На отчете в Госдуме Мишустин открыто поддержал Единую Россию и лично Дмитрия Медведева. Что, безусловно, о многом говорит для предстоящих парламентских выборов и в целом о балансе политических сил.
Вчерашний отчет показал важный политический сдвиг. Если раньше правительственная риторика была более нейтральной, то теперь премьер открыто и последовательно подчеркивает роль Дмитрия Медведева и Единой России.
По Народной программе прозвучала прямая благодарность председателю ЕР. По ключевым социальным решениям акцент сделан на совместной работе правительства и партии.
Особенно показательной стала тема миграции. Результаты по одному из самых чувствительных сегодня вопросов Мишустин прямо связал с работой Дмитрия Медведева.
Медведев, очевидно, вновь становится ключевым игроком, имеющим не только политические, но и социально-экономические (благодаря столь выраженной поддержке Правительства) рычаги для влияния на выборы и внутреннюю политику в целом.
Вчерашний отчет показал важный политический сдвиг. Если раньше правительственная риторика была более нейтральной, то теперь премьер открыто и последовательно подчеркивает роль Дмитрия Медведева и Единой России.
По Народной программе прозвучала прямая благодарность председателю ЕР. По ключевым социальным решениям акцент сделан на совместной работе правительства и партии.
Особенно показательной стала тема миграции. Результаты по одному из самых чувствительных сегодня вопросов Мишустин прямо связал с работой Дмитрия Медведева.
Медведев, очевидно, вновь становится ключевым игроком, имеющим не только политические, но и социально-экономические (благодаря столь выраженной поддержке Правительства) рычаги для влияния на выборы и внутреннюю политику в целом.
В недавнем интервью Потанин обратил внимание на важную проблему: инвестиции в импортозамещение и технологический суверенитет очень капиталоёмкие и не могут окупаться исключительно за счёт внутреннего спроса. Для их устойчивости необходим рынок шире российского.
То есть, речь идёт о смене экономической логики. Суверенитет требует не только воспроизводства утраченных компетенций и добычи стратегического сырья, необходимо участие в формировании рынков, где это сырье становится частью сложных технологических решений.
Показательна история с палладием. «Норникель» контролирует 40% мирового предложения, однако добавленная стоимость возникает не в момент добычи, а в момент применения в энергетике, химии, солнечных технологиях, производстве композитов — там, где формируется долгосрочный спрос и закрепляются экспортные компетенции.
Палладиевый центр, представленный компанией еще в прошлом году, — один из элементов этой стратегии. Лаборатория разрабатывает новые материалы в том числе на базе палладия для водородной энергетики, солнечных технологий и производства стекловолокна. Например, электроды для водоочистки, компоненты для солнечной энергетики, полупрозрачные панели для рынка BIPV, оцениваемого в десятки миллиардов долларов и демонстрирующего устойчивый рост.
Именно в этом состоит различие между импортозамещением ради отчёта и индустриализацией нового типа.
То есть, речь идёт о смене экономической логики. Суверенитет требует не только воспроизводства утраченных компетенций и добычи стратегического сырья, необходимо участие в формировании рынков, где это сырье становится частью сложных технологических решений.
Показательна история с палладием. «Норникель» контролирует 40% мирового предложения, однако добавленная стоимость возникает не в момент добычи, а в момент применения в энергетике, химии, солнечных технологиях, производстве композитов — там, где формируется долгосрочный спрос и закрепляются экспортные компетенции.
Палладиевый центр, представленный компанией еще в прошлом году, — один из элементов этой стратегии. Лаборатория разрабатывает новые материалы в том числе на базе палладия для водородной энергетики, солнечных технологий и производства стекловолокна. Например, электроды для водоочистки, компоненты для солнечной энергетики, полупрозрачные панели для рынка BIPV, оцениваемого в десятки миллиардов долларов и демонстрирующего устойчивый рост.
Именно в этом состоит различие между импортозамещением ради отчёта и индустриализацией нового типа.
Сегодняшняя социология от ВЦИОМ показывает, что за второе место в Госдуме-2026 готовы побороться все три парламентские оппозиционные партии: КПРФ, ЛДПР и НЛ. Если смотреть на конфигурацию политического рынка на старте кампании, то он по-прежнему выглядит как система с доминирующим центром и фрагментированной периферией. Повторю: порядка 60–70% политического пространства стратегически зарезервировано под партию власти - ЕР. Оставшиеся 30–40% - это поле конкуренции оппозиции, где сегодня складывается парадоксально равная ситуация.
По данным ВЦИОМ (16–22 февраля), электоральные рейтинги выстроились почти в одну линию: ЛДПР — 9,8%, КПРФ — 9,8%, Новые люди — 9,4%. Формально разрыв статистически минимален. Это и есть состояние «равновесной неопределённости»: ни у кого нет преимущества, но у каждого есть шанс.
При этом «Единая Россия» держит 32,6%. Это не 50%+, но при текущем уровне одобрения президента (72,9%) и доверия к Владимиру Путину (76,9%) система остаётся устойчивой. Владимир Путин - главный интегратор политического поля. Но для оппозиции каждое десятое процента - вопрос конкуренции.
Второе место становится главным призом этой кампании. Традиционно за него борются КПРФ и ЛДПР. Но их проблема в идеологической эрозии. КПРФ замкнулась на социальном протесте и электорате «обедневшей стабильности». ЛДПР после смены лидера продолжает эксплуатировать патриотическую повестку, но во многом дублирует риторику власти. В результате обе партии все чаще воспринимаются как элементы системного баланса, а не как альтернатива.
И вот здесь возникает окно возможностей для «Новых людей». Партия демонстрирует рост (+0,7 п.п. за неделю) и это означает, что бренд начинает жить собственной логикой - как умеренно-либеральная альтернатива без радикализма и без прямой конфронтации. В условиях усталости от старых политических проектов именно «Новые люди» выглядят как единственная партия, способная стать второй без прямого лобового столкновения с КПРФ и ЛДПР.
Отдельная интрига - Справедливая Россия. 5,3% - это зона риска. Формально барьер преодолевается, но запас минимален. При этом партия почти гарантированно сохранит фракцию за счёт одномандатников и региональной сетки. Вопрос не в выживании как таковом, а в масштабе представительства.
Таким образом, модель кампании–2026 выглядит так: «Единая Россия» удерживает стратегическое большинство; оппозиция делит ограниченное пространство; борьба идёт не столько за протест, сколько за статус главной альтернативы. Если тенденция равных рейтингов сохранится, мы получим редкую ситуацию, когда второе место будет определяться не идеологией, а технологией кампании и качеством повестки.
Сегодня партии находятся в равных стартовых условиях: около 9–10%. Но равные цифры не означают равные перспективы. У кого будет более чёткий образ будущего, тот и заберёт серебро. А в российской политике второе место - это уже серьёзный ресурс на следующий электоральный цикл. И пока, учитывая что только НЛ представляют альтернативный курс власти, в отличии от «назад в СССР», как КПРФ, так и ура-патриотов, мобилизация электората на выборы будет происходить вокруг них, как это уже было во время президентской кампании.
По данным ВЦИОМ (16–22 февраля), электоральные рейтинги выстроились почти в одну линию: ЛДПР — 9,8%, КПРФ — 9,8%, Новые люди — 9,4%. Формально разрыв статистически минимален. Это и есть состояние «равновесной неопределённости»: ни у кого нет преимущества, но у каждого есть шанс.
При этом «Единая Россия» держит 32,6%. Это не 50%+, но при текущем уровне одобрения президента (72,9%) и доверия к Владимиру Путину (76,9%) система остаётся устойчивой. Владимир Путин - главный интегратор политического поля. Но для оппозиции каждое десятое процента - вопрос конкуренции.
Второе место становится главным призом этой кампании. Традиционно за него борются КПРФ и ЛДПР. Но их проблема в идеологической эрозии. КПРФ замкнулась на социальном протесте и электорате «обедневшей стабильности». ЛДПР после смены лидера продолжает эксплуатировать патриотическую повестку, но во многом дублирует риторику власти. В результате обе партии все чаще воспринимаются как элементы системного баланса, а не как альтернатива.
И вот здесь возникает окно возможностей для «Новых людей». Партия демонстрирует рост (+0,7 п.п. за неделю) и это означает, что бренд начинает жить собственной логикой - как умеренно-либеральная альтернатива без радикализма и без прямой конфронтации. В условиях усталости от старых политических проектов именно «Новые люди» выглядят как единственная партия, способная стать второй без прямого лобового столкновения с КПРФ и ЛДПР.
Отдельная интрига - Справедливая Россия. 5,3% - это зона риска. Формально барьер преодолевается, но запас минимален. При этом партия почти гарантированно сохранит фракцию за счёт одномандатников и региональной сетки. Вопрос не в выживании как таковом, а в масштабе представительства.
Таким образом, модель кампании–2026 выглядит так: «Единая Россия» удерживает стратегическое большинство; оппозиция делит ограниченное пространство; борьба идёт не столько за протест, сколько за статус главной альтернативы. Если тенденция равных рейтингов сохранится, мы получим редкую ситуацию, когда второе место будет определяться не идеологией, а технологией кампании и качеством повестки.
Сегодня партии находятся в равных стартовых условиях: около 9–10%. Но равные цифры не означают равные перспективы. У кого будет более чёткий образ будущего, тот и заберёт серебро. А в российской политике второе место - это уже серьёзный ресурс на следующий электоральный цикл. И пока, учитывая что только НЛ представляют альтернативный курс власти, в отличии от «назад в СССР», как КПРФ, так и ура-патриотов, мобилизация электората на выборы будет происходить вокруг них, как это уже было во время президентской кампании.
Telegram
Аналитический центр ВЦИОМ
🌲 Рейтинги доверия политикам, оценки работы Президента и Правительства, поддержка политических партий
🟢 Уровень одобрения деятельности
16 – 22 февраля
Президент РФ – 72,9% (-1,1 п.п. за неделю)
Премьер-министр – 46,7% (-1,3 п.п. за неделю)
Правительство…
🟢 Уровень одобрения деятельности
16 – 22 февраля
Президент РФ – 72,9% (-1,1 п.п. за неделю)
Премьер-министр – 46,7% (-1,3 п.п. за неделю)
Правительство…
Не существует абстрактной федеральной экономики – это сумма экономик конкретных территорий. Сегодня страна держится на «каркасе» из опорных регионов, которые даже в текущих условиях демонстрируют рост. Ставропольский край под руководством Владимира Владимирова входит в этот каркас, и презентация его стратегии до 2036 года в Национальном центре «Россия» это подтверждает.
В Москве состоялась программа «Регион-2030» – новый формат диалога губернаторов с экспертным сообществом и СМИ. Формат показателен: федеральный центр выстраивает публичную стратегическую вертикаль, где от регионов ждут не отчётов, а образа будущего. Презентация стратегии Ставрополья до 2036 года – не просто региональный документ, а заявка на роль в общенациональной повестке.
Девиз «Ставрополье – край для жизни» отражает сдвиг от инфраструктурной логики к человекоцентричной. Если раньше ключевыми индикаторами были километры дорог и тонны урожая, то сегодня акцент на качестве жизни, демографии и удержании населения. Цель – довести численность жителей до 3,5 млн человек, превращая демографию в главный KPI. Экономика, социальная политика и поддержка семей становятся инструментами демографической конкуренции между регионами.
Ставрополье традиционно позиционирует себя как опора продовольственной безопасности. Лидерство по зерну, развитие садоводства, тепличных комплексов, селекции и мелиорации – устоявшийся бренд. Но стратегически важнее переход от сырьевой модели к переработке. Намерение удвоить объёмы пищевой переработки – шаг к увеличению добавленной стоимости внутри региона. В условиях трансформации внешних рынков именно глубина переработки определяет устойчивость аграрных территорий.
