Между тем, у губернаторской дочки есть с Чичиковым кое-что общее.

Она тоже не имеет узнаваемых черт. Мы не можем понять, как она выглядит. Источаемое ею сияние всё-таки не портретный признак.

Желая узнать, как выглядит девушка, читатель может прислушаться к диалогу двух дам, обсуждающих её внешность.

«— Манерна нестерпимо.

— Ах, жизнь моя, Анна Григорьевна, она статуя, и хоть бы какое-нибудь выраженье в лице.

— Ах, как манерна! ах, как манерна! Боже, как манерна! Кто выучил ее, я не знаю, но я еще не видывала женщины, в которой бы было столько жеманства».

И далее:

«— Душенька! она статуя и бледна как смерть.

— Ах, не говорите, Софья Ивановна: румянится безбожно.

— Ах, что это вы, Анна Григорьевна: она мел, мел, чистейший мел.

— Милая, я сидела возле нее: румянец в палец толщиной и отваливается, как штукатурка, кусками. Мать выучила, сама кокетка, а дочка еще превзойдет матушку.

— Ну позвольте, ну положите сами клятву, какую хотите, я готова сей же час лишиться детей, мужа, всего именья, если у ней есть хоть одна капелька, хоть частица, хоть тень какого-нибудь румянца!»

То есть, никакого внятного описания героини нам не получить не только от автора, но и от других персонажей.

Обратите внимание: если Чичиков ни толст, ни тонок; ни молод, ни стар; ни такой, ни такой — то губернаторская дочка и такая, и сякая.
У него нет никаких качеств, а она — носительница одновременно противоположных характеристик.

​​Начала слушать сразу две книги.

Первая — «Время обнимать» Е. Минкиной-Тайчер.

Начала и через три-четыре минуты поняла, что это очередная сага про непростые судьбы в одной семье сквозь ХХ век. Ух. Сколько их. Даже радуешься, когда российская писательница взяла и вдруг не написала семейную сагу про ХХ век.
Скучно, шаблонно. Но послушаю дальше: вдруг будет хорошо.

«А еще мама любила читать книжки, у нее даже была своя небольшая библиотека — Гончаров, Тургенев, Аксаков, еще кто-то из хороших дореволюционных писателей. И ему, глупому теплому малышу, читала вслух длинные истории о барышнях, господах и послушных детях в матросских костюмчиках. Господа носили красивые мундиры, скакали на лошади или сражались на дуэли, прекрасные барышни в кружевных платьях спешили на бал, а дети собирали цветы, качались в гамаке и играли в загадочную игру под названием «крокет». И маленький Витя сладко плакал о потерянном белом пуделе, хотя заранее знал, что пудель найдется и все всегда будет хорошо».

Вторая — «Безрассудные девушки» Рейчел Хокинс.

Обещают прям «Пляж» Гарленда. Уединенный тропический остров, ищущая приключений беспечная молодёжь, психологическая напряжённость, тайны, крутые повороты сюжета, жесть.

Эта идёт поинтереснее. Правда, тоже много оговорок. Но хочется возвращаться к прослушиванию.

«— Мы с Аммой познакомились на первом курсе колледжа, – начинает она, Амма согласно кивает. – История западной цивилизации. Скука смертная. – Бриттани хихикает. – Но с тех пор мы говорили о том, что отправимся в большое путешествие, как только закончим колледж. Это наша последняя остановка, и мы хотим чего-то особенного. Чего-то отличного от того, что выкладывают в свой Instagram все девушки, отдыхающие на Гавайях. Чего-то… нестандартного.

Она протягивает мне свой телефон, и я понимаю, что вижу перед собой карту. Однако это сплошное голубое пятно – на карте нет ничего, кроме океана. Мне требуется время, чтобы разглядеть крошечную точку песочного цвета посреди пустоты».

​​Часто сетуют, что школьная программа не успевает за жизнью.

Минпросвещения решило это исправить и опубликовало список художественных текстов, рекомендованных для внеклассного чтения. Эти тексты написаны современными авторами.

Посмотрим, что предлагается школьникам?

