Конечно, никакой Иран не стратегический союзник и «большой друг» (ах, как мы любим это словосочетание) для России, каковыми не являются ни Венесуэла, ни Северная Корея и ряд других, более бедных стран Африки и Азии. Китай и Индия напротив, слишком большие «звезды», вхождение в орбиту которых скорее всего быстро превратит тебя в спутника-сателлита. Сейчас, когда однополярный мир во главе с гегемоном США разрушается, а на его место образуется двухполярный, и как часто бывает, пока еще имеются некоторые лакуны для многополярных сполохов, все страны, обладающие хоть какой-то независимостью и суверенитетом, выстраивают тактические аппаратные союзы, пытаясь отстрочить необходимость выбора.
Идея многополярного мира, конечно, по-гуманистически красива, но также утопична. Тот же БРИКС, создаваемый как некий глобалистский аналог G7 (т.н. «глобальный Юг»), в итоге все больше становится китайским военно-политическим проектом. Мир начинает складываться по принципу государств-корпораций, где небольшим странам отводится роль «отделов». Т.е. специлизация в разделении труда или ресурсном обеспечении. И фактически, этот раздел мира между США и КНР, стартовавший еще в начале «десятых» годов, при Трампе просто перешел в активную фазу. Мудрый Китай ранее действовал хитро, в отличие от американцев, предпочитая скупать земли и влияние в странах мира, вкладываясь в свои территории и используя их для тихого наращивания влияния. Тот же Иран и Венесуэла оказались странами китайского интереса почти тайно, тогда как США устанавливает свой протекторат громко и открыто.
Поэтому дружба с Китаем, при всех попытках соблюдать дистанцию и не подлететь к его орбите слишком близко, сформировала и наш геополитический круг интересов. Собственно, от уже упомянутого Ирана до вхождения в доверительный круг «династии Кимов». Но эта разношерстная публика, включающая многочисленное количество режимов на букву «Ч» (чучхе, чависты, чекисты-ксировцы), идейно, культурно и финансово, бесконечно далеки от системы власти РФ. В основном, это вынужденное партнерство за деньги (вам никто не продает, а у нас никто не покупает) или некий «союз плохишей», каждый из которых занят удержанием собственной власти.
В истории с многополярностью интересна судьба Европы, ждущей своего похищения. Старый Свет мог бы претендовать на тот самый «третий полюс», как раз при условии стратегического партнерства с Россией. Та самая Европа от Лиссабона до Владивостока, могла бы противостоять и США, и КНР. Ресурсно, финансово и технологически, при этом имея и свои проекты в Африке, Азии и даже Южной Америке. Проамериканская Европа – это скорее английский проект, родившийся после победы Британии над Германией, в чем Черчиллю очень помог наш товарищ Сталин. Без всякой конспирологии очевидно, что Британская империя, над которой никогда не заходит солнце, никуда не делась. Она просто порезала косты, даровав «демократию» своим колониям и бросив на произвол наиболее истощенные из них. При этом в странах британского протектората, от Австралии до Канады, сосредоточена половина мировых финансовых запасов. Хитро припрятанных в фондах типа Black Rock, по кругу принадлежащих друг другу, всем и никому.
Единая Европа вместе с Россией была скорее французским (Наполеоновскими планами), польским или немецким проектом. Последний, кто еще до образования ЕС предлагал сделать третий полюс из европейских стран и СССР (которые тогда почти на 50% входили в соцлагерь), был Горбачев. Но его проект был слишком долгим и стратегическим, а мечту пить кофе за пластиковыми столиками кафе, быстро реализовал Ельцин. Его наследники теперь вынуждены противостоять Европе, а та, свою очередь, посматривает в сторону Китая, постепенно сдавая Пекину свои технологии и инфраструктуру. Но, с другой стороны, мы еще только в начале большого передела. Как сложится этот странный геополитический пасьянс, станет видно лишь лет через десять. Впрочем, не только в России нужно жить долго.
Идея многополярного мира, конечно, по-гуманистически красива, но также утопична. Тот же БРИКС, создаваемый как некий глобалистский аналог G7 (т.н. «глобальный Юг»), в итоге все больше становится китайским военно-политическим проектом. Мир начинает складываться по принципу государств-корпораций, где небольшим странам отводится роль «отделов». Т.е. специлизация в разделении труда или ресурсном обеспечении. И фактически, этот раздел мира между США и КНР, стартовавший еще в начале «десятых» годов, при Трампе просто перешел в активную фазу. Мудрый Китай ранее действовал хитро, в отличие от американцев, предпочитая скупать земли и влияние в странах мира, вкладываясь в свои территории и используя их для тихого наращивания влияния. Тот же Иран и Венесуэла оказались странами китайского интереса почти тайно, тогда как США устанавливает свой протекторат громко и открыто.
Поэтому дружба с Китаем, при всех попытках соблюдать дистанцию и не подлететь к его орбите слишком близко, сформировала и наш геополитический круг интересов. Собственно, от уже упомянутого Ирана до вхождения в доверительный круг «династии Кимов». Но эта разношерстная публика, включающая многочисленное количество режимов на букву «Ч» (чучхе, чависты, чекисты-ксировцы), идейно, культурно и финансово, бесконечно далеки от системы власти РФ. В основном, это вынужденное партнерство за деньги (вам никто не продает, а у нас никто не покупает) или некий «союз плохишей», каждый из которых занят удержанием собственной власти.
В истории с многополярностью интересна судьба Европы, ждущей своего похищения. Старый Свет мог бы претендовать на тот самый «третий полюс», как раз при условии стратегического партнерства с Россией. Та самая Европа от Лиссабона до Владивостока, могла бы противостоять и США, и КНР. Ресурсно, финансово и технологически, при этом имея и свои проекты в Африке, Азии и даже Южной Америке. Проамериканская Европа – это скорее английский проект, родившийся после победы Британии над Германией, в чем Черчиллю очень помог наш товарищ Сталин. Без всякой конспирологии очевидно, что Британская империя, над которой никогда не заходит солнце, никуда не делась. Она просто порезала косты, даровав «демократию» своим колониям и бросив на произвол наиболее истощенные из них. При этом в странах британского протектората, от Австралии до Канады, сосредоточена половина мировых финансовых запасов. Хитро припрятанных в фондах типа Black Rock, по кругу принадлежащих друг другу, всем и никому.
Единая Европа вместе с Россией была скорее французским (Наполеоновскими планами), польским или немецким проектом. Последний, кто еще до образования ЕС предлагал сделать третий полюс из европейских стран и СССР (которые тогда почти на 50% входили в соцлагерь), был Горбачев. Но его проект был слишком долгим и стратегическим, а мечту пить кофе за пластиковыми столиками кафе, быстро реализовал Ельцин. Его наследники теперь вынуждены противостоять Европе, а та, свою очередь, посматривает в сторону Китая, постепенно сдавая Пекину свои технологии и инфраструктуру. Но, с другой стороны, мы еще только в начале большого передела. Как сложится этот странный геополитический пасьянс, станет видно лишь лет через десять. Впрочем, не только в России нужно жить долго.
Forwarded from Кремлёвский безБашенник
🌐Специально для "Кремлевского безБашенника" -
политолог Илья Гращенков (Телеграм-канал The Гращенков) -
Крестраж аятолл
Устоит ли нынешняя иранская власть без американского вмешательства? Вопрос не праздный. За минувший год силы ИРИ были существенно подточены. Если в позапрошлом году о смене власти не могло идти и речи, то сегодня режим аятолл балансирует на грани коллапса. С одной стороны, протестующие не могут просто так взять власть в стране, которая полвека укрепляла институты защиты этой власти: армия, КСИР, полиция и т.д. С другой стороны, элитный раскол в Иране тоже есть. От аятолл многие устали, а при нынешней ситуации, даже если режим выстоит, его ждут черные дни: кровавое подавление оппозиции, усиление международной изоляции, гиперинфляция, обеднение, продолжение давления со стороны США и Израиля. В итоге ужасный конец может показаться части сегодняшних элит лучшим выходом, чем ужас без конца, и в итоге — гражданская война на фоне тотального обеднения с повторением судьбы соседнего Ирака или какого-нибудь Судана.