Промышленная часть стратегии амбициозна: рост объёма производства на 60% к 2036 году. Это курс на диверсификацию и технологизацию. Регион, десятилетиями ассоциировавшийся с аграрным сектором и курортами, заявляет о формировании «индустрии будущего». Вопрос в инструментах – инвестиционных режимах, индустриальных парках, кооперации с федеральными корпорациями. Но сам факт такой цели говорит о желании выйти за пределы аграрной идентичности.
Усиление роли края как логистического узла Юга России связано с геополитическим разворотом страны на южные и восточные направления. Модернизация аэропортов Минеральных Вод и план по пассажиропотоку до 10 млн человек в год – это не только туризм, но и инвестиции, транзит, деловая мобильность.
Туризм остаётся ключевой точкой роста. Кавминводы – исторический бренд федерального масштаба. Вызов – совместить рост турпотока с сохранением природного наследия. Экологическая повестка становится стратегической: без неё невозможно долгосрочное развитие курортной экономики.
Социальная часть стратегии – обновление школ и детских садов, модернизация дорог, сотни локальных проектов ежегодно – укладывается в логику «малых дел», формирующих повседневное качество жизни. На фоне крупных федеральных проектов именно региональный уровень даёт людям осязаемые изменения.
Особое внимание уделяется поддержке участников СВО и их семей. Более 30 мер поддержки демонстрируют готовность институционализировать новую социальную группу, формируя систему реабилитации, обучения и трудоустройства. Это важный фактор социальной стабильности.
В целом стратегия Ставрополья до 2036 года – пример встраивания в федеральную повестку при сохранении собственной идентичности. Человекоцентричность, демографическая цель, ставка на переработку и индустриализацию, развитие логистики и туризма – всё это элементы конкурентной борьбы за людей и ресурсы. Вопрос не в амбициях – они заявлены чётко. Вопрос в способности превратить стратегию из набора целевых показателей в реальный общественный контракт с жителями.
В Москве состоялась программа «Регион-2030» – новый формат диалога губернаторов с экспертным сообществом и СМИ. Формат показателен: федеральный центр выстраивает публичную стратегическую вертикаль, где от регионов ждут не отчётов, а образа будущего. Презентация стратегии Ставрополья до 2036 года – не просто региональный документ, а заявка на роль в общенациональной повестке.
Девиз «Ставрополье – край для жизни» отражает сдвиг от инфраструктурной логики к человекоцентричной. Если раньше ключевыми индикаторами были километры дорог и тонны урожая, то сегодня акцент на качестве жизни, демографии и удержании населения. Цель – довести численность жителей до 3,5 млн человек, превращая демографию в главный KPI. Экономика, социальная политика и поддержка семей становятся инструментами демографической конкуренции между регионами.
Ставрополье традиционно позиционирует себя как опора продовольственной безопасности. Лидерство по зерну, развитие садоводства, тепличных комплексов, селекции и мелиорации – устоявшийся бренд. Но стратегически важнее переход от сырьевой модели к переработке. Намерение удвоить объёмы пищевой переработки – шаг к увеличению добавленной стоимости внутри региона. В условиях трансформации внешних рынков именно глубина переработки определяет устойчивость аграрных территорий.
Промышленная часть стратегии амбициозна: рост объёма производства на 60% к 2036 году. Это курс на диверсификацию и технологизацию. Регион, десятилетиями ассоциировавшийся с аграрным сектором и курортами, заявляет о формировании «индустрии будущего». Вопрос в инструментах – инвестиционных режимах, индустриальных парках, кооперации с федеральными корпорациями. Но сам факт такой цели говорит о желании выйти за пределы аграрной идентичности.
Усиление роли края как логистического узла Юга России связано с геополитическим разворотом страны на южные и восточные направления. Модернизация аэропортов Минеральных Вод и план по пассажиропотоку до 10 млн человек в год – это не только туризм, но и инвестиции, транзит, деловая мобильность.
Туризм остаётся ключевой точкой роста. Кавминводы – исторический бренд федерального масштаба. Вызов – совместить рост турпотока с сохранением природного наследия. Экологическая повестка становится стратегической: без неё невозможно долгосрочное развитие курортной экономики.
Социальная часть стратегии – обновление школ и детских садов, модернизация дорог, сотни локальных проектов ежегодно – укладывается в логику «малых дел», формирующих повседневное качество жизни. На фоне крупных федеральных проектов именно региональный уровень даёт людям осязаемые изменения.
Особое внимание уделяется поддержке участников СВО и их семей. Более 30 мер поддержки демонстрируют готовность институционализировать новую социальную группу, формируя систему реабилитации, обучения и трудоустройства. Это важный фактор социальной стабильности.
В целом стратегия Ставрополья до 2036 года – пример встраивания в федеральную повестку при сохранении собственной идентичности. Человекоцентричность, демографическая цель, ставка на переработку и индустриализацию, развитие логистики и туризма – всё это элементы конкурентной борьбы за людей и ресурсы. Вопрос не в амбициях – они заявлены чётко. Вопрос в способности превратить стратегию из набора целевых показателей в реальный общественный контракт с жителями.
Telegram
Владимир Владимиров
В Москве в Национальном центре «Россия» принял участие в тематической программе «Регион-2030». Это новый формат общения руководителей регионов с экспертами и представителями СМИ. Представил стратегию развития Ставрополья до 2036 года. Наш девиз неизменен:…
Губернатор Камчатского края Владимир Солодов опроверг сообщения о сворачивании туристического проекта «Три вулкана», подчеркнув, что работы идут по графику.
По сути это — управленческая калибровка. Инвестор и государство изначально рассматривали «Три вулкана» как переход к иному вектору развития, от экспедиционного туризма к организованной инфраструктурной модели мирового уровня. В проектах такого масштаба уточнение параметров неизбежно: туристическая отрасль меняется, требования к экологии и инфраструктуре за последние два года серьёзно ужесточились, и крупные инициативы обязаны на это реагировать.
Любая стратегия в регионе упирается в логистику. Массовый туризм здесь невозможен по определению. Значит, ставку нужно делать на продуманную инфраструктуру, умеренность и устойчивость. В конце концов, российская практика знает множество случаев, когда в развитие территории бездумно вбухивали десятки миллиардов, которые спустя годы возвращались в виде уголовных дел и посадок.
Ключевую роль играет связка акторов, а она неизменна: «Интеррос» заходит в проект длинным капиталом, губернатор края Владимир Солодов работает в логике системного развития края — не только турпоток, но и дороги, коммунальная инфраструктура, занятость, малый бизнес вокруг якорного объекта.
В более широком ключе «Три вулкана» сегодня — тест на способность крупного капитала и региональной власти действовать в долгую. Если управленческая коалиция сохранится, Камчатка получит устойчивую точку роста с понятной экономической моделью, которую можно будет масштабировать на федеральном уровне.
По сути это — управленческая калибровка. Инвестор и государство изначально рассматривали «Три вулкана» как переход к иному вектору развития, от экспедиционного туризма к организованной инфраструктурной модели мирового уровня. В проектах такого масштаба уточнение параметров неизбежно: туристическая отрасль меняется, требования к экологии и инфраструктуре за последние два года серьёзно ужесточились, и крупные инициативы обязаны на это реагировать.
Любая стратегия в регионе упирается в логистику. Массовый туризм здесь невозможен по определению. Значит, ставку нужно делать на продуманную инфраструктуру, умеренность и устойчивость. В конце концов, российская практика знает множество случаев, когда в развитие территории бездумно вбухивали десятки миллиардов, которые спустя годы возвращались в виде уголовных дел и посадок.
Ключевую роль играет связка акторов, а она неизменна: «Интеррос» заходит в проект длинным капиталом, губернатор края Владимир Солодов работает в логике системного развития края — не только турпоток, но и дороги, коммунальная инфраструктура, занятость, малый бизнес вокруг якорного объекта.
В более широком ключе «Три вулкана» сегодня — тест на способность крупного капитала и региональной власти действовать в долгую. Если управленческая коалиция сохранится, Камчатка получит устойчивую точку роста с понятной экономической моделью, которую можно будет масштабировать на федеральном уровне.
Архангельский губернатор Цыбульский попал в нерв национальных приоритетов
Есть в российской региональной политике один безошибочный индикатор приоритета. Если в город приезжает федеральный руководитель и первым делом едет не в кабинет, а на стройплощадку - значит, объект живёт не только в сметах, но и в большой повестке.
Именно это мы видим в Архангельске. Вице-премьер Дмитрий Чернышенко во время визита в Архангельскую область посетил стройку межвузовского кампуса «Арктическая звезда». Почти каждый федеральный руководитель, приезжающий в регион, считает необходимым доехать до этой площадки. В российской управленческой культуре такие маршруты не бывают случайными.
Высокие гости приезжают на стройку по двум причинам. Либо дать жёсткий сигнал и устроить публичный разбор, либо продемонстрировать поддержку и политическое одобрение. Третьего не дано. Когда объект показывают профильному вице-премьеру, отвечающему за науку, образование и технологическое развитие, это уже не контроль ради контроля. Это подтверждение статуса.
Для губернатора Александра Цыбульский это, по сути, признание: ставка на кампус была им сделана верно. В современной системе координат самое сложное - не построить стены, а попасть в нерв национальных приоритетов. Убедить центр, что именно твой региональный проект отвечает стратегическим задачам страны. Судя по вниманию Москвы, Цыбульскому это удалось.
Посмотрите на специализации кампуса. Инженерные решения для Арктики. Судостроение и Северный морской путь. Глубокая переработка древесины. Арктическое здравоохранение. Это ответ на конкретные вызовы. Арктика сегодня - территория интересов, маршрутов, ресурсов и технологий. Здесь пересекаются экономика, безопасность и геополитика. И если государство всерьёз говорит о приоритете Севера, то без собственной научно-образовательной базы это пустые слова.
Кампус «Арктическая звезда» - это попытка изменить траекторию региона. Север десятилетиями сталкивается с утечкой молодёжи. Самый талантливый выпускник школы уезжает - и часто не возвращается. Новый кампус создаёт другую логику: учись здесь, работай здесь, развивай отрасли, которые действительно нужны экономике региона.
Мы живём в эпоху, когда Арктика из географического понятия превращается в политическое. Кто контролирует маршруты, технологии и компетенции, тот формирует правила игры. Архангельск в этой конструкции может быть не периферией, а точкой сборки. И повышенное внимание центра - это, по сути, высшая оценка роли региона.
Визиты такого уровня - это всегда про доверие управленческой команде. Про готовность делегировать ответственность и одновременно держать проект в зоне стратегического внимания. Для региона это и шанс, и вызов. Шанс закрепиться в статусе опорной территории освоения Арктики. Вызов - не сбавлять темп и соответствовать заявленным амбициям.
Есть в российской региональной политике один безошибочный индикатор приоритета. Если в город приезжает федеральный руководитель и первым делом едет не в кабинет, а на стройплощадку - значит, объект живёт не только в сметах, но и в большой повестке.
Именно это мы видим в Архангельске. Вице-премьер Дмитрий Чернышенко во время визита в Архангельскую область посетил стройку межвузовского кампуса «Арктическая звезда». Почти каждый федеральный руководитель, приезжающий в регион, считает необходимым доехать до этой площадки. В российской управленческой культуре такие маршруты не бывают случайными.