Наобум открылся рассказ Коровиной Е. «Лёка — большие щёки».

В заглавии сразу видим перекличку с другим произведением на ту же тему — рассказом С. Арсеньева «Ленка-пенка». Ну допустим.

Далее начинается описание счастливого детства героя — так, чтобы сразу было понятно, что дальше пзцде.

Чувство языка у Коровиной Е. потрясающее:

«Лёкины щеки – персиковые, пухлые, ярко-красные – были просто изумительными!»

«Лёка сердиться перестает – ну стоит ли дуться, раз кругом все хохочут? Да и зачем такому хорошенькому мальчику сердиться? Кудри светлые, как у девочки, глаза – тоже светлые, как мамино вкусное какао».

Как видим, логичность — сильная сторона этого текста.

Автор бьет наповал:

«Засунув золотистого петуха или белку за щеку, Лёка становился похожим на хомяка с запасом зерна в известном месте».

Напомню, это текст, рекомендованный школьникам.

Ну, в общем, понятно. В таком духе написан весь этот рассказ. Дальше — ужасы блокады. Доза страдания, чтобы, не дай Бог, новое поколение не выросло без ночных кошмаров и навязчивых тревожных мыслей:

«– Тетя Маша, а я тоже когда умру – то усну, да?
– Да, Лёка. Спи.
– И вы меня тоже на саночках отвезете?
– Спи, Лёка, не думай ни о чем…
– А мертвые всегда в земле спят, никогда не просыпаются?
– Не знаю, Лёка… Спи!»

Вы наверняка извелись, желая узнать, чем всё закончилось. Короче, Лёка вырос и стал священником. Очень благостно. Завершается рассказ очень дурно написанным «жалостным» стихотворением, основная цель которого — выбить у читателя хоть какую-нибудь слезу.

Я посмотрю ещё другие пункты списка. Но конкретно в этом — эксплуатация темы блокады, калька с сотни других таких рассказов, плохой слог. Что этот рассказ должен воспитать в школьниках? Толерантность к графомании?

Отвергаешь — предлагай!
Что тогда почитать школьнику о блокаде?

1. Вадим Шефнер. Сестра печали
Один из моих любимых авторов — замечательный фантаст — в этой повести безо всякой фантастики рассказывает о войне и блокадном Ленинграде.

2. Борис Алмазов. Посмотрите — я расту
О детях, в первое послевоенное лето, отправленных в детский лагерь. Взросление, осмысление случившегося, проживание трагедии — и взгляд в будущее.

3. Тамара Цинберг. Седьмая симфония
В блокадном Ленинграде выживают два ребёнка: Катя и трёхлетний Митя, которого она взяла под крыло.

А одно из лучших антивоенных произведений, которое я читала вообще, это «Моня Цацкес — знаменосец» Эфраима Севелы.

Даже не так.
«Моня Цацкес» — неплохой сборник рассказов, похожих на армейские анекдоты с еврейским колоритом. Или даже на еврейские анекдоты с армейским колоритом.

Но однажды к нам приехал театр «Шалом» https://xn--r1a.website/shalomteatr со спектаклем как раз по Севеле, и я пошла на спектакль — ничего не ожидая, и я плакала так, что никак не могла остановиться, и мне непонятно, как может вообще идти какая-то война, когда есть такая правда.

В этом спектакле нет никаких атак, оторванных конечностей и амбразур. И тем не менее он куда доходчивее, чем живописание ужасов.

Не знаю, как написать, чтобы не было цинично. Эти поганые «Лёки — большие щёки», эксплуатирующие такую больную тему, набиты штампами. Если блокада — то история про то, как пухлый мальчик похудел. А в конце текста обязательно маячит образ хлеба — вот, мол, память о голоде. Такой текст можно склепать за полчаса, особо не вкладываясь душевно.

Самое страшное всегда — это всё равно о том, как человек старается жить, несмотря на происходящее вокруг

В 1990-е годы в Китае прошла государственная кампания по привлечению доноров крови.
Считалось, что кровь лучше брать у крестьян — мол, они питаются полезными продуктами, не практикуют беспорядочные связи. За сдачу платили наличными.