Однако, если режиму аятолл отступать особенно некуда, да и возраст не позволяет надеяться на какие-то иные перспективы в будущем, то его попутчикам есть о чем задуматься. Прежде всего, большой вопрос, будут ли силы КСИР стараться перехватить власть у тех же старцев. Фактически «вторая армия» (а может быть, и первая) сейчас легко может усилить влияние, а позже – взять власть, сделав режим еще более силовым. Религиозное руководство этого опасается, поэтому КСИР задействует очень ограниченно. Также среди верхушки иранских лидеров выделяется нынешний президент ИРИ Масуд Пезешкян. В суровых условиях исламской республики его можно охарактеризовать как «оппозиционного». Например, после угроз Ирана напасть на Израиль в июле 2024 года Пезешкян призвал Хаменеи пересмотреть своё решение, предупредив о серьёзных последствиях для экономики. Тогда же Пезешкян вступил в конфликт с КСИР, хотя теперь он официально поддерживает их и даже сам носит форму.
Также Пезешкян неоднократно критиковал иранскую систему, поддерживал и защищал оппозицию, но позже осудил протесты. В общем, обычный в таких случаях колеблющийся политик. Пока был частью системной оппозиции – поддерживал протест, став президентом – вынужден проявлять лояльность к КСИР и Верховному лидеру. Разумеется, сейчас, когда Иран находится в состоянии острой фазы войны и протестов, Пезешкян должен быть еще жестче в своих высказываниях, чем самые первые из лоялистов. Однако, если США все-таки нанесут свои сокрушительные удары по «центрам принятия решений», а Израиль поддержит их спецоперациями (например, вчера был убит Фараджолла Шоштари, командир «Басидж» — это мобилизация гражданского ополчения), то элита начнет колебаться. То ли разделить участь режима, то ли сдать руководство, как Мадуро.
Так что, внутри иранских элит сейчас присматриваются к ситуации и взвешивают все возможные решения. И, судя по всему, примкнут к наиболее вероятному победителю. Протест на улицах – это, конечно, прежде всего декорация к свержению режима. Сами по себе протестующие рискуют стать, скорее, жертвами, чем победителями в духе «оранжевых революций». Очевидно, что иранское руководство не намерено уходить по-тихому. Но и расстрел мирных граждан – это спусковой крючок, после которого даже выстоявший режим будет вынужден доживать в состоянии ужаса. Это как создание крестражей Волан-де-Мортом, пившим кровь единорогов. Выжить можно, но слишком большой ценой.
Конечно, очевидны и риски: если США нанесут удары, а силовики не поддержат нынешний режим в его стремлении подавить протест любой ценой, тот же Израиль уничтожит все иранские ПВО, а США поставят во главе страны того же шаха, который будет считаться «марионеточным правителем». И если красивые истории о процветающем демократическом Иране не станут явью, а гиперинфляция и обеднение станут новыми спутниками граждан, тогда в следующей итерации к власти в стране могут прийти еще более радикальные исламисты. Впрочем, это уже несколько отдаленное будущее, а здесь и сейчас судьба решается буквально случаем.
политолог Илья Гращенков (Телеграм-канал The Гращенков) -
Крестраж аятолл
Устоит ли нынешняя иранская власть без американского вмешательства? Вопрос не праздный. За минувший год силы ИРИ были существенно подточены. Если в позапрошлом году о смене власти не могло идти и речи, то сегодня режим аятолл балансирует на грани коллапса. С одной стороны, протестующие не могут просто так взять власть в стране, которая полвека укрепляла институты защиты этой власти: армия, КСИР, полиция и т.д. С другой стороны, элитный раскол в Иране тоже есть. От аятолл многие устали, а при нынешней ситуации, даже если режим выстоит, его ждут черные дни: кровавое подавление оппозиции, усиление международной изоляции, гиперинфляция, обеднение, продолжение давления со стороны США и Израиля. В итоге ужасный конец может показаться части сегодняшних элит лучшим выходом, чем ужас без конца, и в итоге — гражданская война на фоне тотального обеднения с повторением судьбы соседнего Ирака или какого-нибудь Судана.
Однако, если режиму аятолл отступать особенно некуда, да и возраст не позволяет надеяться на какие-то иные перспективы в будущем, то его попутчикам есть о чем задуматься. Прежде всего, большой вопрос, будут ли силы КСИР стараться перехватить власть у тех же старцев. Фактически «вторая армия» (а может быть, и первая) сейчас легко может усилить влияние, а позже – взять власть, сделав режим еще более силовым. Религиозное руководство этого опасается, поэтому КСИР задействует очень ограниченно. Также среди верхушки иранских лидеров выделяется нынешний президент ИРИ Масуд Пезешкян. В суровых условиях исламской республики его можно охарактеризовать как «оппозиционного». Например, после угроз Ирана напасть на Израиль в июле 2024 года Пезешкян призвал Хаменеи пересмотреть своё решение, предупредив о серьёзных последствиях для экономики. Тогда же Пезешкян вступил в конфликт с КСИР, хотя теперь он официально поддерживает их и даже сам носит форму.
Также Пезешкян неоднократно критиковал иранскую систему, поддерживал и защищал оппозицию, но позже осудил протесты. В общем, обычный в таких случаях колеблющийся политик. Пока был частью системной оппозиции – поддерживал протест, став президентом – вынужден проявлять лояльность к КСИР и Верховному лидеру. Разумеется, сейчас, когда Иран находится в состоянии острой фазы войны и протестов, Пезешкян должен быть еще жестче в своих высказываниях, чем самые первые из лоялистов. Однако, если США все-таки нанесут свои сокрушительные удары по «центрам принятия решений», а Израиль поддержит их спецоперациями (например, вчера был убит Фараджолла Шоштари, командир «Басидж» — это мобилизация гражданского ополчения), то элита начнет колебаться. То ли разделить участь режима, то ли сдать руководство, как Мадуро.
Так что, внутри иранских элит сейчас присматриваются к ситуации и взвешивают все возможные решения. И, судя по всему, примкнут к наиболее вероятному победителю. Протест на улицах – это, конечно, прежде всего декорация к свержению режима. Сами по себе протестующие рискуют стать, скорее, жертвами, чем победителями в духе «оранжевых революций». Очевидно, что иранское руководство не намерено уходить по-тихому. Но и расстрел мирных граждан – это спусковой крючок, после которого даже выстоявший режим будет вынужден доживать в состоянии ужаса. Это как создание крестражей Волан-де-Мортом, пившим кровь единорогов. Выжить можно, но слишком большой ценой.
Конечно, очевидны и риски: если США нанесут удары, а силовики не поддержат нынешний режим в его стремлении подавить протест любой ценой, тот же Израиль уничтожит все иранские ПВО, а США поставят во главе страны того же шаха, который будет считаться «марионеточным правителем». И если красивые истории о процветающем демократическом Иране не станут явью, а гиперинфляция и обеднение станут новыми спутниками граждан, тогда в следующей итерации к власти в стране могут прийти еще более радикальные исламисты. Впрочем, это уже несколько отдаленное будущее, а здесь и сейчас судьба решается буквально случаем.
Протесты в Иране показывают три важные вещи, из которых многим странам с усиленной централизацией, стоило бы сделать определенные выводы. Во-первых, как мы видим, никакие внешние силы не могут раскачать протест (скорее наоборот, атаки Израиля лишь сплотила людей, на какое-то время), он зреет изнутри. Плодами исламской революции оказались недовольны жители крупных городов и молодежь, которые готовы на смену режима даже при рисках экономической и политической турбулентности. Проще говоря, довольно стабильный уровень жизни в нынешнем Иране, который совсем не Венесуэла с $23 зарплаты, не является для многих граждан той ценой, которую они не готовы были бы заплатить ради избавления от аятолл. И это лишний раз демонстрирует, что уже перекрученные гайки запретов работают намного хуже для государства, чем возможность мягкой демократизации общества. Тем более, что тот же Иран с его политикой «предзакрытых» глаз на продажу алкоголя, хиджаб и прочие запреты, исходя из традиционных ценностей, делает это дефакто. В общем вывод первый – давление ради давления, лишь усиливает революционный настрой без какой-либо рациональной аргументации.