Высокие гости приезжают на стройку по двум причинам. Либо дать жёсткий сигнал и устроить публичный разбор, либо продемонстрировать поддержку и политическое одобрение. Третьего не дано. Когда объект показывают профильному вице-премьеру, отвечающему за науку, образование и технологическое развитие, это уже не контроль ради контроля. Это подтверждение статуса.
Для губернатора Александра Цыбульский это, по сути, признание: ставка на кампус была им сделана верно. В современной системе координат самое сложное - не построить стены, а попасть в нерв национальных приоритетов. Убедить центр, что именно твой региональный проект отвечает стратегическим задачам страны. Судя по вниманию Москвы, Цыбульскому это удалось.
Посмотрите на специализации кампуса. Инженерные решения для Арктики. Судостроение и Северный морской путь. Глубокая переработка древесины. Арктическое здравоохранение. Это ответ на конкретные вызовы. Арктика сегодня - территория интересов, маршрутов, ресурсов и технологий. Здесь пересекаются экономика, безопасность и геополитика. И если государство всерьёз говорит о приоритете Севера, то без собственной научно-образовательной базы это пустые слова.
Кампус «Арктическая звезда» - это попытка изменить траекторию региона. Север десятилетиями сталкивается с утечкой молодёжи. Самый талантливый выпускник школы уезжает - и часто не возвращается. Новый кампус создаёт другую логику: учись здесь, работай здесь, развивай отрасли, которые действительно нужны экономике региона.
Мы живём в эпоху, когда Арктика из географического понятия превращается в политическое. Кто контролирует маршруты, технологии и компетенции, тот формирует правила игры. Архангельск в этой конструкции может быть не периферией, а точкой сборки. И повышенное внимание центра - это, по сути, высшая оценка роли региона.
Визиты такого уровня - это всегда про доверие управленческой команде. Про готовность делегировать ответственность и одновременно держать проект в зоне стратегического внимания. Для региона это и шанс, и вызов. Шанс закрепиться в статусе опорной территории освоения Арктики. Вызов - не сбавлять темп и соответствовать заявленным амбициям.
СШАнс от Трампа. Американские военные вступили в открытую фазу конфликта с Ираном. Речь Трампа уже не дипломатия давления и не привычная риторика о «красных линиях», а объявление войны с ясной целью: уничтожение ракетной инфраструктуры, армии и, по сути, попытка окончательно закрыть «иранский вопрос». Формула звучит жестко: Иран никогда не получит ядерного оружия. А теперь еще Трамп призвал жителей Ирана к свержению правительства после завершения американских бомбардировок. «Возможно, это ваш единственный шанс на поколения вперед», – заявил президент США.
Но судьба режима решается не столько на улицах, сколько в кабинетах. Протест – это скорее ландшафт, а настоящая развилка – в элитном расколе. Трамп обращается не только к обществу, но и к КСИР. Это принципиально. Он предлагает силовикам выбор: сложить оружие и получить гарантии. Политически – это попытка демонтировать режим через раскол его силового каркаса. Мы уже видели подобные сценарии, где без перехода части силовиков на сторону революционеров, авторитарная система редко быстро сдается.
Тут вступает в действие тот самый «закон маятника». Внешний удар может либо ускорить внутренний распад, либо, напротив, сплотить общество вокруг флага. Протестовать против аятолл – одно. Протестовать, когда по твоей стране наносят удары США и Израиль – немного другое. История показывает: внешняя агрессия часто становится кислородной подушкой для ослабевших режимов. Реза Пехлеви делает ставку на синхронизацию улицы и удара извне. Его призыв к военным – это зеркальное отражение обращения Трампа. Но выйдут ли люди? Массовый протест в условиях войны возможен только тогда, когда часть элиты уже договорилась о правилах транзита. В ином случае улица рискует стать жертвой, а не субъектом.
Думаю, что в ближайшие дни мы увидим попытку максимально разрушить инфраструктуру режима. Это военная логика. Но далее – политическая пауза. Если протест не станет масштабным, последует предложение сделки: либо новое ядерное соглашение, либо продолжение давления. Фактически Трамп выстраивает коридор принуждения к капитуляции без формального вторжения. И здесь возникает главный вопрос: выдержит ли иранская элита этот стресс-тест? Страх религиозного руководства перед усилением КСИР сегодня может стать фатальным. Если силовики увидят, что религиозная верхушка теряет контроль, они могут перехватить управление. Это будет не либерализация, а еще более жесткий военный режим.
Парадокс в том, что уничтожение ядерных объектов может временно ослабить внешнюю угрозу, но не решит проблему легитимности. А без внутренней легитимности любой режим превращается в крепость под осадой. История исламской революции уже демонстрировала, как уличный протест способен снести монархию. Теперь режим боится повторения собственной истории. Однако существует и более отдаленный риск. Если военное давление приведет к хаосу, а новая власть окажется слабой или зависимой, маятник может качнуться в сторону еще более радикальных сил. Это логика Ближнего Востока последних десятилетий: Ирак, Ливия, Сирия – разрушить проще, чем построить.
Таким образом, перед нами не просто военная операция, а попытка ускорить исторический процесс. Но история редко идет по прямой линии. Если протесты вспыхнут и элиты дрогнут – мы увидим транзит власти. Если же общество временно сплотится вокруг флага, режим получит отсрочку и будет жить в режиме осажденной крепости. В конечном счете, вопрос не в ракетах и не в ядерной программе. Вопрос в том, исчерпал ли режим внутренний ресурс легитимности. Если да – даже самые мощные вооруженные силы не спасут. Если нет, то внешний удар лишь укрепит систему. Маятник качнулся, но как он остановится, решат не столько Вашингтон и Тель-Авив, сколько Тегеран и его элиты. История, как всегда, делается не лозунгами, а балансом страха и интересов. И именно этот баланс сейчас находится в точке предельного напряжения.
Но судьба режима решается не столько на улицах, сколько в кабинетах. Протест – это скорее ландшафт, а настоящая развилка – в элитном расколе. Трамп обращается не только к обществу, но и к КСИР. Это принципиально. Он предлагает силовикам выбор: сложить оружие и получить гарантии. Политически – это попытка демонтировать режим через раскол его силового каркаса. Мы уже видели подобные сценарии, где без перехода части силовиков на сторону революционеров, авторитарная система редко быстро сдается.
Тут вступает в действие тот самый «закон маятника». Внешний удар может либо ускорить внутренний распад, либо, напротив, сплотить общество вокруг флага. Протестовать против аятолл – одно. Протестовать, когда по твоей стране наносят удары США и Израиль – немного другое. История показывает: внешняя агрессия часто становится кислородной подушкой для ослабевших режимов. Реза Пехлеви делает ставку на синхронизацию улицы и удара извне. Его призыв к военным – это зеркальное отражение обращения Трампа. Но выйдут ли люди? Массовый протест в условиях войны возможен только тогда, когда часть элиты уже договорилась о правилах транзита. В ином случае улица рискует стать жертвой, а не субъектом.
Думаю, что в ближайшие дни мы увидим попытку максимально разрушить инфраструктуру режима. Это военная логика. Но далее – политическая пауза. Если протест не станет масштабным, последует предложение сделки: либо новое ядерное соглашение, либо продолжение давления. Фактически Трамп выстраивает коридор принуждения к капитуляции без формального вторжения. И здесь возникает главный вопрос: выдержит ли иранская элита этот стресс-тест? Страх религиозного руководства перед усилением КСИР сегодня может стать фатальным. Если силовики увидят, что религиозная верхушка теряет контроль, они могут перехватить управление. Это будет не либерализация, а еще более жесткий военный режим.
Парадокс в том, что уничтожение ядерных объектов может временно ослабить внешнюю угрозу, но не решит проблему легитимности. А без внутренней легитимности любой режим превращается в крепость под осадой. История исламской революции уже демонстрировала, как уличный протест способен снести монархию. Теперь режим боится повторения собственной истории. Однако существует и более отдаленный риск. Если военное давление приведет к хаосу, а новая власть окажется слабой или зависимой, маятник может качнуться в сторону еще более радикальных сил. Это логика Ближнего Востока последних десятилетий: Ирак, Ливия, Сирия – разрушить проще, чем построить.
Таким образом, перед нами не просто военная операция, а попытка ускорить исторический процесс. Но история редко идет по прямой линии. Если протесты вспыхнут и элиты дрогнут – мы увидим транзит власти. Если же общество временно сплотится вокруг флага, режим получит отсрочку и будет жить в режиме осажденной крепости. В конечном счете, вопрос не в ракетах и не в ядерной программе. Вопрос в том, исчерпал ли режим внутренний ресурс легитимности. Если да – даже самые мощные вооруженные силы не спасут. Если нет, то внешний удар лишь укрепит систему. Маятник качнулся, но как он остановится, решат не столько Вашингтон и Тель-Авив, сколько Тегеран и его элиты. История, как всегда, делается не лозунгами, а балансом страха и интересов. И именно этот баланс сейчас находится в точке предельного напряжения.
Forwarded from Кремлёвский безБашенник
🌐Специально для "Кремлевского безБашенника" -
политолог Илья Гращенков (Телеграм-канал The Гращенков) -
Агитбригада сдалась без боя
Иран полностью отключил интернет. Интересно, это ему поможет или, напротив – навредит? Ради защиты от внешней координации протестов пришлось сдать информационный фронт, отдав его полностью на откуп слухам, старлинкам и американо-израильской пропаганде. Ну или как они там справятся? Газеты печатать будут?
Отключение связи мало чем помогает властям, зато сильно мешает идеологическому противостоянию. Сегодня иранский режим полностью лишает себя возможности влиять на повестку. Вакуум заполняется извне, заявлениями вроде Трамповского: «у вас – есть президент!». И, если раньше «война в соцсетях» шла между государством и внутренней оппозицией, то теперь почти весь поток сообщений о конфликте будет формироваться исключительно внешними источниками. Да и сами военные останутся без связи.
Парадокс в том, что, хотя лояльность режим действительно растерял, но удары ракетами – штука такая, сплачивает ради выживания. «Гуманитарная интервенция», о которой говорит Пехлеви, для части общества звучит как шанс, но при выключенной связи этот фактор не может стать организующим. Без координации протест и вправду сложно организовать, зато он может начаться стихийно, как персидский бунт, бессмысленный и беспощадный. И здесь стоит вспомнить более широкий контекст. Любая попытка построить управляемый и отфильтрованный интернет, неизбежно приводит к расколу аудитории. Поскольку технологическая грамотность растет быстрее, чем регуляторные мощности, иранцы наверняка найдут лазейку.
Изоляция разбивается о спутниковый интернет, прокси и VPN. В этом смысле цифровая автаркия работает как катализатор нелояльности. Человек, вынужденный ежедневно обходить запреты, психологически дистанцируется от государства. Иран сейчас демонстрирует крайний вариант с мгновенным «выключением рубильника», но это еще не значит выключить недовольство. Никакие внешние силы не могут раскачать протест, он зреет изнутри. Если внутренний кризис легитимности достиг критической точки, отсутствие связи лишь отложит развязку или она пойдет по бесконтрольному варианту, наподобие киевского майдана. Более того, в условиях информационной изоляции растет недоверие ко всему официальному. Люди начинают верить слухам больше, чем официальным заявлениям.
К тому же, выходя из конкурентной медиасреды в режим гиперконтроля, иранские пропагандисты теряют навыки борьбы за аудиторию. Ранее модель строилась на доминировании внутри общего поля. Теперь – на его сужении. Но сужение поля автоматически означает потерю контакта с наиболее активной, образованной и критически мыслящей частью общества. Достаточно вспомнить, как во время одного из эфиров в Тегеране туда прилетел израильский снаряд. Так что пока иранский «чебурнет» варился в собственном соку, внешние нарративы продолжали проникать через внешние каналы. Информационная изоляция не создала монолита, скорее, информационный пузырь, который транслировал обманчивую уверенность.