Сначала открывались государственные пункты приема крови, где дело было поставлено на поток. Крестьяне сдавали кровь раз в две недели, а то и чаще. Затем стали появляться частные пункты приёма, где не соблюдалась стерильность, а количество забранной крови регламентировалось желанием владельца пункта.

Результатом стали целые целые деревни, жители которых были больны СПИДом. Люди вымирали семьями. Участь не миновала и тех, кто организовывал сдачу, богатея на продаже крови.

Об этом в художественной форме рассказывает современный китайский автор Янь Лянькэ в романе «Сны деревни Динчжуан».

«Деду все было известно, отцовы дела лежали перед ним как на ладони. Он дождался, когда отец уедет, и направился прямиком в деревню. Сначала заглянул домой к Дин Юэцзиню, Юэцзинь с семьей сидел за столом, на завтрак у них была жареная тыква и припущенные с луком яйца: кусочки тыквы и яичные хлопья золотисто желтели, лук отливал темно-зеленым, в котелке белел рисовый отвар, а на блюде маслено блестели жареные лепешки. Юэцзинь с домочадцами заперлись и сели завтракать, но тут пришел мой дед. Хозяин уступил ему место за столом и пустился объяснять: дескать, лепешки он пожарил для себя — жить осталось недолго, надо порадоваться напоследок, но одному пировать совестно, вот и решил нажарить побольше, чтобы всем досталось по кусочку».

В выходные, 17 или 18 января, хочу провести для желающих онлайн-лекцию.

Тема: «Что хотел сказать автор? Как понимать художественный текст».

Поищем ответ на вопрос, сколько автор вкладывает в произведение, а сколько за него придумывает учительница литературы 😄

Выберите, пожалуйста, время в опросе выше ❤️

Интересно: зачем вы читаете книги?

Ради сюжета, чтобы получить адреналин и серотонин, ужаснуться и умилиться.

Или чтобы заглянуть в чужие дома и головы, проследить за семьями и сравнить со своей, окунуться в глубины чужой психики.

Или чтобы узнать новое о других странах и эпохах, ощутить себя в средневековье или в кварталах Дели.

Или чтобы наслаждаться слогом, мало обращая внимания на сюжет, останавливаясь на особенно сладких фразах.

Или чтобы почувствовать ту же любовь, оттого постоянно возвращаетесь к одним и тем же книгам/
мирам/
авторам.

Как?

Представьте, что вы возвращаетесь в загородный дом перед длинными спокойными выходными. Партнер в отпуске, взрослый ребёнок живет отдельно. Вы предвкушаете приятные напитки, просмотр сериала в одиночестве и чудесный отдых. Ваша жизнь удалась.

А вместо этого в почтовом ящике находите извещение о том, что завтра вас казнят за неправильный переход дороги.

Именно так начинается антиутопия В. Крапивина «Гуси-гуси, га-га-га…»

Она куда более взрослая, чем крапивинские повести, читанные мною ранее. Здесь практически нет пионерии, зато есть история человеческого преображения.

«Я обыватель», — так характеризует себя Корнелий Глас. Но оказывается, что «обыватель» — это не тип личности, а только состояние дремлющей до поры до времени души.


Читали?

Перечитываю эпилог «Войны и мира» и понимаю, что по-человечески в нем почти никто не симпатичен.

Николай Ростов — автор пишет о нем с симпатией и особо подчеркивает, что после смерти его долго добрым словом вспоминали мужики — изводит жену, презирает детей, называя их кусками мяса; избивает подчиненных так, что ломает кольцо на руке.

Княжна Марья всё так же запугана, всё так же живёт с тираном (только уже мужем, а не папенькой). Трусит войти в комнату, где спит Николай (он не любит, когда его будят). Терпит его холодность к себе, обостряющуюся во время её многочисленных беременностей.

«Никогда, никогда не поверила бы, что можно быть так счастливой», — думает Марья, ибо лучшего брака действительно не было перед её глазами.