Во-вторых, как уже многие заметили, отключение интернета никак не помогает властям, зато сильно мешает идеологическому противостоянию. «Войну в соцсетях» иранские медиа начисто проигрывают, причем не столько оппозиции, сколько внешнем источникам, израильским или американским. Так что тут России точно стоит изучить иранский опыт с построением «белого интернета», который так стерилен, что даже никому не интересен. При том, что иранский «чебурнет» также стал вариться в собственном соку, тогда как все больше и больше людей подключаются к Старлинкам Маска. Ранее российская информполитика строилась на принципе конкуренции, где государство выступала в качестве одного из доминирующих игроков. Попытка перевода этой отрасли в безальтернативность и гиперконтроль, вероятно, лишь усилит тенденции «иранизации интернета». Как это сейчас происходит на Северном Кавказе, где при формально запрещенных мессенджерах, все давно научились обходить эти запреты.
Ну и последнее – это чересчур усиленные вооруженные группы. Кого в Иране только нет, КСИР и подчиняющиеся ему «Басидж», полиция и армия, много кто еще. Были они и в Венесуэле, где в итоге сдали своего лидера почти без единого выстрела. Такая высокая численность силовиков с их элитным статусом, высокими зарплатами и соцобеспечением, как мы видим из опыта, не дают никакой гарантии их эффективности. Внутрисиловая конкуренция (армия и КСИР, например), приводят к тому, что власти до последнего не просят помощи ни у кого, опасаясь усиления той или иной элитной группы. В итоге – слишком поздно. Да и как только внутренний раскол становится ощутим, силовики максимально долго выжидают, примкнуть к протестующим или все-таки выступить против них. Такие решения были приняты и в СССР во времена ГКЧП, вчера – в Венесуэле, завтра, возможно, будут приняты в Иране. В общем, власти лучше держаться не на штыках, а на политических инструментах, пусть они сложнее и требуют определенных уступок и компромиссов, на которые многие уже не способны чисто физически.
Во-вторых, как уже многие заметили, отключение интернета никак не помогает властям, зато сильно мешает идеологическому противостоянию. «Войну в соцсетях» иранские медиа начисто проигрывают, причем не столько оппозиции, сколько внешнем источникам, израильским или американским. Так что тут России точно стоит изучить иранский опыт с построением «белого интернета», который так стерилен, что даже никому не интересен. При том, что иранский «чебурнет» также стал вариться в собственном соку, тогда как все больше и больше людей подключаются к Старлинкам Маска. Ранее российская информполитика строилась на принципе конкуренции, где государство выступала в качестве одного из доминирующих игроков. Попытка перевода этой отрасли в безальтернативность и гиперконтроль, вероятно, лишь усилит тенденции «иранизации интернета». Как это сейчас происходит на Северном Кавказе, где при формально запрещенных мессенджерах, все давно научились обходить эти запреты.
Ну и последнее – это чересчур усиленные вооруженные группы. Кого в Иране только нет, КСИР и подчиняющиеся ему «Басидж», полиция и армия, много кто еще. Были они и в Венесуэле, где в итоге сдали своего лидера почти без единого выстрела. Такая высокая численность силовиков с их элитным статусом, высокими зарплатами и соцобеспечением, как мы видим из опыта, не дают никакой гарантии их эффективности. Внутрисиловая конкуренция (армия и КСИР, например), приводят к тому, что власти до последнего не просят помощи ни у кого, опасаясь усиления той или иной элитной группы. В итоге – слишком поздно. Да и как только внутренний раскол становится ощутим, силовики максимально долго выжидают, примкнуть к протестующим или все-таки выступить против них. Такие решения были приняты и в СССР во времена ГКЧП, вчера – в Венесуэле, завтра, возможно, будут приняты в Иране. В общем, власти лучше держаться не на штыках, а на политических инструментах, пусть они сложнее и требуют определенных уступок и компромиссов, на которые многие уже не способны чисто физически.
В Белгородской области продолжают устранять последствия масштабных ударов ВСУ по критической инфраструктуре. В результате мощнейшей атаки по Белгороду 9 января около 600 тысяч человек остались без света и тепла, а 200 тысяч без воды. Губернатор Вячеслав Гладков на совещании с правительством 12 января открыто назвал ситуацию «катастрофической». Задача этой принципиальной честности – сформировать понимание серьезности момента у всех участников: от чиновников до рядовых жителей.
При этом, с самого начала атак по Белгородской области мы наблюдали, как в регионе вместо ситуативного «тушения пожаров» последовательно создавалась и эффективно работала система управления рисками. Но после беспрецедентной атаки 9 января стало очевидно, что она нуждается в корректировке в рамках военной логики.
Краеугольный камень новой системы – персональная ответственность. Она дробится на всех уровнях. На глав муниципалитетов возложена ответственность за каждый генератор: его исправность, правильное подключение и использование. Формальный подход и наплевательское отношение к технике в данных условиях непростительны, – это прямая установка, за невыполнение которой последует жесткий спрос. Ответственность делегируется и бизнесу, причем точечно. История с сетью «Пятёрочка», часть магазинов которой не обеспечена резервными генераторами, показательна. И областные власти не ограничиваются указанием недоработок, а привлекают прокуратуру, чтобы привлечь к ответственности федеральных владельцев сети, минуя региональный менеджмент. Это сигнал: в условиях войны с инфраструктурой провал в обеспечении базовых нужд населения (доступ к продуктам) – вопрос безопасности, и отвечать за него будут персонально и по всей вертикали.
Второй принцип – жесткая приоритизация ресурсов. Губернатор четко обозначил, что в фокусе – социальные объекты, пункты временного размещения и многоквартирные дома. Власти не будут, да и не смогут снабдить генераторами частный сектор, учитывая его масштабы. У «частников» есть два выхода: обеспечить себя резервной генерацией самостоятельно или переместиться в ПВР. Это непростое, но необходимое решение в логике «сбережения большинства». Оно требует от глав муниципалитетов огромной разъяснительной работы, которая также становится элементом их персональной ответственности.
При этом система не замкнута на регионе. Гладков системно аккумулирует помощь федерального центра и других субъектов (25 регионов уже прислали генераторы), общественных организаций, работая как проводник и распределитель ресурсов. Это создает ощущение «одного фронта»: область не брошена, помощь идет, но локальная ответственность за её эффективное применение – неизменна.
Вячеслав Гладков, сталкиваясь с экстремальными вызовами, де-факто перестраивает модель управления кризисной территорией, опираясь на военные принципы. Это означает четкую иерархию ответственности, точечное привлечение сил (вплоть до прокуратуры для «дисциплинирования» бизнеса), честную оценку обстановки для населения, жесткую приоритизацию задач и консолидацию внешней помощи. Речь не просто о восстановлении электросети после атаки, а о минимизации ущербов от будущих ударов и сохранении спокойствия и доверия жителей, которые видят, что власть действует открыто, системно и с полной отдачей. В условиях гибридной войны за критическую инфраструктуру такая логика может оказаться единственно возможной.
При этом, с самого начала атак по Белгородской области мы наблюдали, как в регионе вместо ситуативного «тушения пожаров» последовательно создавалась и эффективно работала система управления рисками. Но после беспрецедентной атаки 9 января стало очевидно, что она нуждается в корректировке в рамках военной логики.
Краеугольный камень новой системы – персональная ответственность. Она дробится на всех уровнях. На глав муниципалитетов возложена ответственность за каждый генератор: его исправность, правильное подключение и использование. Формальный подход и наплевательское отношение к технике в данных условиях непростительны, – это прямая установка, за невыполнение которой последует жесткий спрос. Ответственность делегируется и бизнесу, причем точечно. История с сетью «Пятёрочка», часть магазинов которой не обеспечена резервными генераторами, показательна. И областные власти не ограничиваются указанием недоработок, а привлекают прокуратуру, чтобы привлечь к ответственности федеральных владельцев сети, минуя региональный менеджмент. Это сигнал: в условиях войны с инфраструктурой провал в обеспечении базовых нужд населения (доступ к продуктам) – вопрос безопасности, и отвечать за него будут персонально и по всей вертикали.
