Мы группой из десяти человек выдвинулись по руслу реки Конка. Нас доставили на моторных лодках. Закрепились где-то в 30 метрах от гостиницы. Противник не дал продвинуться вперед, поставив крупнокалиберные пулеметы — они пробивают бронежилеты, средства индивидуальной защиты. Командование обещало артиллерийскую и танковую поддержку, и ничего не было. Мы прождали весь день. Просто сидели и ждали, пока противник нас разбомбит. Повезло. Старший штурмующей группы чуть не погиб, парень из Красноярска, позывной Сова у него был. Два выстрела ему попали в бронежилет, в спину и в каску — пуля порвала барабанную перепонку. Он кое-как добрел до места, где мы все прятались — расстояние буквально метров 30. Медик оказал ему первую помощь в «серой зоне», но в гостинице остались еще трое. Как я потом уже выяснил, когда пошел наших ребят вытаскивать… Доброволец Артём Гилязов, позывной Гила, погиб в результате осколочного ранения пневмоторакса. Осколок залетел под бронежилет, пробил легкое, он в течение пяти минут умер. Вышедшие нам рассказали, что положили его на дверь от холодильника, и он там лежит… Эвакуировать его невозможно. Кстати, он там так и лежит. С 1 июля. До сих пор его мама и его родственники не могут предать сына земле. Гостиница эта — как частный дом, загородный коттедж. Со второго этажа нас закидывали гранатами. Мы насчитали как минимум 38 — и противник кричал: «Неси еще один ящик». Я с еще одним добровольцем дал плотность огня, чтобы ребята могли выйти — они даже в один момент подумали, что мы их оставили и отступили, ведь к гостинице могла подойти подмога для противника. Через 5-7 минут боя только поняли, что это мы их таким образом и вытаскиваем. Противников было около 6 человек, а нас, когда мы высадились «с парусов» — 10. Двоих мы потеряли. Но ведь по всем воинским уставам число штурмующих должно трехкратно превышать число обороняющихся.

— Сначала рядом со мной взорвался снаряд 120 миллиметров от пушки Д-30. Как меня не убило, вообще не знаю. Контузило. Потом минно-взрывное осколочное ранение получил. Мы прошли практически весь остров по болотам, по камышам, по пояс в грязи, оторвались от преследования. Заходил арткорректировщик — дрон, который за нами следил и корректировал огонь. Нас разбомбили, потому что мы долго очень не спали. С 27-го числа я спал по два-три часа в сутки. Еды не было. И нужно было бегать с боевым комплектом. Нам сказали, что мы поедем на два-три дня, а в итоге мы там остались на десять суток. 31 июля командир группы, позывной Егерь, сам из Волгограда, нас выводил. Из пятерых он был единственный, кто не получил ни осколка, ни контузии — его ранило, но не сильно.
 

 
— Там мне вообще стали писать, что у меня контузии нет. То есть не зафиксировали ни контузию, ни тугоухость. В Гладковке хотели в первичной карте написать, что у меня на стопе, на ноге, на правой руке просто ссадины. Когда я приехал в госпиталь, они то же самое хотели переписать. У меня осколки в ногах — какие ссадины, о чем вы? Спрашиваю, почему они мне не пишут контузию? Отвечают: да ты просто устал. То есть снаряды, которые разрываются в метре от тебя, — это просто усталость! Причем это какая-то лотерея: кому-то выдают справку-100 (

первичная медицинская карточка по форме 100, она подтверждает, что лицо получило ранение во время проведения специальной военной операции

). Кому-то — и справку о полученном ранении, и справку-100. Выборочно. А это и есть основания для получения выплат по 98-му указу президента — 3 миллиона за ранение, «губернаторских», прохождения ВВК, медицинской помощи со стороны Министерства обороны. В результате я не могу получить ничего. Я подходил к начальнику госпиталя подполковнику Ершову — он ответил, что мне «не положено». Тогда я обратился в прокуратуру Южного военного округа, в Севастопольскую. Через главную военную прокуратуру. В администрацию президента, оттуда перенаправили в Министерство обороны. Начальнику госпиталя в Симферополь — чтобы он дал мотивированный ответ, почему он мне отказывает. 25 августа подал первое обращение, последнее — 12 октября. Ответов не было.

— Контрактники получают 205 тысяч в месяц. Это фиксированная минимальная сумма, к ней идут уже надбавки. То есть это боевые, штурмовые и ряд других денежных бонусов. Мы 25 марта подписали контракты, 110 человек. Первые деньги получили только в мае. Моя зарплата при условии того, что наше подразделение, отряд «Шторм», было одним из самых боеспособных при 126-й бригаде, в мае составила 143 тысячи из 205 тысяч. Сказали, будет перерасчет, что-то добавят, выплатят. Добавили. Но в следующей месяце я получил 120 тысяч, потом еще раз 120, потом 105, а потом 65 тысяч, 55 тысяч и 47 тысяч, — показывает он платежные документы прежде чем отправить их очередным заказным письмом с очередным обращением. — Президент ведь дал указ: военнослужащих, кто принимает участие, не обижать, все выплачивать и выдавать. А на деле получается, что ничего не выплачивается и не выдается. Нас 110 человек — так у всех, насколько мне известно. Кто-то сказал, что уже по приезде домой будет этим заниматься, кто-то решил не жаловаться.

— Я эти деньги не украл и не забрал у кого-то. Я их заслужил. Условия контракта я выполнил от первого до последнего пункта, — недоумевает Олег. — Почему я не могу получить положенное по закону?