Графиня Ростова демонстрирует полное интеллектуальное и личностное разложение. Да и была ли там когда-то личность? Один из самых несимпатичных портретов в романе. Ей «за 60», то есть, это нестарая женщина, которая, однако, оставила для общения с внешним миром только несколько неинтересных даже ей вопросов.

«Она говорила только потому, что ей физически надо было поработать легкими и языком. Она плакала, как ребенок, потому что ей надо было просморкаться».

Про растрёпанную Наташу в халате и так все помнят. Напомню: ревнивую, скупую, несправедливую.

Может быть, только Пьер не так однозначен.

Одну-две книги я всегда читаю глазами, а ещё одну слушаю, когда глаза или руки заняты.
В течение дня я много раз включаю то зрительный вариант, то звуковой.
Книги всегда разные: одну и ту же мне неинтересно воспринимать в двух форматах.

И вот я дослушала дивную историю Марии Заболотской «И.о. поместного чародея».

И теперь не знаю, что слушать. Всё не то. Начала «Пушкина» Тынянова, которого давно откладывала: даже он сейчас не то.

Фэнтези больше не хочу.
А чего хочу?

Что вы сейчас слушаете/читаете? Можете дать этой книге краткую характеристику?

Роман Перл Бак «Земля» (1931) не только прошел было мимо меня — я его чуть не упустила, когда в книжном приложении истекал срок доступа к этой книге.

А что пропало из этого списка — то, считай, улетело, как с белых яблонь дым. Потому что книг миллионы, а я одна.

Зашла вчера в этот список случайно: что бы, думаю, почитать.

И теперь на каждой странице смеюсь и плачу. Какая-то такая книга… как жизнь.

«– Тебе, должно быть, понадобятся деньги, – сказал он наконец грубоватым тоном.

– Если бы ты дал мне три серебряные монеты, – сказала она робко. – Это очень много, но я все рассчитала и не истрачу зря ни гроша. Я не дам торговцу сукном обмерить себя.

Ван Лун порылся в поясе. Накануне он продал на рынке полтора воза тростника с пруда на западном поле, и у него в поясе было немного больше, чем она просила. Он выложил на стол три серебряные монеты. Потом, после недолгого колебания, он добавил четвертую, которую он берег давно, на тот случай, если захочется поиграть в кости как-нибудь утром в чайном доме. Но он всегда боялся проиграть и потому только подолгу застаивался у столов, слушая, как стучат брошенные на стол кости».

«Ван Лун сидел и курил, думая о серебре. Мелкие серебряные монеты еще лежали на столе. Оно вышло из земли, это серебро, – из земли, которую он вспахал и засеял и над которой трудился. Он жил землей: он поливал ее своим потом и исторгал из нее зерна — серебро. Каждый раз, когда приходилось отдавать кому-нибудь серебро, он чувствовал, что отдает часть своей жизни. Но сегодня в первый раз он отдавал его без боли. Он видел не серебро, отданное в чужие руки городского купца, он видел серебро, превращенное в нечто более ценное, чем оно само, — в одежду на теле его сына».

«Перевод с подстрочника» Чижова начала читать. Дивный язык пока что.
Всё ещё едут в поезде.

Читали?

За последнее время несколько раз в разговорах прибегала к понятию «домашний текст». Хочется и с вами об этом поговорить.

Домашний текст — так я про себя называю тексты, которые настолько знакомы и комфортны, что в них приходишь как домой. Это произведения, читанные много раз сквозь годы (может быть, десятки раз), которые в силу этого удобно читать с любого места.

Для меня один из таких текстов — «Сто лет одиночества» Маркеса. Я прочла его в 14 (дали почитать, а вскоре купила и свою книгу). Сейчас вряд ли эта книга стала бы любимой. А тогда, за отсутствием электронных библиотек, приходилось бесконечно перечитывать по кругу произведения из домашнего фонда. Сколько раз я читала «Сто лет одиночества», «Мастера и Маргариту», «Унесенных ветром», «Анну Каренину», «Человека, который смеётся»? Двадцать, тридцать, сорок раз каждую книгу?