Трудно отрицать, что цифровое пространство стало продолжением политического. И победить в физической фазе конфликта, проиграв информационную, практически невозможно. Давление всегда лишь усиливает революционный настрой, а интернет – это не только канал протеста, но и канал легитимности. Да, в краткосрочной перспективе отключение связи дает ощущение контроля, но в долгосрочной – Иран уже вряд ли перехватит инициативу у внешних сил, а значит, маятник неизбежно качнется в сторону обновления.
политолог Илья Гращенков (Телеграм-канал The Гращенков) -
Агитбригада сдалась без боя
Иран полностью отключил интернет. Интересно, это ему поможет или, напротив – навредит? Ради защиты от внешней координации протестов пришлось сдать информационный фронт, отдав его полностью на откуп слухам, старлинкам и американо-израильской пропаганде. Ну или как они там справятся? Газеты печатать будут?
Отключение связи мало чем помогает властям, зато сильно мешает идеологическому противостоянию. Сегодня иранский режим полностью лишает себя возможности влиять на повестку. Вакуум заполняется извне, заявлениями вроде Трамповского: «у вас – есть президент!». И, если раньше «война в соцсетях» шла между государством и внутренней оппозицией, то теперь почти весь поток сообщений о конфликте будет формироваться исключительно внешними источниками. Да и сами военные останутся без связи.
Парадокс в том, что, хотя лояльность режим действительно растерял, но удары ракетами – штука такая, сплачивает ради выживания. «Гуманитарная интервенция», о которой говорит Пехлеви, для части общества звучит как шанс, но при выключенной связи этот фактор не может стать организующим. Без координации протест и вправду сложно организовать, зато он может начаться стихийно, как персидский бунт, бессмысленный и беспощадный. И здесь стоит вспомнить более широкий контекст. Любая попытка построить управляемый и отфильтрованный интернет, неизбежно приводит к расколу аудитории. Поскольку технологическая грамотность растет быстрее, чем регуляторные мощности, иранцы наверняка найдут лазейку.
Изоляция разбивается о спутниковый интернет, прокси и VPN. В этом смысле цифровая автаркия работает как катализатор нелояльности. Человек, вынужденный ежедневно обходить запреты, психологически дистанцируется от государства. Иран сейчас демонстрирует крайний вариант с мгновенным «выключением рубильника», но это еще не значит выключить недовольство. Никакие внешние силы не могут раскачать протест, он зреет изнутри. Если внутренний кризис легитимности достиг критической точки, отсутствие связи лишь отложит развязку или она пойдет по бесконтрольному варианту, наподобие киевского майдана. Более того, в условиях информационной изоляции растет недоверие ко всему официальному. Люди начинают верить слухам больше, чем официальным заявлениям.
К тому же, выходя из конкурентной медиасреды в режим гиперконтроля, иранские пропагандисты теряют навыки борьбы за аудиторию. Ранее модель строилась на доминировании внутри общего поля. Теперь – на его сужении. Но сужение поля автоматически означает потерю контакта с наиболее активной, образованной и критически мыслящей частью общества. Достаточно вспомнить, как во время одного из эфиров в Тегеране туда прилетел израильский снаряд. Так что пока иранский «чебурнет» варился в собственном соку, внешние нарративы продолжали проникать через внешние каналы. Информационная изоляция не создала монолита, скорее, информационный пузырь, который транслировал обманчивую уверенность.
Трудно отрицать, что цифровое пространство стало продолжением политического. И победить в физической фазе конфликта, проиграв информационную, практически невозможно. Давление всегда лишь усиливает революционный настрой, а интернет – это не только канал протеста, но и канал легитимности. Да, в краткосрочной перспективе отключение связи дает ощущение контроля, но в долгосрочной – Иран уже вряд ли перехватит инициативу у внешних сил, а значит, маятник неизбежно качнется в сторону обновления.
Блокада Ормузского пролива - это уже не тактический шаг, а стратегический рубеж. Иран действительно останавливает движение нефтяных танкеров, что из логики «ограниченной операции» уже в ближайшее время приведет мир в пространство большой войны. Ормуз - это артерия мировой энергетики. Через пролив проходит до пятой части глобальных поставок нефти. Его перекрытие, удар не только по США или их союзникам, но по всей мировой торговле. Это автоматический скачок цен, давление на Азию, на Европу, на Китай. И здесь конфликт из регионального превращается в системный.
Судьба режима в Тегеране решается не только на улицах, но и в кабинетах. Однако блокада пролива - это уже решение, которое переводит кризис во внешнюю фазу без возможности отката к прежнему статус-кво. Это не протест, не информационная война, не локальные удары по инфраструктуре. Это вызов глобальному порядку. Если информация подтвердится, то перед США возникает дилемма без промежуточных опций. Либо доводить операцию до демонтажа режима, либо стратегически проиграть войну. В этом смысле Вашингтон вряд ли начинал масштабные бомбардировки, не понимая, что речь идёт не о давлении ради сделки, а о попытке закрыть «иранский вопрос» окончательно.
Но история учит: войны, начатые как «операции по принуждению», часто выходят из-под контроля. Вспоминается книга «Метро 2033», где локальный ядерный удар стал спусковым крючком для цепной реакции. Конечно, мы пока не в мире постядерного апокалипсиса, но сама структура эскалации работает по схожему принципу: одна красная линия, пересечённая в ответ на другую.
Если Иран перекрывает пролив, он сигнализирует: «цена будет глобальной». Это способ вынудить Китай, Индию, страны Залива, Европу включиться в процесс давления на США. Иран не может конкурировать в военной мощи, но может повысить стоимость конфликта до уровня, при котором последствия затронут всех.
Мир уже фактически разделился. Часть государств поддерживают действия США, рассматривая их как ликвидацию угрозы ядерной эскалации и терроризма. Другая часть видит в этом опасный прецедент - силовое изменение баланса в регионе. Многополярность, о которой так много говорят, проявляется именно в такие моменты: нет единой коалиции, нет универсальной легитимности решения.
Внешнее давление может либо ускорить внутренний раскол элит, либо сплотить общество вокруг флага. Блокада Ормуза тот шаг, который скорее ведёт ко второму сценарию. В условиях угрозы национальной катастрофы даже критики режима могут временно отложить претензии. Но и для самого Ирана это игра ва-банк. Перекрытие пролива фактически легитимизирует дальнейшую военную операцию против его инфраструктуры. Это переход от символических ударов к борьбе за контроль над морскими коммуникациями. А это уже не несколько дней бомбардировок, а кампания.
Главный риск не только в военном противостоянии США и Ирана, а в цепной реакции. Регион насыщен прокси-группировками, базами, союзными обязательствами. Любая ошибка может втянуть в конфликт больше игроков, чем изначально предполагалось.
В итоге мы находимся в точке предельного напряжения. Либо элиты Ирана сочтут цену блокады слишком высокой и вернутся к переговорам, либо мир действительно вступает в фазу серьёзной трансформации ближневосточного порядка.
Маятник истории качнулся резко. Но в отличие от прежних кризисов, сейчас его амплитуда глобальна. И если Ормуз действительно закрывается, это уже не региональная война, а испытание всей архитектуры мировой безопасности.
Судьба режима в Тегеране решается не только на улицах, но и в кабинетах. Однако блокада пролива - это уже решение, которое переводит кризис во внешнюю фазу без возможности отката к прежнему статус-кво. Это не протест, не информационная война, не локальные удары по инфраструктуре. Это вызов глобальному порядку. Если информация подтвердится, то перед США возникает дилемма без промежуточных опций. Либо доводить операцию до демонтажа режима, либо стратегически проиграть войну. В этом смысле Вашингтон вряд ли начинал масштабные бомбардировки, не понимая, что речь идёт не о давлении ради сделки, а о попытке закрыть «иранский вопрос» окончательно.
Но история учит: войны, начатые как «операции по принуждению», часто выходят из-под контроля. Вспоминается книга «Метро 2033», где локальный ядерный удар стал спусковым крючком для цепной реакции. Конечно, мы пока не в мире постядерного апокалипсиса, но сама структура эскалации работает по схожему принципу: одна красная линия, пересечённая в ответ на другую.
Если Иран перекрывает пролив, он сигнализирует: «цена будет глобальной». Это способ вынудить Китай, Индию, страны Залива, Европу включиться в процесс давления на США. Иран не может конкурировать в военной мощи, но может повысить стоимость конфликта до уровня, при котором последствия затронут всех.
Мир уже фактически разделился. Часть государств поддерживают действия США, рассматривая их как ликвидацию угрозы ядерной эскалации и терроризма. Другая часть видит в этом опасный прецедент - силовое изменение баланса в регионе. Многополярность, о которой так много говорят, проявляется именно в такие моменты: нет единой коалиции, нет универсальной легитимности решения.
Внешнее давление может либо ускорить внутренний раскол элит, либо сплотить общество вокруг флага. Блокада Ормуза тот шаг, который скорее ведёт ко второму сценарию. В условиях угрозы национальной катастрофы даже критики режима могут временно отложить претензии. Но и для самого Ирана это игра ва-банк. Перекрытие пролива фактически легитимизирует дальнейшую военную операцию против его инфраструктуры. Это переход от символических ударов к борьбе за контроль над морскими коммуникациями. А это уже не несколько дней бомбардировок, а кампания.
Главный риск не только в военном противостоянии США и Ирана, а в цепной реакции. Регион насыщен прокси-группировками, базами, союзными обязательствами. Любая ошибка может втянуть в конфликт больше игроков, чем изначально предполагалось.
В итоге мы находимся в точке предельного напряжения. Либо элиты Ирана сочтут цену блокады слишком высокой и вернутся к переговорам, либо мир действительно вступает в фазу серьёзной трансформации ближневосточного порядка.
Маятник истории качнулся резко. Но в отличие от прежних кризисов, сейчас его амплитуда глобальна. И если Ормуз действительно закрывается, это уже не региональная война, а испытание всей архитектуры мировой безопасности.
Сообщение о гибели Хаменеи, переданное иранским телевидением, переводит конфликт в фазу смены власти как таковой. Иранская система всегда строилась вокруг фигуры рахбара. Да, были президент, парламент, Ассамблея экспертов. Но именно верховный лидер выступал гарантом равновесия между кланами, КСИР, духовенством и бюрократией. Его устранение - не просто кадровый вопрос. Это тест на устойчивость всей конструкции.
Сейчас в Тегеране обсуждают экстренное назначение нового лидера. Формальная процедура через Ассамблею экспертов оказывается слишком рискованной, а режим не должен выглядеть обезглавленным, иначе улица почувствует слабость.
Большинство иранцев склонны видеть в конкуренции за власть борьбу кланов. Общество не верит в прозрачность власти и в этом контексте фигура Лариджани становится ключевой. Он преемник и курировал безопасность рахбара, но не уберег, а в системах, где борьба за вершину не институционализирована, каждый кризис автоматически порождает версию о дворцовом перевороте.
На этом фоне возможны лишь два стратегических сценария завершения войны.
Первый - договорённость с системой в её обновлённом виде. Условный «переходный рахбар» из числа элиты (тот же Лариджани или фигура компромисса) может стать партнёром для переговоров. США получают гарантии по ядерной программе и региональной политике, система сохраняется, но в более прагматичной форме. Это вариант частичной трансформации без демонтажа. Смена лица при сохранении архитектуры, не либерализация, а стабилизация. Ну или отложенная реформа, ведь очевидно, что сохранять власть аятол не хочет никто.