Второй принцип – жесткая приоритизация ресурсов. Губернатор четко обозначил, что в фокусе – социальные объекты, пункты временного размещения и многоквартирные дома. Власти не будут, да и не смогут снабдить генераторами частный сектор, учитывая его масштабы. У «частников» есть два выхода: обеспечить себя резервной генерацией самостоятельно или переместиться в ПВР. Это непростое, но необходимое решение в логике «сбережения большинства». Оно требует от глав муниципалитетов огромной разъяснительной работы, которая также становится элементом их персональной ответственности.
При этом система не замкнута на регионе. Гладков системно аккумулирует помощь федерального центра и других субъектов (25 регионов уже прислали генераторы), общественных организаций, работая как проводник и распределитель ресурсов. Это создает ощущение «одного фронта»: область не брошена, помощь идет, но локальная ответственность за её эффективное применение – неизменна.
Вячеслав Гладков, сталкиваясь с экстремальными вызовами, де-факто перестраивает модель управления кризисной территорией, опираясь на военные принципы. Это означает четкую иерархию ответственности, точечное привлечение сил (вплоть до прокуратуры для «дисциплинирования» бизнеса), честную оценку обстановки для населения, жесткую приоритизацию задач и консолидацию внешней помощи. Речь не просто о восстановлении электросети после атаки, а о минимизации ущербов от будущих ударов и сохранении спокойствия и доверия жителей, которые видят, что власть действует открыто, системно и с полной отдачей. В условиях гибридной войны за критическую инфраструктуру такая логика может оказаться единственно возможной.
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Губернаторам следует активнее «прорабатывать» вопросы восстановления доступа к мобильному интернету. Для современного человека отсутствие сети – крайне нервирующий фактор и если отключение продиктовано безопасностью, то это одно, а если профилактикой – совсем другое. О чем-то таком уже заявил глава Камчатки Солодов, тогда как ранее Травкин напомнил, насколько далеко полуостров находится от территории боевых действий.
Вообще, в 2025 году Россия стала абсолютным лидером по отключениям интернета. За весь год совокупно все шатдауны длились более 37 тыс. часов. Экономике это обошлось в 11,9 миллиарда долларов убытками и недополученной прибылью. Для сравнения, на втором месте Венесуэла, там местные просидели в шатдаунах всего около 6 тыс. часов. И даже Иран – лишь на 8 месте.
Кстати, говорили в новогодние праздники в эфире РБК о том, что России нужна какая-то внятная информационная политика в части медиакоммуникаций. А то у нас все «красные линии» крайне зыбкие и никто ничего толком не понимает. Начиная непосредственно с самой связи, важный вопрос – насколько эффективно такие отключения сказываются на проблемах безопасности? Или где-то они избыточны и носят, скорее, политический характер? И даже если пойти по пути тотальной зачистки всего и превращения интернета в «белый шум» с его чистыми списками, кому он вообще будет нужен? Иранский сценарий с отключением связи пока нужных результатов исламскому руководству не дал, скорее уж наоборот.
В общем, в предвыборный 2026 год тема коммуникационной свободы будет одной из доминирующих в повестке. Начиная от мобильного интернета и запрета ряда мессенджеров, вкупе с агрессивно-иммерсивной рекламой им альтернативного и заканчивая правилами поведения в сети. Как мы видим, посадки за лайки и репосты, равно как и приравнивание к экстремизму всего и вся, начиная от крупнейших соцсетей, заканчивая писателями и публицистами, не предотвращают от реальной опасности. К сожалению, события вроде теракта в Крокусе, расстрела в одинцовской школе или любые другие громкие преступления, которые в столь зачищенной медиасреде должны были быть видны любому безопаснику, никак не были спрогнозированы и предотвращены. Так что запрос граждан на более сбалансированную информационную политику и поиск определенных компромиссов между государством и обществом – вполне могут стать важной темой в ходе избирательной кампании в ГД-2026.
Солодов: «Прорабатываю с федеральным центром возможности для максимально быстрого снятия ограничений мобильного интернета и сокращения «слепых зон», которые были введены на федеральном уровне в целях безопасности жителей и защиты стратегически важной инфраструктуры. По моему поручению уже ведется работа по расширению точек доступа бесплатного Wi-Fi в краевом центре: определены локации, прорабатывается техническая возможность подключения, в том числе в торговых центрах города».
Вообще, в 2025 году Россия стала абсолютным лидером по отключениям интернета. За весь год совокупно все шатдауны длились более 37 тыс. часов. Экономике это обошлось в 11,9 миллиарда долларов убытками и недополученной прибылью. Для сравнения, на втором месте Венесуэла, там местные просидели в шатдаунах всего около 6 тыс. часов. И даже Иран – лишь на 8 месте.
Кстати, говорили в новогодние праздники в эфире РБК о том, что России нужна какая-то внятная информационная политика в части медиакоммуникаций. А то у нас все «красные линии» крайне зыбкие и никто ничего толком не понимает. Начиная непосредственно с самой связи, важный вопрос – насколько эффективно такие отключения сказываются на проблемах безопасности? Или где-то они избыточны и носят, скорее, политический характер? И даже если пойти по пути тотальной зачистки всего и превращения интернета в «белый шум» с его чистыми списками, кому он вообще будет нужен? Иранский сценарий с отключением связи пока нужных результатов исламскому руководству не дал, скорее уж наоборот.
В общем, в предвыборный 2026 год тема коммуникационной свободы будет одной из доминирующих в повестке. Начиная от мобильного интернета и запрета ряда мессенджеров, вкупе с агрессивно-иммерсивной рекламой им альтернативного и заканчивая правилами поведения в сети. Как мы видим, посадки за лайки и репосты, равно как и приравнивание к экстремизму всего и вся, начиная от крупнейших соцсетей, заканчивая писателями и публицистами, не предотвращают от реальной опасности. К сожалению, события вроде теракта в Крокусе, расстрела в одинцовской школе или любые другие громкие преступления, которые в столь зачищенной медиасреде должны были быть видны любому безопаснику, никак не были спрогнозированы и предотвращены. Так что запрос граждан на более сбалансированную информационную политику и поиск определенных компромиссов между государством и обществом – вполне могут стать важной темой в ходе избирательной кампании в ГД-2026.
Премьер-министр Михаил Мишустин подписал продление особого порядка реализации зарубежных лекарств до 2027 года, что гарантирует стабильные поставки жизненно важных препаратов для пациентов по всей стране. Продажа в оригинальной упаковке с обязательной русскоязычной этикеткой даёт запас времени для отечественного рынка, не подрывая лечение миллионов пациентов.
Разработан системный подход — список препаратов по упрощённой схеме формирует межведомственная комиссия с профильными экспертами. Ранее уже продлили упрощённую регистрацию отдельных лекарств до 2036 и медизделий до 2028, что создаёт параллельный канал для быстрого вывода на рынок необходимых позиций.
Мишустин последовательно балансирует между задачей опережающего развития отечественной фармотрасли и реальными нуждами людей. Продление особого порядка не тормозит импортозамещение, а дополняет его, гарантируя пациентам доступ к уникальным зарубежным лекарствам, если аналогов пока нет. Здесь рекомендую посмотреть на конкретные цифры: по итогам 2025 года продажи лекарств выросли на 13,8%, достигнув 2,2 трлн рублей, а доля российских препаратов превысила 40% в стоимостном и 62% в натуральном выражении.
Причем эксперты прогнозируют, что к концу года страна приблизится к 70% самодостаточности по количеству упаковок. А это уже результат запуска десятков новых производств в регионах, модернизации существующих мощностей и целенаправленных инвестиций кабмина в технологический суверенитет.
Разработан системный подход — список препаратов по упрощённой схеме формирует межведомственная комиссия с профильными экспертами. Ранее уже продлили упрощённую регистрацию отдельных лекарств до 2036 и медизделий до 2028, что создаёт параллельный канал для быстрого вывода на рынок необходимых позиций.