Это текст, который не просто любишь или не любишь. Люблю ли я Маркеса? Наверное, даже и нет, ибо за рамками Макондо я его почти не читала: не тянуло. Я просто плаваю в тексте «Ста лет одиночества» как рыба в океане. Мне интересно сравнивать разные варианты перевода. Не потому что я потенциальный маркесовед, а просто я так прихожу домой.


У вас есть такие «домашние» тексты?

К российскому фэнтези, ко всяким магическим академиям и женским мирам, где не такая-как-все героиня со сложной судьбой ловко справляется со всеми трудностями, попутно покоряя сердца, я отношусь… ну, скажем, без интереса. Для меня это несуществующий пласт литературы.

Тем поразительнее для меня же самой стало увлечение книгами российской писательницы Марии Заболотской.

Начала я с «Рыжей племянницы лекаря»: как раз дослушала какую-то интересную книгу, а после этого ведь ничто не кажется мило. Копалась в приложении, что бы ещё послушать, и с точки включила эту «Рыжую племянницу»: название показалось заурядным, выдающим типовой же сюжет, да ещё и рыжая — сразу скучно.

Но это Господь вёл мою руку, когда я всё-таки нажала «слушать».

«Незадолго перед началом таммельнской осенней ярмарки, аккурат в день преподобного Пинадольфа Мукомола, перед шильдой с названием города остановились двое путников — пожилой мужчина в выцветшем от скитаний плаще с капюшоном и невысокая, крепко сбитая рыжеволосая девушка в пестром наряде. Подол ее куцей юбки, едва прикрывающей икры сильных ног, давно превратился в лохмотья, однако короткая курточка все еще пыталась поразить сторонний глаз своей фальшивой роскошью: вышивка перемежалась блестками и яркими бусинами, а там, где не имелось россыпи дешевых бусин, непременно была нашита цветная бахрома или же шнуровка».

Скучнейшее начало. Предвещает самое банальное на свете действие.
Хорошо, что у меня были заняты руки и я не отключила аудиозапись сразу. Ибо буквально через полчаса схватила уже печатный текст: любой чтец читает куда медленнее, чем я сама — глазами, а мне не терпелось поскорее проглотить эту повесть.

Потом были «И.о. поместного чародея», и «Милость крестной феи» (меньше понравилась), и «Иллирия», и вот я окончила «Красавицу и чудовище и волшебника без лицензии». И не могу понять как быть, ведь аудиокниг Заболотской пока больше не начитано.

Чудесный язык, притягательные образы, увлекательная их эволюция, небанальные трактовки архетипических сюжетов, живое чувство. Ну нравится.


А ведь я такая: фу-ты ну-ты, Маркес у меня «домашний текст». Ха!

Очень понравился текст

Помните эту сцену из «Сияния»?

Венди идёт по пустому коридору отеля. Муж сказал, что работает над романом. Она, честно говоря, верит. Потому что привыкла верить. Потому что очень хочется верить.

Она подходит к его столу. Видит стопку бумаг. Думает: ну наконец-то, хоть в этой изоляции Джек взялся за дело. Открывает рукопись.

А там везде одно и то же. «All work and no play makes Jack a dull boy». Страницы, страницы, страницы — одна и та же фраза. Ни романа, ни смысла, ни проблеска разума.

Про что эта сцена на самом деле? Не про Джека. Вернее, не только про него. Это момент, когда Венди за одну секунду теряет мужа, иллюзию брака и чувство безопасности. Давайте про это и поговорим.

Почему она вообще с ним оставалась

Знаете, бывает такое — живёшь с человеком, и вроде всё нормально. Ну, почти нормально. Иногда он срывается. Иногда бывает слишком резким. Иногда пугает. Но вы объясняете себе: устал, на работе проблемы, просто характер такой.

У Венди ведь уже были тревожные звоночки. Джек в прошлом пил. В пьяном угаре вывихнул их сыну Дэнни руку. Вывихнул. Руку. Ребёнку.

А она осталась.