Второй - полный демонтаж исламской республики и возврат к модели светского государства под символическим лидерством наследника шаха. Этот сценарий требует либо масштабного внутреннего восстания с переходом части силовиков на сторону перемен, либо военного давления такого уровня, при котором элиты решат, что «ужасный конец лучше ужаса без конца». Но это уже не корректировка курса, а слом всей конструкции 1979 года.
При этом нельзя недооценивать фактор дезертирства в армии. Даже если оно пока не массовое, сам факт обсуждения говорит о трещинах. В авторитарных системах армия держится не только на дисциплине, но и на ощущении устойчивости власти. Если центр выглядит шатким, периферия начинает дрожать.
Блокада Ормуза, удары по инфраструктуре, гибель лидера - всё это складывается в картину предельной турбулентности. Но решающим остаётся не военный, а элитный фактор. Протесты могут вспыхнуть. США могут усилить давление. Однако судьбу режима определит ответ на один вопрос: консолидируется ли элита вокруг нового центра или начнёт разыгрывать собственные партии.
История показывает, что внешняя война часто ускоряет внутренние развязки. Иногда через мобилизацию вокруг флага. Иногда через дворцовый переворот. Иран сейчас находится ровно в этой точке. К тому же и элит останется не так много, Израиль масштабно ликвидирует всех лидеров прежнего режима.
Так что шансы на то, что система адаптируется и предложит миру нового, более договороспособного лидера велики. Либо маятник истории качнётся в обратную сторону, и проект исламской республики окажется завершён. В обоих случаях это будет уже другой Иран. Вопрос лишь в том, сохранится ли государство в прежней оболочке или изменится до неузнаваемости. И ответ на него дадут не только ракеты, но политики, которым сейчас самое время вспомнить о том, как договариваться, а не только подавлять.
Сейчас в Тегеране обсуждают экстренное назначение нового лидера. Формальная процедура через Ассамблею экспертов оказывается слишком рискованной, а режим не должен выглядеть обезглавленным, иначе улица почувствует слабость.
Большинство иранцев склонны видеть в конкуренции за власть борьбу кланов. Общество не верит в прозрачность власти и в этом контексте фигура Лариджани становится ключевой. Он преемник и курировал безопасность рахбара, но не уберег, а в системах, где борьба за вершину не институционализирована, каждый кризис автоматически порождает версию о дворцовом перевороте.
На этом фоне возможны лишь два стратегических сценария завершения войны.
Первый - договорённость с системой в её обновлённом виде. Условный «переходный рахбар» из числа элиты (тот же Лариджани или фигура компромисса) может стать партнёром для переговоров. США получают гарантии по ядерной программе и региональной политике, система сохраняется, но в более прагматичной форме. Это вариант частичной трансформации без демонтажа. Смена лица при сохранении архитектуры, не либерализация, а стабилизация. Ну или отложенная реформа, ведь очевидно, что сохранять власть аятол не хочет никто.
Второй - полный демонтаж исламской республики и возврат к модели светского государства под символическим лидерством наследника шаха. Этот сценарий требует либо масштабного внутреннего восстания с переходом части силовиков на сторону перемен, либо военного давления такого уровня, при котором элиты решат, что «ужасный конец лучше ужаса без конца». Но это уже не корректировка курса, а слом всей конструкции 1979 года.
При этом нельзя недооценивать фактор дезертирства в армии. Даже если оно пока не массовое, сам факт обсуждения говорит о трещинах. В авторитарных системах армия держится не только на дисциплине, но и на ощущении устойчивости власти. Если центр выглядит шатким, периферия начинает дрожать.
Блокада Ормуза, удары по инфраструктуре, гибель лидера - всё это складывается в картину предельной турбулентности. Но решающим остаётся не военный, а элитный фактор. Протесты могут вспыхнуть. США могут усилить давление. Однако судьбу режима определит ответ на один вопрос: консолидируется ли элита вокруг нового центра или начнёт разыгрывать собственные партии.
История показывает, что внешняя война часто ускоряет внутренние развязки. Иногда через мобилизацию вокруг флага. Иногда через дворцовый переворот. Иран сейчас находится ровно в этой точке. К тому же и элит останется не так много, Израиль масштабно ликвидирует всех лидеров прежнего режима.
Так что шансы на то, что система адаптируется и предложит миру нового, более договороспособного лидера велики. Либо маятник истории качнётся в обратную сторону, и проект исламской республики окажется завершён. В обоих случаях это будет уже другой Иран. Вопрос лишь в том, сохранится ли государство в прежней оболочке или изменится до неузнаваемости. И ответ на него дадут не только ракеты, но политики, которым сейчас самое время вспомнить о том, как договариваться, а не только подавлять.
Убийство рахбара и одновременный выход на улицы как протестующих и празднующих его смерть, так и требующих мести - это показатель предельной поляризации общества. Студенты и либеральная часть городского среднего класса празднуют смерть символа системы. Исламистские группы, напротив, требуют ответного удара по США и Израилю. Есть риск начала гражданской войны, но он не автоматический.
Междоусобицы начинаются не тогда, когда общество разделено, а тогда, когда раскалывается силовой блок. Пока протестующие и радикалы спорят на улицах, государство остаётся государством. Гражданская война начинается в тот момент, когда армия, спецслужбы и силовые корпорации перестают подчиняться единому центру.
Иран сегодня - это не Сирия образца 2011 года. В Сирии очень быстро возникли вооружённые альтернативные центры власти, поддержанные извне. Конфессиональный разлом стал военной линией фронта. В Иране же раскол пока носит идеологический характер.
Оппозиция фрагментирована, а КСИР остаётся мощной институцией. Однако тревожные сигналы есть. Сообщения о начавшемся дезертирстве, пусть и не массовом, уже симптом. В авторитарных режимах армия держится не только на приказе, но и на ощущении устойчивости власти. Если центр выглядит шатким, периферия начинает дрожать. Убийство верховного лидера не просто трагедия, а испытание на прочность для вертикали власти.
Главный фактор - договорятся ли элиты. Если Лариджани, КСИР и духовная верхушка быстро сформируют новый центр легитимности, режим стабилизируется, даже при протестах и радикализации части общества. В условиях внешней войны часть населения может временно консолидироваться вокруг власти, отложив внутренние претензии.
Если же внутри элиты начнётся борьба кланов, ситуация поменяется. В современных конфликтах гражданская война редко начинается как «народ против народа». Чаще это «элиты против элит», где массы становятся инструментом. Если часть силовиков поддержит одну группу, а другая - альтернативный центр власти, тогда уличная поляризация быстро превратится в вооружённую.
Есть и ещё один аспект. Иранское общество глубоко уставшее. Молодёжь устала от идеологии, религиозные консерваторы устали от санкций и изоляции, средний класс устал от экономической нестабильности. Но усталость не равна готовности воевать. Большинство людей, как правило, выбирают стабильность перед хаосом.
Сейчас мы наблюдаем эмоциональный всплеск. Празднование смерти рахбара и требования мести - это реакция на шок. Гражданская война требует организации, ресурсов и структуры. Сейчас в Иране постепенно вырисовываются два потенциальных центра силы: с одной стороны - Лариджани как преемник рахбара и фигура внутриэлитного консенсуса, способная консолидировать духовенство и силовой блок, с другой - действующий президент Пезешкиан, как условный гражданский центр, вокруг которого может сгруппироваться более прагматичная и ориентированная на управляемость часть бюрократии и общества. Кстати, сам то он, бывший оппозиционер режиму аятолл.
Но пока не устойчивых вооружённых альтернативных центров. Нет регионов, вышедших из-под контроля. Нет явного раскола армии на два лагеря.
Но есть риск другой - медленного размывания контроля. Если протесты станут постоянными, если дезертирство усилится, если КСИР и армия начнут конкурировать за влияние, тогда точка невозврата может быть пройдена незаметно. Внешний фактор также играет роль. Война с США и Израилем способна временно консолидировать режим. Однако длительная эскалация повышает внутреннюю цену лояльности. Чем выше экономические и человеческие потери, тем труднее удерживать единство. Если же внутренний раскол окажется глубже, чем кажется, улица может стать лишь первой сценой более драматических событий. Иран стоит на развилке.
Междоусобицы начинаются не тогда, когда общество разделено, а тогда, когда раскалывается силовой блок. Пока протестующие и радикалы спорят на улицах, государство остаётся государством. Гражданская война начинается в тот момент, когда армия, спецслужбы и силовые корпорации перестают подчиняться единому центру.
Иран сегодня - это не Сирия образца 2011 года. В Сирии очень быстро возникли вооружённые альтернативные центры власти, поддержанные извне. Конфессиональный разлом стал военной линией фронта. В Иране же раскол пока носит идеологический характер.
Оппозиция фрагментирована, а КСИР остаётся мощной институцией. Однако тревожные сигналы есть. Сообщения о начавшемся дезертирстве, пусть и не массовом, уже симптом. В авторитарных режимах армия держится не только на приказе, но и на ощущении устойчивости власти. Если центр выглядит шатким, периферия начинает дрожать. Убийство верховного лидера не просто трагедия, а испытание на прочность для вертикали власти.
Главный фактор - договорятся ли элиты. Если Лариджани, КСИР и духовная верхушка быстро сформируют новый центр легитимности, режим стабилизируется, даже при протестах и радикализации части общества. В условиях внешней войны часть населения может временно консолидироваться вокруг власти, отложив внутренние претензии.
Если же внутри элиты начнётся борьба кланов, ситуация поменяется. В современных конфликтах гражданская война редко начинается как «народ против народа». Чаще это «элиты против элит», где массы становятся инструментом. Если часть силовиков поддержит одну группу, а другая - альтернативный центр власти, тогда уличная поляризация быстро превратится в вооружённую.
Есть и ещё один аспект. Иранское общество глубоко уставшее. Молодёжь устала от идеологии, религиозные консерваторы устали от санкций и изоляции, средний класс устал от экономической нестабильности. Но усталость не равна готовности воевать. Большинство людей, как правило, выбирают стабильность перед хаосом.
Сейчас мы наблюдаем эмоциональный всплеск. Празднование смерти рахбара и требования мести - это реакция на шок. Гражданская война требует организации, ресурсов и структуры. Сейчас в Иране постепенно вырисовываются два потенциальных центра силы: с одной стороны - Лариджани как преемник рахбара и фигура внутриэлитного консенсуса, способная консолидировать духовенство и силовой блок, с другой - действующий президент Пезешкиан, как условный гражданский центр, вокруг которого может сгруппироваться более прагматичная и ориентированная на управляемость часть бюрократии и общества. Кстати, сам то он, бывший оппозиционер режиму аятолл.
Но пока не устойчивых вооружённых альтернативных центров. Нет регионов, вышедших из-под контроля. Нет явного раскола армии на два лагеря.
Но есть риск другой - медленного размывания контроля. Если протесты станут постоянными, если дезертирство усилится, если КСИР и армия начнут конкурировать за влияние, тогда точка невозврата может быть пройдена незаметно. Внешний фактор также играет роль. Война с США и Израилем способна временно консолидировать режим. Однако длительная эскалация повышает внутреннюю цену лояльности. Чем выше экономические и человеческие потери, тем труднее удерживать единство. Если же внутренний раскол окажется глубже, чем кажется, улица может стать лишь первой сценой более драматических событий. Иран стоит на развилке.
Архаика не модернизируется. Иранский режим в любом случае малоперспективен, так как не способен к обновлению или перезагрузке. Когда-то молодая и дерзкая исламская революция, как некогда и советская, превратилась в реакцию удерживающих власть стареющих фанатиков и алчных стражей. О возвращении к ее духу давно и речи не идет, а обращение к имперскому мифу или к мессианскому ожиданию – это не пробуждение, а усталость, попытка заменить внешним мифом личную ответственность.