Мишустин последовательно балансирует между задачей опережающего развития отечественной фармотрасли и реальными нуждами людей. Продление особого порядка не тормозит импортозамещение, а дополняет его, гарантируя пациентам доступ к уникальным зарубежным лекарствам, если аналогов пока нет. Здесь рекомендую посмотреть на конкретные цифры: по итогам 2025 года продажи лекарств выросли на 13,8%, достигнув 2,2 трлн рублей, а доля российских препаратов превысила 40% в стоимостном и 62% в натуральном выражении.
Причем эксперты прогнозируют, что к концу года страна приблизится к 70% самодостаточности по количеству упаковок. А это уже результат запуска десятков новых производств в регионах, модернизации существующих мощностей и целенаправленных инвестиций кабмина в технологический суверенитет.
Коллега Кынев подготовил хороший объемный доклад по итога 2025 и главным трендам на 2026 год. Суть минувшего периода в инерционном развитии и демонстративном поддержании статус-кво на фоне роста глобальной турбулентности. Власть действовала по принципу «в бушующем море не время раскачивать лодку». Однако под поверхностью видимой стабильности вызревают несколько ключевых и взаимосвязанных тенденций, которые определят повестку 2026 года.
Во-первых, тренд «докручивания» вместо «закручивания гаек».
Новые репрессивные законы (ужесточение против «иноагентов», запреты на VPN, ограничения в просветительской деятельности) - не принципиально новый курс, а логичное усиление и систематизация прежних ограничений. Это «докручивание» уже существующих механизмов контроля. Аналогично и реформа местного самоуправления (закон №33-ФЗ) — не революция, а финализация давнего тренда на централизацию и упрощение вертикали власти, перевод мэров региональных столиц в статус фактически назначаемых глав.
Во-вторых, электоральная консервация. Политическая система стремится к заморозке. Выборы 2025 года подтвердили сжатие партийного поля до пяти парламентских партий. На фоне «объединения вокруг флага» продолжился рост результатов «Единой России» и серьёзное падение КПРФ. Парадокс в том, что власть заинтересована в сохранении нынешнего набора системных партий - они выполняют роль канала для части настроений и групп элит. Задача на 2026 год в том, чтобы воспроизвести эту конфигурацию в Госдуме, минимизируя риски. Главная опасность здесь в накопительном эффекте административных «перегибов» на местах, где чиновники, соревнуясь в показателях, могут исказить общую картину.
В-третьих, рост общественной тревожности и «пытка надеждой».
Социология фиксирует пессимистичные ожидания от будущего, особенно среди образованного среднего класса. Эта тревожность подпитывается несколькими факторами: информационной закрытостью (сокрытие демографической, криминальной статистики), фискальным давлением и, что важно, эффектом «пытки надеждой». После встречи в Анкоридже и дискуссий вокруг политики Трампа в медиа возник неоправданный ажиотаж о возможном возвращении брендов, авиасообщения и т.д. Когда ожидания не оправдались, а привычные сервисы (мессенджеры) оказались под ударом, это усилило разочарование и раздражение.
Очевиден и гипотетический запрос на «безопасную» активность. Показателен повсеместный рост явки на выборах в сентябре 2025-го, что нельзя списать только на административную мобилизацию - её методы уже были отлажены. Возможно, мы наблюдаем робкий запрос на легитимное участие, на «движуху». Это косвенно подтверждается спонтанными общественными мобилизациями вокруг бытовых тем, вроде дела Ларисы Долиной. Люди ищут способы коллективного действия в безопасном правовом поле.
Фиксируется и глубокий кризис внешней оппозиции. Политическая эмиграция переживает экзистенциальный кризис. Исходные радикальные нарративы 2022 года оказались нежизнеспособными и отталкивающими для основной страны. Сокращение западного финансирования (особенно после прихода Трампа) обнажило ресурсную и стратегическую беспомощность. Внутренние конфликты и борьба за сокращающиеся ресурсы свели на нет её влияние на внутрироссийские процессы.
Главный системный риск 2026 года: давление без «выхлопа».
Власть оказалась в парадоксальной ситуации. Канал «выхлопа» общественного недовольства через эмиграцию (2022-2024 гг.) в основном исчерпан. Оставшиеся - это те, кто не может или не хочет уезжать. При этом на них продолжается двойное давление: экономическое (налоги, сложная ситуация) и бытовое (запреты на коммуникации, информация). На этом фоне растёт тревожность и потенциальный запрос на активность. В итоге, система стремится к консервации, но общество накапливает аморфную, но растущую фрустрацию. Отсутствие легальных каналов для её выхода и дальнейшее «докручивание» гаек создают риск внезапной и непредсказуемой кристаллизации протестных настроений вокруг любого, даже неочевидного повода. Стабильность 2025 года может оказаться напряжённым затишьем.
Во-первых, тренд «докручивания» вместо «закручивания гаек».
Новые репрессивные законы (ужесточение против «иноагентов», запреты на VPN, ограничения в просветительской деятельности) - не принципиально новый курс, а логичное усиление и систематизация прежних ограничений. Это «докручивание» уже существующих механизмов контроля. Аналогично и реформа местного самоуправления (закон №33-ФЗ) — не революция, а финализация давнего тренда на централизацию и упрощение вертикали власти, перевод мэров региональных столиц в статус фактически назначаемых глав.
Во-вторых, электоральная консервация. Политическая система стремится к заморозке. Выборы 2025 года подтвердили сжатие партийного поля до пяти парламентских партий. На фоне «объединения вокруг флага» продолжился рост результатов «Единой России» и серьёзное падение КПРФ. Парадокс в том, что власть заинтересована в сохранении нынешнего набора системных партий - они выполняют роль канала для части настроений и групп элит. Задача на 2026 год в том, чтобы воспроизвести эту конфигурацию в Госдуме, минимизируя риски. Главная опасность здесь в накопительном эффекте административных «перегибов» на местах, где чиновники, соревнуясь в показателях, могут исказить общую картину.
В-третьих, рост общественной тревожности и «пытка надеждой».
Социология фиксирует пессимистичные ожидания от будущего, особенно среди образованного среднего класса. Эта тревожность подпитывается несколькими факторами: информационной закрытостью (сокрытие демографической, криминальной статистики), фискальным давлением и, что важно, эффектом «пытки надеждой». После встречи в Анкоридже и дискуссий вокруг политики Трампа в медиа возник неоправданный ажиотаж о возможном возвращении брендов, авиасообщения и т.д. Когда ожидания не оправдались, а привычные сервисы (мессенджеры) оказались под ударом, это усилило разочарование и раздражение.
Очевиден и гипотетический запрос на «безопасную» активность. Показателен повсеместный рост явки на выборах в сентябре 2025-го, что нельзя списать только на административную мобилизацию - её методы уже были отлажены. Возможно, мы наблюдаем робкий запрос на легитимное участие, на «движуху». Это косвенно подтверждается спонтанными общественными мобилизациями вокруг бытовых тем, вроде дела Ларисы Долиной. Люди ищут способы коллективного действия в безопасном правовом поле.
Фиксируется и глубокий кризис внешней оппозиции. Политическая эмиграция переживает экзистенциальный кризис. Исходные радикальные нарративы 2022 года оказались нежизнеспособными и отталкивающими для основной страны. Сокращение западного финансирования (особенно после прихода Трампа) обнажило ресурсную и стратегическую беспомощность. Внутренние конфликты и борьба за сокращающиеся ресурсы свели на нет её влияние на внутрироссийские процессы.
Главный системный риск 2026 года: давление без «выхлопа».
Власть оказалась в парадоксальной ситуации. Канал «выхлопа» общественного недовольства через эмиграцию (2022-2024 гг.) в основном исчерпан. Оставшиеся - это те, кто не может или не хочет уезжать. При этом на них продолжается двойное давление: экономическое (налоги, сложная ситуация) и бытовое (запреты на коммуникации, информация). На этом фоне растёт тревожность и потенциальный запрос на активность. В итоге, система стремится к консервации, но общество накапливает аморфную, но растущую фрустрацию. Отсутствие легальных каналов для её выхода и дальнейшее «докручивание» гаек создают риск внезапной и непредсказуемой кристаллизации протестных настроений вокруг любого, даже неочевидного повода. Стабильность 2025 года может оказаться напряжённым затишьем.