Почему? Потому что после этого был период трезвости, обещаний и попыток всё исправить. И она выбрала верить. Не потому, что глупая. А потому, что очень страшно признать: человек рядом со мной небезопасен. И остаться одной с маленьким сыном, без денег, без опоры — ещё страшнее.

В гештальт-терапии это называется проекция. Это когда мы приписываем человеку черты, которых в нём, возможно, и нет. Но нам очень нужно, чтобы они были. Венди проецировала на Джека образ «хорошего мужа, который справился». Эта картинка была её защитой.

И ещё работал механизм дефлексии. Это когда мы уклоняемся от прямого контакта с тревожной реальностью. Проще говоря — не видим того, что видеть невыносимо. Каждый раз, когда Джек был странным или агрессивным, она объясняла это чем-то. Устал. Давление. Переезд. Да что угодно, лишь бы не заглядывать глубже.

Момент, когда рушится всё

И вот она открывает рукопись.

Это не просто страх. Это гораздо хуже. Это момент, когда твоя картина мира ломается с хрустом. Ты смотришь на близкого человека — и вдруг понимаешь, что ты его не знаешь. Вообще.

Представьте себе это чувство. Человек, с которым вы делите постель, с которым строите планы, с которым растите ребёнка, оказывается... никем. Пустым местом. Или, что ещё хуже, кем-то опасным.

Венди переживает сразу несколько вещей одновременно.

Первое. Рушится её опора. Джек больше не муж. Не защитник. Не отец ребёнка. Он угроза. И полагаться больше не на кого.

Второе. Накатывает вина. Почему я не заметила раньше? Почему не защитила сына? Как я могла согласиться на эту изоляцию?

Третье. Полное одиночество. В гештальте это называется разрыв слияния. Когда вы перестаёте быть «мы» и вдруг становитесь «я». И это «я» теперь должно выживать. Защищать. Спасаться.

Вот почему её лицо в этой сцене такое. Это не просто испуг от неожиданности. Это экзистенциальный ужас. Ужас встречи с реальностью, от которой больше нельзя спрятаться.

Что происходит дальше

В фильме Венди справляется. Она берёт биту, защищает сына и выбирается из отеля. И это, пожалуй, самый важный момент.

Потому что разрушение иллюзий — это больно. Очень. Но именно в этой точке часто обнаруживается то, о чём вы не подозревали. Ваша собственная сила.

Когда внешняя опора рушится, появляется шанс найти опору внутри.

«Сияние» — это хоррор про призраков, да. Но сцена с рукописью страшна потому, что в ней нет ничего сверхъестественного. Только женщина, которая открывает дверь в чужое безумие и понимает, что давно в нём жила.

И, возможно, вы тоже когда-то стояли перед такой дверью. Или стоите сейчас. И это не приговор. Это начало.

Замечали, что нужный эмоциональный фон писателю бывает очень трудно создать?

Порой автор забрасывает читателя жалостными сценами, усиленными эпитетами, живописует страдания героев… И чем больше он неистовствует, тем меньше эмоций вызывает у читателя. Как будто уже расставлено заранее: кого в книге следует жалеть, кого ненавидеть, кто ужасный злодей, кто из героев всегда молодец.

А сдержанное, скупое повествование пробирает сильнее. Писатель сухо перечисляет факты, и эти факты воздействуют на реципиента сильнее, чем прямые авторские оценки.

«Шагги Бейн» Дугласа Стюарта — роман объемный. Толстая книжка. Её можно назвать, наверное, даже семейной сагой — но она читается не как сага, не на сюжетном уровне, а на уровне ужаса.

Это история мальчика, который живёт с матерью-алкоголичкой. Любит ее и заботится о ней так, словно она — его ребенок, а не наоборот. Спасает, заранее понимая, насколько это бессмысленно.

Мы всё время ждём, что красавица Агнес одумается. Но она тонет в спирту всё глубже, и читать всё тяжелее.