Когда-то ислам был живым нервом справедливости. Но традиция существует не на словах, а в сознании. Если сознание оторвалось от нее, люди стали воспроизводить слова и речи, но не понимать их, традиция превращается в декорацию. Любая перезагрузка в таких случаях может быть воспроизведена только как ритуал, без внутреннего события. Как говорил Мераб Мамардашвили, любое бездумное повторение – это форма сна.
Человеческое сознание в таких сообществах подменено ролью, а роль всегда деградирует и только личное усилие может удерживать человека от распада. Но и дух не просыпается по приказу, а возникает в точке, где человек принимает ответственность за свою мысль. Никакая исламская мобилизация не заменит этой работы. Как и ожидание спасителя, заставляет многих отказаться от собственного усилия. Человек переносит центр ответственности в будущее, в миф, в какую-то метафизику, но зрелость нации начинается там, где она перестает ждать и начинает понимать.
Неспособность к рефлексии – еще один показатель низкой жизнеспособности иранской элиты. Если общество хочет войти в современность через усиление сакральной вертикали, через героизацию прошлого, через метафизику ислама, оно усиливает форму, внутри которой сознание остаётся пассивным. Архаика может существовать в современности только как предмет понимания, а не как программа действия. Как только она становится политическим проектом, она начинает разлагаться. Потому что миф, помещённый в пространство управления, неизбежно превращается в инструмент.
Режимы, основанные на сакрализации власти, обречены не потому, что им противостоит внешний враг. Они обречены потому, что не могут бесконечно удерживать сознание в состоянии мобилизации. Человек устает жить в режиме символа. Он либо начинает думать, либо впадает в цинизм. И если кто-то говорит о возвращении к религиозной архаике, то это означает, что он сам чувствует исчерпанность существующей формы.
Современность же начинается не с мессианского ожидания, а с внутреннего усилия быть человеком без посредничества мифа, без ссылки на судьбу, без апелляции к сакральной необходимости. И если этого усилия нет, никакая «перезагрузка» не спасёт форму. Поэтому современный Иран, скорее всего, начнется со слома старой системы и неизбежной новой революции, студенческих протестов, которая еще непонятно кого приведет к власти. Ведь революция без проекта, ка это было хотя бы у большевиков, может поднять наверх кого угодно.
Когда-то ислам был живым нервом справедливости. Но традиция существует не на словах, а в сознании. Если сознание оторвалось от нее, люди стали воспроизводить слова и речи, но не понимать их, традиция превращается в декорацию. Любая перезагрузка в таких случаях может быть воспроизведена только как ритуал, без внутреннего события. Как говорил Мераб Мамардашвили, любое бездумное повторение – это форма сна.
Человеческое сознание в таких сообществах подменено ролью, а роль всегда деградирует и только личное усилие может удерживать человека от распада. Но и дух не просыпается по приказу, а возникает в точке, где человек принимает ответственность за свою мысль. Никакая исламская мобилизация не заменит этой работы. Как и ожидание спасителя, заставляет многих отказаться от собственного усилия. Человек переносит центр ответственности в будущее, в миф, в какую-то метафизику, но зрелость нации начинается там, где она перестает ждать и начинает понимать.
Неспособность к рефлексии – еще один показатель низкой жизнеспособности иранской элиты. Если общество хочет войти в современность через усиление сакральной вертикали, через героизацию прошлого, через метафизику ислама, оно усиливает форму, внутри которой сознание остаётся пассивным. Архаика может существовать в современности только как предмет понимания, а не как программа действия. Как только она становится политическим проектом, она начинает разлагаться. Потому что миф, помещённый в пространство управления, неизбежно превращается в инструмент.
Режимы, основанные на сакрализации власти, обречены не потому, что им противостоит внешний враг. Они обречены потому, что не могут бесконечно удерживать сознание в состоянии мобилизации. Человек устает жить в режиме символа. Он либо начинает думать, либо впадает в цинизм. И если кто-то говорит о возвращении к религиозной архаике, то это означает, что он сам чувствует исчерпанность существующей формы.
Современность же начинается не с мессианского ожидания, а с внутреннего усилия быть человеком без посредничества мифа, без ссылки на судьбу, без апелляции к сакральной необходимости. И если этого усилия нет, никакая «перезагрузка» не спасёт форму. Поэтому современный Иран, скорее всего, начнется со слома старой системы и неизбежной новой революции, студенческих протестов, которая еще непонятно кого приведет к власти. Ведь революция без проекта, ка это было хотя бы у большевиков, может поднять наверх кого угодно.
Застрелился Умар Джабраилов – бывший сенатор от Чечни и девелопер. Самоубийство является основной версией, так как ранее у него уже была попытка суицида.
Джабраилов был представителем Чечни в Москве, посредником и элитным коммуникатором. Но никогда не реальным претендентом на власть в республике в условиях сложившейся системы, где Рамзан Кадыров находится в прямых отношениях с федеральным центром. Когда-то в нулевые говорили о возможности мягкой трансформации власти в сторону гражданской модели, когда мог быть востребован тип элитного лидера, встроенного в федеральные структуры и способный говорить на языке модернизации. Но случая для такого сценария не представилось, а Джабраилов представлял лидера Чечни в Совфеде в 2004–2009 гг.
Хотя, сам он не считался членом «кадыровской команды» в узком смысле. Джабраилов человек московского бизнеса 1990–2000-х, с собственной сетью связей. При этом он никогда не занимал оппозиционной отношения к чеченской власти, а после скандального инцидента 2017 года (стрельба из наградного оружия в одном из московских отелей), конфликтов между ними не возникало.
Так что версия суицида рассматривается сейчас как основная. Джабраилов уже предпринимал попытку покончить с собой (в 2020 году), а факт наличия оружия рядом с телом – это основной признак, на который ориентируются следователи. Однако, учитывая турбулентность в элитной и политической среде, как федеральной так и республиканской, интересно, что в итоге установит следствие.
Джабраилов был представителем Чечни в Москве, посредником и элитным коммуникатором. Но никогда не реальным претендентом на власть в республике в условиях сложившейся системы, где Рамзан Кадыров находится в прямых отношениях с федеральным центром. Когда-то в нулевые говорили о возможности мягкой трансформации власти в сторону гражданской модели, когда мог быть востребован тип элитного лидера, встроенного в федеральные структуры и способный говорить на языке модернизации. Но случая для такого сценария не представилось, а Джабраилов представлял лидера Чечни в Совфеде в 2004–2009 гг.
Хотя, сам он не считался членом «кадыровской команды» в узком смысле. Джабраилов человек московского бизнеса 1990–2000-х, с собственной сетью связей. При этом он никогда не занимал оппозиционной отношения к чеченской власти, а после скандального инцидента 2017 года (стрельба из наградного оружия в одном из московских отелей), конфликтов между ними не возникало.
Так что версия суицида рассматривается сейчас как основная. Джабраилов уже предпринимал попытку покончить с собой (в 2020 году), а факт наличия оружия рядом с телом – это основной признак, на который ориентируются следователи. Однако, учитывая турбулентность в элитной и политической среде, как федеральной так и республиканской, интересно, что в итоге установит следствие.
Forwarded from ПолитологОрлов
📊Рейтинг федеральных и региональных каналов, оказавших наибольшее влияние на региональную политику за 23 февраля - 1 марта 2026 года
🔺Федеральные каналы
1. НЕЗЫГАРЬ (признан иноагентом)
2. Политджойстик
3. The Гращенков
4. Политген
5. Землянка
6. ЕЖ (признан иноагентом)
7. Политика Онлайн
8. Землянка
9. Депутатские будни
10. Клуб регионов
🔺Региональные каналы
1. Москвач/Новости Москвы
2. Ротонда
3. Говорит Москва
4. Тайны Ленинградского двора
5. Е1Ru/Новости Екатеринбурга
6. Та самая тюменская матрешка
7. Футляр для Курая
8. СШХ
9. ЛенTVZ4
10. E-область
11. То самое северное измерение
12. Блэтгород
13. Архангельский кот
14. Земский
15. Сибирский цирюльник
16. Вечерний Хабаровск
17. Вологодской канвой
18. ПОЛИТ.РУС-ЮГ
19. Иркутск политический
20. Типичная Кубань
#Рейтинг
Подпишитесь на➡️ ПолитологОрлов / Мы в MAX
🔺Федеральные каналы
1. НЕЗЫГАРЬ (признан иноагентом)
2. Политджойстик
3. The Гращенков
4. Политген
5. Землянка
6. ЕЖ (признан иноагентом)
7. Политика Онлайн
8. Землянка
9. Депутатские будни
10. Клуб регионов
🔺Региональные каналы
1. Москвач/Новости Москвы
2. Ротонда
3. Говорит Москва
4. Тайны Ленинградского двора
5. Е1Ru/Новости Екатеринбурга
6. Та самая тюменская матрешка
7. Футляр для Курая
8. СШХ
9. ЛенTVZ4
10. E-область
11. То самое северное измерение
12. Блэтгород
13. Архангельский кот
14. Земский
15. Сибирский цирюльник
16. Вечерний Хабаровск
17. Вологодской канвой
18. ПОЛИТ.РУС-ЮГ
19. Иркутск политический
20. Типичная Кубань
#Рейтинг
Подпишитесь на
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
В ходе последнего отчета Михаила Мишустина в Госдуме зафиксировал удивительное явление — ни в одном выступлении даже традиционно самых ярых обличителей исполнительной власти практически не была замечена критика действий Правительства. Почему? Ответов может быть много, но главное, думаю, в том, что кабмин последовательно и бескомпромиссно следует своим обещаниям, проводя социальную политику с целью сделать жизнь людей лучше.
В первую очередь, это касается наименее социально защищенных по объективным причинам наших сограждан. Вот и сегодня глава правительства подписал постановление, которое соответственно действующему несколько лет плановому графику добавит к социальным пенсиям с 1 апреля 6,8%. Это примерно на 2% выше текущей инфляции, что означает реальное повышение доходов социальных пенсионеров и приравненных к ним граждан. А их в общей сложности, включая некоторые другие льготные категории (космонавты, летчики-испытатели, пострадавшие в техногенных и радиационных катастрофах и др.), насчитывается 4,3 миллиона человек.
Цифра 6,8% взята не с потолка — этот показатель рассчитан на основе расчетов динамики прожиточного минимума пенсионера за 2025 год. И конечно, Михаил Мишустин, обращаясь к профильным ФОИВ, подчеркнул необходимость соблюдать немаловажную репутационно правительственную точность в решениях: «Важно, чтобы увеличенные выплаты люди получили четко и в срок».
В первую очередь, это касается наименее социально защищенных по объективным причинам наших сограждан. Вот и сегодня глава правительства подписал постановление, которое соответственно действующему несколько лет плановому графику добавит к социальным пенсиям с 1 апреля 6,8%. Это примерно на 2% выше текущей инфляции, что означает реальное повышение доходов социальных пенсионеров и приравненных к ним граждан. А их в общей сложности, включая некоторые другие льготные категории (космонавты, летчики-испытатели, пострадавшие в техногенных и радиационных катастрофах и др.), насчитывается 4,3 миллиона человек.
Цифра 6,8% взята не с потолка — этот показатель рассчитан на основе расчетов динамики прожиточного минимума пенсионера за 2025 год. И конечно, Михаил Мишустин, обращаясь к профильным ФОИВ, подчеркнул необходимость соблюдать немаловажную репутационно правительственную точность в решениях: «Важно, чтобы увеличенные выплаты люди получили четко и в срок».