Лифтовый вопрос или системный риск для регионов. Регионы уже второй год подряд сталкиваются с ситуацией, у которой пока нет хорошего решения. В России автоматически продлили срок службы устаревших лифтов на пятилетний срок. При этом, в стране катастрофически не хватает специалистов сервисных и монтажных организаций. Производители готовы поставить необходимое количество новых лифтов, однако просят подготовить равномерный план их замены на пять лет, чтобы подъемники устанавливали качественно и они были безопасными.
«Лифтовая» проблема не первый год стоит в стране, она значимо обострилась с началом геополитической конфронтации и уходом из России ряда зарубежных производителей оборудования. Даже беглый анализ региональных пабликов позволяет составить представление о том, что проблемы с лифтами уверенно врываются в топ наиболее болезненных вопросов.
По данным Минстроя РФ, Совет Евразийской экономической комиссии продлил до 2030 года срок эксплуатации российских лифтов, подлежащих замене еще в прошлом году. И это тревожная новость, ведь технический регламент предусматривает, что все лифты, отслужившие четверть века, подлежат замене или ремонту. Таких в стране насчитали около 66 тысяч, и еще в январе прошлого года они должны были остановиться, то есть быть выведены из эксплуатации по соображениям безопасности. Теперь же понятно, что этого не произойдет – отслужившие лифты продолжат использовать, постепенно заменяя аварийные. В ближайшие несколько лет, по подсчетам Минстроя, в стране потребуется заменить 120 тыс. лифтов. Ожидается, что в приоритетном порядке будут обновлять оборудование, которое выработало ресурс прочности.
В истории с лифтами, которая касается всех без исключения регионов, высветился целый комплекс уже типичных для страны проблем. Во-первых, налицо дефицит комплектующих: мне лично доводилось слышать от представителей отрасли, что запчасти для американских подъемников сегодня вынуждены менять на китайские аналоги. Насколько такой подход безопасен – вопрос дискуссионный. Во-вторых, отрасль испытывает острейший кадровый дефицит. Можно предположить, что монтажники, которые сегодня оказались на вес золота, отправились на фронт.
В-третьих, существуют вполне реальные опасения насчет того, как будет осуществляться замена оборудования. Точнее – срок эксплуатации лифтов пролонгировали, однако вопрос контроля за устаревшей техникой наверняка может быть пущен на самотек. Вопрос, который действительно без всякого преувеличения касается всех без исключения, должен оказаться в приоритетной повестке региональных управленческих команд. Аварии с лифтами происходят регулярно, они традиционно обретают широкую общественную огласку. Поэтому и сработать на опережение, не позволить беде прийти по расписанию – важная задача для губернаторов сегодня.
«Лифтовая» проблема не первый год стоит в стране, она значимо обострилась с началом геополитической конфронтации и уходом из России ряда зарубежных производителей оборудования. Даже беглый анализ региональных пабликов позволяет составить представление о том, что проблемы с лифтами уверенно врываются в топ наиболее болезненных вопросов.
По данным Минстроя РФ, Совет Евразийской экономической комиссии продлил до 2030 года срок эксплуатации российских лифтов, подлежащих замене еще в прошлом году. И это тревожная новость, ведь технический регламент предусматривает, что все лифты, отслужившие четверть века, подлежат замене или ремонту. Таких в стране насчитали около 66 тысяч, и еще в январе прошлого года они должны были остановиться, то есть быть выведены из эксплуатации по соображениям безопасности. Теперь же понятно, что этого не произойдет – отслужившие лифты продолжат использовать, постепенно заменяя аварийные. В ближайшие несколько лет, по подсчетам Минстроя, в стране потребуется заменить 120 тыс. лифтов. Ожидается, что в приоритетном порядке будут обновлять оборудование, которое выработало ресурс прочности.
В истории с лифтами, которая касается всех без исключения регионов, высветился целый комплекс уже типичных для страны проблем. Во-первых, налицо дефицит комплектующих: мне лично доводилось слышать от представителей отрасли, что запчасти для американских подъемников сегодня вынуждены менять на китайские аналоги. Насколько такой подход безопасен – вопрос дискуссионный. Во-вторых, отрасль испытывает острейший кадровый дефицит. Можно предположить, что монтажники, которые сегодня оказались на вес золота, отправились на фронт.
В-третьих, существуют вполне реальные опасения насчет того, как будет осуществляться замена оборудования. Точнее – срок эксплуатации лифтов пролонгировали, однако вопрос контроля за устаревшей техникой наверняка может быть пущен на самотек. Вопрос, который действительно без всякого преувеличения касается всех без исключения, должен оказаться в приоритетной повестке региональных управленческих команд. Аварии с лифтами происходят регулярно, они традиционно обретают широкую общественную огласку. Поэтому и сработать на опережение, не позволить беде прийти по расписанию – важная задача для губернаторов сегодня.
Заявление губернатора Виталия Хоценко о ежегодном проведении в Омске как минимум одного международного мероприятия – не просто амбициозная цель. Это четкая стратегическая линия, по которой регион движется уже третий год. И она начинает приносить системные плоды, укрепляя позиции Омской области на политической карте страны.
Фактическая обстоятельства говорят сами за себя: после прихода нового губернатора в 2023 году область вышла на качественно новый уровень. В 2024-м – Форум глав регионов стран ШОС. В 2025-м происходят сразу два крупных события: Международный форум устойчивого развития ШОС и Молодежный форум ШОС. На 2026 год запланирован российско-казахстанский форум межрегионального сотрудничества уровня глав государств и правительств. А на 2027-й уже подана заявка на Совет регионов России и Узбекистана. Это не разрозненные события, а выстроенный цикл, формирующий устойчивый имидж Омска как площадки для серьезного диалога.
Можно выделить три ключевых аспекта. Во-первых, экономика. Статус «диалоговой площадки» – это прямой доступ, как подчеркивает сам губернатор, такие форумы позволяют презентовать потенциал региона федеральным министрам и топ-менеджерам крупнейших компаний. Исключаются длинные цепочки согласований – диалог ведется «здесь и сейчас». Это максимально короткий путь к конкретным договоренностям, совместным проектам и, как следствие, к инвестициям, новым производствам, налогам и рабочим местам. Регион перестает быть просто точкой на карте для инвестора, он становится понятным и знакомым деловым партнером.
Во-вторых, имидж и менталитет. Цикл масштабных событий, дополненный статусами «Молодежной» и «Культурной» столицы России, работает на глубокую внутреннюю трансформацию. Жители перестают воспринимать свой регион как периферию, забытую провинцию. Они видят, что в их город приезжают иностранные делегации, федеральные СМИ освещают события, а местная инфраструктура адаптируется под международные стандарты. Формируется чувство гордости и сопричастности к чему-то значимому. А это – мощный фундамент социальной стабильности и один из ключевых нематериальных активов территории.
В-третьих – политический капитал. Именно этот аспект наиболее важен для политологического анализа. Право проводить форумы уровня ШОС или межгосударственного сотрудничества — это не просто «повезло». Это индикатор высокого доверия федерального центра. Все губернаторы хотели бы принимать у себя такие мероприятия, но доверяют их только тем, кто доказал способность обеспечить безупречную организацию, безопасность и содержательную насыщенность.
Тот факт, что с 2023 года, Омская область интегрирована в календарь ключевых внешнеполитических и экономических диалогов, говорит о многом. Губернатор в сжатые сроки продемонстрировал федеральному центру управленческую эффективность и получил кредит доверия, сопоставимый с доверием к губернаторам-старожилам. Это серьезный политический ресурс, который теперь работает на развитие региона.
Так что губернатор системно превращает Омскую область из региона-получателя федеральной повестки в активного ее создателя и соорганизатора. Он строит не просто «площадку для мероприятий», а новый статус региона – статус признанного центра международного и межрегионального диалога. Это долгосрочная игра, которая уже сегодня приносит дивиденды в виде инвестиций, имиджа и укрепления политического веса губернатора и всей области в федеральной системе. План «одно крупное событие в год» – это дорожная карта по выходу региона из периферийности.