«Агнес знала, что у Вулли и Лиззи есть привычка выскальзывать из комнаты, когда им казалось, что никто на них не смотрит. Они нередко вставали из-за стола по воскресеньям или слишком часто ходили в туалет. На самом же деле они, закрыв дверь, садились на край своей большой двуспальной кровати и вытаскивали из-под нее полиэтиленовый пакет. Они наливали алкоголь в свои старые кружки, быстро и тихо выпивали его в темноте, как подростки. Они возвращались за кухонный стол, откашливались, смотрели глазами, которые стали более счастливыми и остекленевшими, и все делали вид, что не чувствуют запаха виски. Достаточно ей было посмотреть, как отец пытается есть воскресный суп, чтобы сказать, выпивал он или нет».

Здесь не будет ничего лёгкого или красивого. Убожество быта подчёркивает духовное убожество. Семейное насилие, безнадёжность, заранее обречённве мечты.

У меня нет такого жизненного опыта, но я дочитала «Шагги Бейн» до конца, чтобы знать: бывает так.


Вы дочитываете тяжёлые для вас книги?

Между тем, добрых книг как-то существенно меньше, чем тяжелых. Человек лучше понимает страдание?

«Тяжёлая» книга часто воспринимается как труд для сердца, а «лёгкая» — как развлечение. Между тем, книги без явной психологической жести воздействуют на нас благотворно.

А много таких книг? Ну Пратчетт, ну Даррелл.

Удивительно доброй оказалась сказка Марии Заболотской «Красавица и чудовище и волшебник без лицензии».

Эта история — переложение сюжета об аленьком цветочке. Красавица оказывается крепко сбитой девахой, с которой мало кто может соперничать в физической силе. Чудовище, проклятый принц, не добр и робок, а капризен и душевно неразвит. Крошечный аленький цветочек разрастается до целого ботанического мира, где правит пудренная пыльцой цветочная знать, стены сочатся мёдом, а действие происходит в замке Ирисова Горечь.

Начало было мне чуть-чуть скучновато, но когда пошла основная завязка — действие необычно быстро захватило.

Пленила меня эта повесть именно добротой. В отличие от других книг Заболотской, героиня здесь не доходит до предела боли (как меня это впечатлило в «Рыжей племяннице лекаря»!). Нет, благоразумная Джуп Скиптон хранима звёздами, и за нею приятно наблюдать: её простодушная доброта преображает то, что, кажется, порочно по своей сути (например, вскормленного нектаром цветочного принца).

«— А как мы выйдем из вашего поместья? У вас есть ключи ото всех дверей?

Его Цветочество сразу же помрачнел, и стало ясно, что ключи ото всех дверей в Ирисовой Горечи имеются только у домоправителей. Джуп, поняв, что принца уязвил этот вопрос, неловко исправилась:

— Но вы же как-то сбежали в первый раз... Вы воспользовались веревочной лестницей? Нет?.. Тайным ходом?.. Заразиха знает о нем?!

Тут лицо Ноа приобрело одновременно довольное и смущенное выражение: определенно, он гордился той своей хитростью, но что-то в ней не соответствовало его высокому положению.

— Улитки, — наконец сказал он, глядя на Джуп искоса. — Я воспользовался улитками. И Заразиха, разумеется, понятия об этом не имеет!

— Улитками?! — воскликнула она, ничего не понимая. — Теми, что ползают по стенам усадьбы? Но как?!

— Я приказываю им, — от смущения Ноа отвечал все отрывистее, ковырял пальцами босой ноги пол и накручивал пряди волос на пальцы, отчего был похож на нашкодившего и пойманного с поличным ребенка. — Они слушаются меня. Ползут туда, куда я укажу. Если постараться, то можно их выстроить в подобие лестницы, опоясывающей всю усадьбу. Возможно, улитки повинуются из-за того, что они — мои подданные, как и все прочие обитатели леса. Но, если честно, я думаю, это потому, что я их кормлю…

Тут Джуп припомнила все жалобы на улиток разом — и то, что их слишком много развелось в Ирисовой Горечи, и то, что их кто-то прикармливает — возможно, кухарка, — и возмутительный случай, когда скопление улиток заклеило все выходы из усадьбы».

Нечасто после недетской доброй книги остаётся такое дивное послевкусие.


Какие ещё добрые книги для взрослых можем вспомнить?