TACC
Социальные пенсии проиндексируют с 1 апреля
События в России и мире. Аналитические публикации. Материалы пресс-конференций. Видео- и фоторепортажи
Иранский шах Реза Пахлеви опубликовал манифест «нового экстренного иранского проекта». Речь идёт не о лозунгах, а о попытке детально просчитать первые 180 дней после падения режима аятолл. Это, по сути, дорожная карта управляемого демонтажа исламской теократии и перехода к светскому государству. Документ исходит из базового допущения: главный риск после крушения режима не контрреволюция, а хаос. Следовательно, приоритет – не мгновенная революционная чистка, а институциональная стабильность.
Политическая архитектура перехода строится вокруг так называемого «транзита» – временной системы власти из трёх ветвей: временных парламента, правительства и судебной системы. Реза Пехлеви в этой конструкции выступает как лидер национального перехода и верховный главнокомандующий. Переходный период предполагается ограниченным по времени на 18-24 месяца с чёткой последовательностью демократических процедур.
Первый шаг – официальная отмена Конституции Исламской Республики и роспуск ключевых институтов теократической модели: офиса Верховного лидера, Совета стражей, Ассамблеи экспертов, КСИР, Басидж, революционных судов и параллельных разведструктур. Одновременно возвращается символический каркас «другого Ирана»: флаг с львом и солнцем, песня «Ey Iran» как временный гимн, отказ от идеологической риторики.
Однако наиболее интересна правовая часть. Авторы предлагают так называемую «гибридную модель»: все действующие законы сохраняются по умолчанию, чтобы избежать правового вакуума, но немедленно отменяются те нормы, которые противоречат Всеобщей декларации прав человека, национальной идентичности Ирана или целям переходного периода. Это попытка балансировать между революционным запросом на разрыв с прошлым и необходимостью сохранить управляемость.
Переход к новой системе предполагает серию шагов: референдум о форме правления (парламентская монархия или республика), выборы Учредительного собрания, разработка новой Конституции, референдум по ней и лишь затем – выборы постоянного парламента и передача власти избранному правительству. Таким образом, Пехлеви не объявляет себя монархом, а предлагает процедуру, в которой финальное решение принимает общество.
Силовой блок реформируется радикально, но прагматично. КСИР подлежит роспуску, его военные подразделения интегрируются в единую национальную армию, создаётся новая служба безопасности. При этом отказ от тотальной люстрации – сознательный выбор: план исходит из того, что массовые чистки дестабилизируют страну. Ответственность должна быть персональной и юридически оформленной через механизмы переходного правосудия.
Внешнеполитический разворот предполагает прекращение обогащения урана, допуск МАГАТЭ, нормализацию отношений с США и ЕС, признание Израиля и отказ от поддержки прокси-групп. Цель – снятие санкций и возвращение Ирана в мировую экономику. Это принципиальный разрыв с доктриной «экспорта революции». Экономическая часть сконцентрирована на предотвращении коллапса. Контроль над Центральным банком, восстановление его независимости, ограничение панических операций на финансовых рынках, аудит государственных компаний, доступ к замороженным активам, сохранение выплат пенсий и субсидий – всё это направлено на то, чтобы переход не превратился в гиперинфляционный шок.
Социальный блок предполагает ликвидацию моралистической полиции, деидеологизацию образования, реформу медиасистемы, гарантии равноправия женщин и светский характер государства. В идеологическом основании проекта – четыре принципа: территориальная целостность, светская демократия, равенство граждан и право народа свободно выбрать форму правления. В целом план Пехлеви – это технократический сценарий управляемого транзита. Он ориентирован не только на внутреннюю аудиторию, но и на международных акторов с сигналом: будущий Иран будет предсказуемым партнёром.
Политическая архитектура перехода строится вокруг так называемого «транзита» – временной системы власти из трёх ветвей: временных парламента, правительства и судебной системы. Реза Пехлеви в этой конструкции выступает как лидер национального перехода и верховный главнокомандующий. Переходный период предполагается ограниченным по времени на 18-24 месяца с чёткой последовательностью демократических процедур.
Первый шаг – официальная отмена Конституции Исламской Республики и роспуск ключевых институтов теократической модели: офиса Верховного лидера, Совета стражей, Ассамблеи экспертов, КСИР, Басидж, революционных судов и параллельных разведструктур. Одновременно возвращается символический каркас «другого Ирана»: флаг с львом и солнцем, песня «Ey Iran» как временный гимн, отказ от идеологической риторики.
Однако наиболее интересна правовая часть. Авторы предлагают так называемую «гибридную модель»: все действующие законы сохраняются по умолчанию, чтобы избежать правового вакуума, но немедленно отменяются те нормы, которые противоречат Всеобщей декларации прав человека, национальной идентичности Ирана или целям переходного периода. Это попытка балансировать между революционным запросом на разрыв с прошлым и необходимостью сохранить управляемость.
Переход к новой системе предполагает серию шагов: референдум о форме правления (парламентская монархия или республика), выборы Учредительного собрания, разработка новой Конституции, референдум по ней и лишь затем – выборы постоянного парламента и передача власти избранному правительству. Таким образом, Пехлеви не объявляет себя монархом, а предлагает процедуру, в которой финальное решение принимает общество.
Силовой блок реформируется радикально, но прагматично. КСИР подлежит роспуску, его военные подразделения интегрируются в единую национальную армию, создаётся новая служба безопасности. При этом отказ от тотальной люстрации – сознательный выбор: план исходит из того, что массовые чистки дестабилизируют страну. Ответственность должна быть персональной и юридически оформленной через механизмы переходного правосудия.
Внешнеполитический разворот предполагает прекращение обогащения урана, допуск МАГАТЭ, нормализацию отношений с США и ЕС, признание Израиля и отказ от поддержки прокси-групп. Цель – снятие санкций и возвращение Ирана в мировую экономику. Это принципиальный разрыв с доктриной «экспорта революции». Экономическая часть сконцентрирована на предотвращении коллапса. Контроль над Центральным банком, восстановление его независимости, ограничение панических операций на финансовых рынках, аудит государственных компаний, доступ к замороженным активам, сохранение выплат пенсий и субсидий – всё это направлено на то, чтобы переход не превратился в гиперинфляционный шок.
Социальный блок предполагает ликвидацию моралистической полиции, деидеологизацию образования, реформу медиасистемы, гарантии равноправия женщин и светский характер государства. В идеологическом основании проекта – четыре принципа: территориальная целостность, светская демократия, равенство граждан и право народа свободно выбрать форму правления. В целом план Пехлеви – это технократический сценарий управляемого транзита. Он ориентирован не только на внутреннюю аудиторию, но и на международных акторов с сигналом: будущий Иран будет предсказуемым партнёром.
У «плана шейха» появился конкурент – декларация Мирьям Раджави, которая фактически оформляет главное противоречие иранской эмигрантской оппозиции. Кто и на каких принципах поведёт страну после падения режима аятолл. Споры об этом идут десятилетиями, но теперь они приобретают институциональный характер в виде конкурирующих моделей будущего Ирана.
План Пехлеви, как я уже писал, это технократическая «дорожная карта» транзита. Он подробно описывает первые 180 дней после краха режима: создание переходной системы власти из трёх ветвей, сохранение управляемости, гибридную правовую модель (сохранение большинства действующих законов с отменой репрессивных норм), интеграцию армии и роспуск КСИР, контролируемую экономическую стабилизацию и пошаговый демократический процесс: от референдума о форме правления до выборов постоянного парламента. Его логика – минимизация хаоса и управляемый демонтаж теократии с последующей передачей власти через выборы.
Декларация Мирьям Раджави, напротив, носит более программно-политический характер. Это не операционный план первых месяцев, а ценностная рамка будущего республиканского строя. В её 10 пунктах зафиксированы ключевые принципы: отказ от доктрины вилаят аль-факих и переход к республике с прямыми выборами. Свобода слова, партий и интернета. Ликвидация КСИР, «Кудс», «Басидж» и всех репрессивных структур, отмена смертной казни, запрет пыток, отделение религии от государства, гендерное равенство, автономия для национальных меньшинств, независимая судебная система. В общем безъядерный Иран и «либеральная программа».
Если сопоставлять оба подхода, различия проявляются на трёх уровнях. Во-первых, институциональный. Пехлеви предлагает переходную модель с временными органами и чёткой процедурой конституционного перезапуска. Раджави делает ставку на немедленное провозглашение демократической республики и уже много лет позиционирует себя как «временного президента», пусть и избранного только внутри собственной организации. У Пехлеви вопрос формы правления выносится на референдум, а у Раджави республика – изначально заданный ориентир.
Во-вторых, управленческий стиль. Пехлеви апеллирует к постепенности, юридической преемственности и контролю над силовым и финансовым сектором, чтобы не допустить распада государства. Раджави акцентирует морально-политический разрыв с режимом: полная ликвидация репрессивной архитектуры, отмена шариата и т.д. Её программа более декларативна и ценностно насыщена, но менее детализирована с точки зрения переходной администрирования.
В-третьих, вопрос легитимности и символики. Пехлеви опирается на исторический нарратив национального единства и возвращение символов довоенного Ирана (лев и солнце), но формально не провозглашает реставрацию монархии, а решение оставляется обществу. Раджави представляет республиканскую альтернативу, причём сама происходит из династии Каджаров – исторических соперников Пехлеви. Этот элемент придаёт конкуренции дополнительный символический подтекст, хотя её программа строится не на династической логике, а на идее «демократической республики».
При этом пересечений немало. Оба лагеря выступают за роспуск КСИР, отделение религии от государства, права человека, гендерное равенство, безъядерный статус и нормализацию внешней политики. В стратегическом смысле они предлагают прозападный, светский и интеграционный курс. Главное различие в представлении о механике перехода. Пехлеви предлагает инженерный проект управляемого транзита. Раджави – политико-ценностную декларацию будущего режима. Один делает ставку на институциональный контроль и пошаговую легитимацию. Другая на моральный мандат и республиканский разрыв с прошлым.
Вопрос в том, какая модель окажется более привлекательной для иранского общества и элит в момент реального кризиса. История показывает: в переходные периоды побеждает способность обеспечить порядок. Именно здесь и будет проходить линия конкуренции между крон-принцем и «народными моджахедами». С другой стороны, режим аятолл и КСИР пока на месте, а значит, кто-то делит шкуру медведя, пока тот еще бегает по лесу.
План Пехлеви, как я уже писал, это технократическая «дорожная карта» транзита. Он подробно описывает первые 180 дней после краха режима: создание переходной системы власти из трёх ветвей, сохранение управляемости, гибридную правовую модель (сохранение большинства действующих законов с отменой репрессивных норм), интеграцию армии и роспуск КСИР, контролируемую экономическую стабилизацию и пошаговый демократический процесс: от референдума о форме правления до выборов постоянного парламента. Его логика – минимизация хаоса и управляемый демонтаж теократии с последующей передачей власти через выборы.
Декларация Мирьям Раджави, напротив, носит более программно-политический характер. Это не операционный план первых месяцев, а ценностная рамка будущего республиканского строя. В её 10 пунктах зафиксированы ключевые принципы: отказ от доктрины вилаят аль-факих и переход к республике с прямыми выборами. Свобода слова, партий и интернета. Ликвидация КСИР, «Кудс», «Басидж» и всех репрессивных структур, отмена смертной казни, запрет пыток, отделение религии от государства, гендерное равенство, автономия для национальных меньшинств, независимая судебная система. В общем безъядерный Иран и «либеральная программа».