Фактическая обстоятельства говорят сами за себя: после прихода нового губернатора в 2023 году область вышла на качественно новый уровень. В 2024-м – Форум глав регионов стран ШОС. В 2025-м происходят сразу два крупных события: Международный форум устойчивого развития ШОС и Молодежный форум ШОС. На 2026 год запланирован российско-казахстанский форум межрегионального сотрудничества уровня глав государств и правительств. А на 2027-й уже подана заявка на Совет регионов России и Узбекистана. Это не разрозненные события, а выстроенный цикл, формирующий устойчивый имидж Омска как площадки для серьезного диалога.
Можно выделить три ключевых аспекта. Во-первых, экономика. Статус «диалоговой площадки» – это прямой доступ, как подчеркивает сам губернатор, такие форумы позволяют презентовать потенциал региона федеральным министрам и топ-менеджерам крупнейших компаний. Исключаются длинные цепочки согласований – диалог ведется «здесь и сейчас». Это максимально короткий путь к конкретным договоренностям, совместным проектам и, как следствие, к инвестициям, новым производствам, налогам и рабочим местам. Регион перестает быть просто точкой на карте для инвестора, он становится понятным и знакомым деловым партнером.
Во-вторых, имидж и менталитет. Цикл масштабных событий, дополненный статусами «Молодежной» и «Культурной» столицы России, работает на глубокую внутреннюю трансформацию. Жители перестают воспринимать свой регион как периферию, забытую провинцию. Они видят, что в их город приезжают иностранные делегации, федеральные СМИ освещают события, а местная инфраструктура адаптируется под международные стандарты. Формируется чувство гордости и сопричастности к чему-то значимому. А это – мощный фундамент социальной стабильности и один из ключевых нематериальных активов территории.
В-третьих – политический капитал. Именно этот аспект наиболее важен для политологического анализа. Право проводить форумы уровня ШОС или межгосударственного сотрудничества — это не просто «повезло». Это индикатор высокого доверия федерального центра. Все губернаторы хотели бы принимать у себя такие мероприятия, но доверяют их только тем, кто доказал способность обеспечить безупречную организацию, безопасность и содержательную насыщенность.
Тот факт, что с 2023 года, Омская область интегрирована в календарь ключевых внешнеполитических и экономических диалогов, говорит о многом. Губернатор в сжатые сроки продемонстрировал федеральному центру управленческую эффективность и получил кредит доверия, сопоставимый с доверием к губернаторам-старожилам. Это серьезный политический ресурс, который теперь работает на развитие региона.
Так что губернатор системно превращает Омскую область из региона-получателя федеральной повестки в активного ее создателя и соорганизатора. Он строит не просто «площадку для мероприятий», а новый статус региона – статус признанного центра международного и межрегионального диалога. Это долгосрочная игра, которая уже сегодня приносит дивиденды в виде инвестиций, имиджа и укрепления политического веса губернатора и всей области в федеральной системе. План «одно крупное событие в год» – это дорожная карта по выходу региона из периферийности.
Похоже, что Украина начала готовиться к политической разморозке и выборам президента и Рады. Под зачистку попала и ветеран украинской политики Юлия Тимошенко и ее партия «Батьковщина».
Напомню, что на президентских выборах в 2019 году Владимир Зеленский одержал победу, получив более 73% голосов во втором туре голосования. После этого состоялись досрочные парламентские выборы, на которых партия Зеленского «Слуга народа» получила абсолютное большинство мест в Верховной раде. К началу февраля 2022 года показатель поддержки со стороны населения упал до 37%, а затем снова вырос до рекордных 90%. Какой сейчас рейтинг у Зеленского – не ясно.
Осенью 2025 года опрос, проведенный Киевским институтом социологии показал, что 60% украинцев по-прежнему поддерживают Зеленского. Однако после коррупционного скандала, в который оказались втянуты многие близкие к нему политики, рейтинг украинского президента обрушился. По словам депутата Верховной рады Ярослава Железняка рейтинг недоверия Зеленскому в конце 2025 года был существенно выше, чем рейтинг доверия - ниже 20%.
Среди возможных сменщиков Зеленского можно выделить: экс-главнокомандующего ВСУ Валерия Залужного, главу военной разведки Кирилла Буданова и единственного «гражданского» кандидата – премьер-министра Юлии Свириденко. Собственно, ее главным спойлером могла бы стать Юлия Тимошенко, которая сама победить вряд ли может, но оттянуть голоса у женщины-кандидата, да еще и забрать места в Раде, вполне способна. Кроме того, внутри самой партии Тимошенко все не так гладко и внутренняя фронда вполне могла сдать своего лидера.
Напомню, что на президентских выборах в 2019 году Владимир Зеленский одержал победу, получив более 73% голосов во втором туре голосования. После этого состоялись досрочные парламентские выборы, на которых партия Зеленского «Слуга народа» получила абсолютное большинство мест в Верховной раде. К началу февраля 2022 года показатель поддержки со стороны населения упал до 37%, а затем снова вырос до рекордных 90%. Какой сейчас рейтинг у Зеленского – не ясно.
Осенью 2025 года опрос, проведенный Киевским институтом социологии показал, что 60% украинцев по-прежнему поддерживают Зеленского. Однако после коррупционного скандала, в который оказались втянуты многие близкие к нему политики, рейтинг украинского президента обрушился. По словам депутата Верховной рады Ярослава Железняка рейтинг недоверия Зеленскому в конце 2025 года был существенно выше, чем рейтинг доверия - ниже 20%.
Среди возможных сменщиков Зеленского можно выделить: экс-главнокомандующего ВСУ Валерия Залужного, главу военной разведки Кирилла Буданова и единственного «гражданского» кандидата – премьер-министра Юлии Свириденко. Собственно, ее главным спойлером могла бы стать Юлия Тимошенко, которая сама победить вряд ли может, но оттянуть голоса у женщины-кандидата, да еще и забрать места в Раде, вполне способна. Кроме того, внутри самой партии Тимошенко все не так гладко и внутренняя фронда вполне могла сдать своего лидера.
Подчищать хвосты или доделать обещанное, как бы сложно ни было - именно так можно оценить планы Госдумы на последние 7 месяцев работы этого созыва.
К «финальному аккорду» законодателей приковано повышенное внимание, и уже сейчас очевидно, что партии избрали для себя разные стратегии поведения.
Пока оппозиция фонтанирует популистскими идеями и пытается правдами и неправдами выбить кроху симпатии электората, Единая Россия чётко обозначила свои приоритеты в работе и нацеленность на результат. Никакого популизма и пустословия, это прямое распоряжение Владимира Якушева.
Как говорят в партии, фракция сосредоточит усилия на актуальных социальных вопросах, совершенствовании миграционной политики и противодействии мошенническим действиям, а особое внимание в течение всего года будет уделяться, конечно, поддержке участников СВО и членов их семей. На это есть и общественный запрос, и данные обязательства. И это прямая задача для единороссов от президента Путина.
Уже в первый рабочий день Госдума приняла в первом чтении инициированный единороссами законопроект о праве вдов бойцов СВО на получение бесплатного высшего и среднего профессионального образования, и единогласно проголосовала за введение дополнительных социальных гарантий для ветеранов боевых действий.
Оставшиеся 7 месяцев - это момент истины, когда данное пять лет назад слово важнее, чем когда-либо. Ведь запомнится то, что было в конце.
К «финальному аккорду» законодателей приковано повышенное внимание, и уже сейчас очевидно, что партии избрали для себя разные стратегии поведения.
Пока оппозиция фонтанирует популистскими идеями и пытается правдами и неправдами выбить кроху симпатии электората, Единая Россия чётко обозначила свои приоритеты в работе и нацеленность на результат. Никакого популизма и пустословия, это прямое распоряжение Владимира Якушева.
Как говорят в партии, фракция сосредоточит усилия на актуальных социальных вопросах, совершенствовании миграционной политики и противодействии мошенническим действиям, а особое внимание в течение всего года будет уделяться, конечно, поддержке участников СВО и членов их семей. На это есть и общественный запрос, и данные обязательства. И это прямая задача для единороссов от президента Путина.
Уже в первый рабочий день Госдума приняла в первом чтении инициированный единороссами законопроект о праве вдов бойцов СВО на получение бесплатного высшего и среднего профессионального образования, и единогласно проголосовала за введение дополнительных социальных гарантий для ветеранов боевых действий.
