, что-то недосказанное и смутное. Когда в городе разрешали драматический кружок, или читальню, или чайную, то он покачивал головой и говорил тихо:

— Оно, конечно, так-то так, всё это прекрасно, да как бы чего не вышло.

Всякого рода нарушения, уклонения, отступления от правил приводили его в уныние, хотя, казалось бы, какое ему дело?»

Живуч персонаж.

Так что не удивляйтесь.