Если сопоставлять оба подхода, различия проявляются на трёх уровнях. Во-первых, институциональный. Пехлеви предлагает переходную модель с временными органами и чёткой процедурой конституционного перезапуска. Раджави делает ставку на немедленное провозглашение демократической республики и уже много лет позиционирует себя как «временного президента», пусть и избранного только внутри собственной организации. У Пехлеви вопрос формы правления выносится на референдум, а у Раджави республика – изначально заданный ориентир.
Во-вторых, управленческий стиль. Пехлеви апеллирует к постепенности, юридической преемственности и контролю над силовым и финансовым сектором, чтобы не допустить распада государства. Раджави акцентирует морально-политический разрыв с режимом: полная ликвидация репрессивной архитектуры, отмена шариата и т.д. Её программа более декларативна и ценностно насыщена, но менее детализирована с точки зрения переходной администрирования.
В-третьих, вопрос легитимности и символики. Пехлеви опирается на исторический нарратив национального единства и возвращение символов довоенного Ирана (лев и солнце), но формально не провозглашает реставрацию монархии, а решение оставляется обществу. Раджави представляет республиканскую альтернативу, причём сама происходит из династии Каджаров – исторических соперников Пехлеви. Этот элемент придаёт конкуренции дополнительный символический подтекст, хотя её программа строится не на династической логике, а на идее «демократической республики».
При этом пересечений немало. Оба лагеря выступают за роспуск КСИР, отделение религии от государства, права человека, гендерное равенство, безъядерный статус и нормализацию внешней политики. В стратегическом смысле они предлагают прозападный, светский и интеграционный курс. Главное различие в представлении о механике перехода. Пехлеви предлагает инженерный проект управляемого транзита. Раджави – политико-ценностную декларацию будущего режима. Один делает ставку на институциональный контроль и пошаговую легитимацию. Другая на моральный мандат и республиканский разрыв с прошлым.
Вопрос в том, какая модель окажется более привлекательной для иранского общества и элит в момент реального кризиса. История показывает: в переходные периоды побеждает способность обеспечить порядок. Именно здесь и будет проходить линия конкуренции между крон-принцем и «народными моджахедами». С другой стороны, режим аятолл и КСИР пока на месте, а значит, кто-то делит шкуру медведя, пока тот еще бегает по лесу.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
VK Видео
Как блокировка Телеграм в России изменит медиапространство для элиты и общества? Мозговой штурм
Вместе с политологами Дмитрием Орловым и Ильей Гращенковым разбираемся, почему Telegram может быть ограничен в России, что это значит для элитной коммуникации и всей системы передачи сигналов наверх, как долго продлится информационный вакуум и какие стратегии…
Региональный трек союзной интеграции c Белоруссией: почему Мурманск стал первым?
Внутриполитический блок внимательно следит за тем, как федеральные договоренности трансформируются в конкретные действия на местах. Сегодняшнюю рабочую поездку губернатора Мурманской области Андрея Чибиса в Минск стоит рассматривать именно в этой оптике.
Встреча прошла сразу после заседания Высшего Государственного совета Союзного государства. Это не совпадение, а демонстрация синхронизации действий. Пока федеральный центр фиксирует рамочные соглашения (подписано семь документов по глубокой экономической интеграции и обороне), регионы должны подключаться к их практической реализации. То, что Андрей Чибис отправился в Минск первым среди губернаторов, — это четкий сигнал для вертикали власти о высокой управляемости и проактивности региона.
Почему именно Мурманск? Потому что риторика о «братских народах» тут уже подтверждается сухими цифрами:
- Рост товарооборота в 4,5 раза (максимум за пятилетку) - это маркер успешной адаптации к новым экономическим условиям.
- Структура торговли: экспорт сырья и морепродуктов в обмен на технику и оборудование для горнодобывающей отрасли показывает взаимодополняемость экономик. Это не просто обмен товарами, это кооперация производственных цепочек.
К этому может добавиться еще и международная торговля. Прежде всего – это вопрос строительства терминала для перевалки белорусских калийных удобрений в порту Мурманск. С учетом роста геополитической напряженности все более актуальным становится вопрос ориентации грузов на азиатские рынки через Северный морской путь.
Для Белоруссии – это безопасный выход на новые рынки, для Мурманской области — рост грузооборота и статуса стратегического хаба. Это пример того, как региональные интересы встраиваются в общенациональную стратегию безопасности.
Мы видим, как меняется подход к внешней политике на региональном уровне. Дипломатия губернаторов становится инструментом экономической экспансии и укрепления суверенитета Союзного государства.
Внутриполитический блок внимательно следит за тем, как федеральные договоренности трансформируются в конкретные действия на местах. Сегодняшнюю рабочую поездку губернатора Мурманской области Андрея Чибиса в Минск стоит рассматривать именно в этой оптике.
Встреча прошла сразу после заседания Высшего Государственного совета Союзного государства. Это не совпадение, а демонстрация синхронизации действий. Пока федеральный центр фиксирует рамочные соглашения (подписано семь документов по глубокой экономической интеграции и обороне), регионы должны подключаться к их практической реализации. То, что Андрей Чибис отправился в Минск первым среди губернаторов, — это четкий сигнал для вертикали власти о высокой управляемости и проактивности региона.
Почему именно Мурманск? Потому что риторика о «братских народах» тут уже подтверждается сухими цифрами:
- Рост товарооборота в 4,5 раза (максимум за пятилетку) - это маркер успешной адаптации к новым экономическим условиям.
- Структура торговли: экспорт сырья и морепродуктов в обмен на технику и оборудование для горнодобывающей отрасли показывает взаимодополняемость экономик. Это не просто обмен товарами, это кооперация производственных цепочек.
К этому может добавиться еще и международная торговля. Прежде всего – это вопрос строительства терминала для перевалки белорусских калийных удобрений в порту Мурманск. С учетом роста геополитической напряженности все более актуальным становится вопрос ориентации грузов на азиатские рынки через Северный морской путь.
Для Белоруссии – это безопасный выход на новые рынки, для Мурманской области — рост грузооборота и статуса стратегического хаба. Это пример того, как региональные интересы встраиваются в общенациональную стратегию безопасности.
Мы видим, как меняется подход к внешней политике на региональном уровне. Дипломатия губернаторов становится инструментом экономической экспансии и укрепления суверенитета Союзного государства.
Партии Новые Люди исполнилось 6 лет. Это уже не стартап, партия превращается в привычный элемент ландшафта, удерживает собственную нишу, начинает расти, как видно по последним данным ВЦИОМ.
Коллега Константин Калачев справедливо замечает: в условиях украинского военного конфликта, рост голосов за системообразующую партию логичен. Действительно, консолидация вокруг власти – естественная реакция общества в такой период. Одобрение деятельности президента в 72,9% - это фундамент, на котором стоит вся конструкция и «Единая Россия» с её 32,6% электоральной поддержки, конечно, бенефициар этой консолидации.
Однако, при доминирующем центре, периферия не схлопнулась. КПРФ - 9,8%, ЛДПР - 9,8%, «Новые люди» - 9,4%. Это редкий случай почти идеального равновесия. Разница между рейтингами партий в пределах статистической погрешности. Из чего следует, что нельзя ограничивать интригу только борьбой КПРФ и ЛДПР за второе место.
Да, их соперничество традиционно, но обе партии сегодня находятся в ситуации идеологической усталости. КПРФ продолжает работать с социальным недовольством, но её повестка во многом зафиксирована в прошлом. ЛДПР после смены лидера всё ещё ищет новый стиль и новый язык. Их ниши понятны: «социальный протест» и «патриотическая мобилизация», но они уже во многом пересекаются с риторикой власти.
На этом фоне «Новые люди» выглядят иначе. И дело не только в процентах. Партия действительно «подросла и повзрослела». Создание молодёжного крыла «Новые» - важный маркер, из проекта НЛ стала реальной политической силой, которая больше не воспринимает себя как эксперимент. Если первые годы партия сама была своего рода молодёжным движением, то теперь она строит институцию: с карьерной лестницей, региональными командами, контент-стратегией в новых медиа. Это уже шаг к долгосрочной игре.
Калачев называет НЛ возможным бенефициаром роста явки. И здесь я соглашусь. Повышенная явка в 2026 году может быть связана не только с мобилизацией лоялистского электората, но и с запросом на «обновление без потрясений». Именно этот сегмент – умеренный, городской, нерадикальный и является естественной аудиторией. Это не протест любой ценой и не безусловная лояльность, а поиск рациональной альтернативы внутри системы.
Сегодня шестилетие «Новых людей» приобретает символический смысл. Партия прошла федеральные и региональные кампании, получила фракцию, закрепилась в медиаполе. Если за это время она не «постарела» в плохом смысле, не растворилась в общей риторике, не утратила образ обновления, значит у неё есть ресурс на следующий цикл.
Поэтому интриг на выборах в ГД-2026 несколько: первая – явка, вторая – традиционное противостояние КПРФ и ЛДПР и третья - смогут ли «Новые люди» превратить своё взросление в реальный скачок и занять второе место, не вступая в лобовой конфликт со старыми проектами.
Коллега Константин Калачев справедливо замечает: в условиях украинского военного конфликта, рост голосов за системообразующую партию логичен. Действительно, консолидация вокруг власти – естественная реакция общества в такой период. Одобрение деятельности президента в 72,9% - это фундамент, на котором стоит вся конструкция и «Единая Россия» с её 32,6% электоральной поддержки, конечно, бенефициар этой консолидации.
Однако, при доминирующем центре, периферия не схлопнулась. КПРФ - 9,8%, ЛДПР - 9,8%, «Новые люди» - 9,4%. Это редкий случай почти идеального равновесия. Разница между рейтингами партий в пределах статистической погрешности. Из чего следует, что нельзя ограничивать интригу только борьбой КПРФ и ЛДПР за второе место.
Да, их соперничество традиционно, но обе партии сегодня находятся в ситуации идеологической усталости. КПРФ продолжает работать с социальным недовольством, но её повестка во многом зафиксирована в прошлом. ЛДПР после смены лидера всё ещё ищет новый стиль и новый язык. Их ниши понятны: «социальный протест» и «патриотическая мобилизация», но они уже во многом пересекаются с риторикой власти.
На этом фоне «Новые люди» выглядят иначе. И дело не только в процентах. Партия действительно «подросла и повзрослела». Создание молодёжного крыла «Новые» - важный маркер, из проекта НЛ стала реальной политической силой, которая больше не воспринимает себя как эксперимент. Если первые годы партия сама была своего рода молодёжным движением, то теперь она строит институцию: с карьерной лестницей, региональными командами, контент-стратегией в новых медиа. Это уже шаг к долгосрочной игре.
Калачев называет НЛ возможным бенефициаром роста явки. И здесь я соглашусь. Повышенная явка в 2026 году может быть связана не только с мобилизацией лоялистского электората, но и с запросом на «обновление без потрясений». Именно этот сегмент – умеренный, городской, нерадикальный и является естественной аудиторией. Это не протест любой ценой и не безусловная лояльность, а поиск рациональной альтернативы внутри системы.
Сегодня шестилетие «Новых людей» приобретает символический смысл. Партия прошла федеральные и региональные кампании, получила фракцию, закрепилась в медиаполе. Если за это время она не «постарела» в плохом смысле, не растворилась в общей риторике, не утратила образ обновления, значит у неё есть ресурс на следующий цикл.
Поэтому интриг на выборах в ГД-2026 несколько: первая – явка, вторая – традиционное противостояние КПРФ и ЛДПР и третья - смогут ли «Новые люди» превратить своё взросление в реальный скачок и занять второе место, не вступая в лобовой конфликт со старыми проектами.