Оставшиеся 7 месяцев - это момент истины, когда данное пять лет назад слово важнее, чем когда-либо. Ведь запомнится то, что было в конце.
Завтра правительству Мишустина исполнится 6 лет. Накануне старта кампании в Госдуму, многие заговорили о возможной ротации правительства, как это было за год до выборов в 2021-м году. Когда «сонного» Медведева поменяли на малоизвестного в то время главу ФНС Михаила Мишустина, так что многие были удивлены неожиданным выбором президента. Однако сейчас, в эпоху «подморозки» внутренней политики, любые ротации носят ограниченный и скорее декоративный характер. Так что на этой переправе менять коней вряд ли будут.
Мишустин очень адаптивный менеджер. Он пришел в ковид, затем попал в «экономику полувоенного времени», теперь – строит суверенитет на фоне западных санкций, на фоне конфликта монетаристов и инфляционистов из-за угрозы стагфляции. Прошедший год, однако, стал, пожалуй, самым тяжелым с бюджетной точки зрения. В условиях возросших расходов правительству пришлось принять ряд непопулярных решений, существенно повысив налоговую нагрузку, акцизы и пошлины. Технократы эффективно находят средства для выполнения задач, но делают это все чаще и ощутимее за счет карманов граждан. Накануне выборов в Госдуму 2026 года такая вынужденная политика становится дополнительным раздражителем для избирателей «партии власти», которую возглавляет экс-премьер Медведев.
В «тучном», по нынешним меркам, 2020 году кандидатов на премьерское кресло было много, от Кудрина до Собянина, но все они были люди публичные и тяжеловесные. Назначение Мишустина стало сюрпризом и спутало тогда все карты. Но президент не ошибся. Мишустин не стал «техническим» премьером, но и «политическим» тоже. Технократизация Правительства по Мишустину дала впечатляющий результат. Его подходы, привнесенные еще из ФНС, позволили эффективно решать задачи разного порядка компактным набором инструментов. Есть мнение, что из всех кандидатов Путин выбрал налоговика, потому что на тот момент ключевой проблемой стали выпадающие доходы бюджета и срочно требовалось улучшить собираемость налогов.
Это Мишустину хорошо удалось, причем как методами кнута (усиление контроля, внедрение технологий мониторинга, вплоть до каждого чека), так и методом пряника, вроде введения категории самозанятых с рекордно низкой налоговой ставкой. Конечно, после 2022 года работать исполнительной власти стало намного тяжелее, так как с одной стороны – экономику сильно подкосили западные санкции, а с другой, понадобилось еще кратно больше ресурсов, чем можно было себе вообразить. Шестой год правления кабмина ознаменовался последовательной мобилизацией ресурсов не только бизнеса, но и граждан. Для латания бюджетных дыр в ход пошли уже не только резервы. Какой ценой справились технократы, еще предстоит понять в будущем.
Также, стоит отметить, что начатая еще при премьере Медведева тенденция на фракционализацию исполнительной власти при Мишустине окрепла и расширилась. Сегодняшнее правительство – это конгломерат разных групп влияния, в котором и премьер и Кремль, по сути, играют роль драйверов процессов, но у вице-премьеров и министров стало больше пространства для маневра и личной ответственности. Михаил Мишустин хорошо справляется с ролью председателя этого кабинета. Несмотря на критику оппонентов со стороны «группы форсажа» экономики, добиться ослабления исполнительной власти так и не получилось. Однако нарастающее социальное утомление от фискального давления может, особенно в электоральный период, ударит по «партии власти». Собственно, схожая критика исходит и в адрес автономного финансового блока кабмина во главе с Антоном Силуановым, а также вечного противника инфляционистов в лице ЦБ и Эльвиры Набиуллиной. Но это задачи политические, а исполнительной власти требуется найти на это ресурсы и решить поставленные задачи и взятые на себя обязательства.
Мишустин очень адаптивный менеджер. Он пришел в ковид, затем попал в «экономику полувоенного времени», теперь – строит суверенитет на фоне западных санкций, на фоне конфликта монетаристов и инфляционистов из-за угрозы стагфляции. Прошедший год, однако, стал, пожалуй, самым тяжелым с бюджетной точки зрения. В условиях возросших расходов правительству пришлось принять ряд непопулярных решений, существенно повысив налоговую нагрузку, акцизы и пошлины. Технократы эффективно находят средства для выполнения задач, но делают это все чаще и ощутимее за счет карманов граждан. Накануне выборов в Госдуму 2026 года такая вынужденная политика становится дополнительным раздражителем для избирателей «партии власти», которую возглавляет экс-премьер Медведев.
В «тучном», по нынешним меркам, 2020 году кандидатов на премьерское кресло было много, от Кудрина до Собянина, но все они были люди публичные и тяжеловесные. Назначение Мишустина стало сюрпризом и спутало тогда все карты. Но президент не ошибся. Мишустин не стал «техническим» премьером, но и «политическим» тоже. Технократизация Правительства по Мишустину дала впечатляющий результат. Его подходы, привнесенные еще из ФНС, позволили эффективно решать задачи разного порядка компактным набором инструментов. Есть мнение, что из всех кандидатов Путин выбрал налоговика, потому что на тот момент ключевой проблемой стали выпадающие доходы бюджета и срочно требовалось улучшить собираемость налогов.
Это Мишустину хорошо удалось, причем как методами кнута (усиление контроля, внедрение технологий мониторинга, вплоть до каждого чека), так и методом пряника, вроде введения категории самозанятых с рекордно низкой налоговой ставкой. Конечно, после 2022 года работать исполнительной власти стало намного тяжелее, так как с одной стороны – экономику сильно подкосили западные санкции, а с другой, понадобилось еще кратно больше ресурсов, чем можно было себе вообразить. Шестой год правления кабмина ознаменовался последовательной мобилизацией ресурсов не только бизнеса, но и граждан. Для латания бюджетных дыр в ход пошли уже не только резервы. Какой ценой справились технократы, еще предстоит понять в будущем.
Также, стоит отметить, что начатая еще при премьере Медведева тенденция на фракционализацию исполнительной власти при Мишустине окрепла и расширилась. Сегодняшнее правительство – это конгломерат разных групп влияния, в котором и премьер и Кремль, по сути, играют роль драйверов процессов, но у вице-премьеров и министров стало больше пространства для маневра и личной ответственности. Михаил Мишустин хорошо справляется с ролью председателя этого кабинета. Несмотря на критику оппонентов со стороны «группы форсажа» экономики, добиться ослабления исполнительной власти так и не получилось. Однако нарастающее социальное утомление от фискального давления может, особенно в электоральный период, ударит по «партии власти». Собственно, схожая критика исходит и в адрес автономного финансового блока кабмина во главе с Антоном Силуановым, а также вечного противника инфляционистов в лице ЦБ и Эльвиры Набиуллиной. Но это задачи политические, а исполнительной власти требуется найти на это ресурсы и решить поставленные задачи и взятые на себя обязательства.
Молодежная политика как стратегический ресурс: почему подход губернатора Архангельской области Александра Цыбульского становится моделью для регионов.
В современной политической реальности эффективная молодежная политика перестала быть просто набором мероприятий. Она превратилась в ключевой элемент стратегического развития, инвестицией в человеческий капитал и социальную стабильность. Яркий пример такого осознанного, комплексного подхода демонстрирует Архангельская область, где в наступившем году стартовала масштабная программа, интегрированная в национальный проект «Молодежь и дети».
Важно понимать контекст: инициатива губернатора Цыбульского, успешно защищенная на всероссийском уровне и получившая федеральную субсидию, – это не локальный проект. Она является прямым продолжением и конкретной реализацией тех задач, которые ставит перед регионами руководство страны и лично Президент Владимир Путин, обозначая максимальное вовлечение молодежи в общественную жизнь как национальный приоритет.
В чем же заключается комплексность программы?
Во-первых, создание экосистемы. Модернизация молодежных центров во всех крупных муниципалитетах – это не просто ремонт помещений. Это создание сети точек притяжения, современных пространств, где молодой человек с любыми интересами найдет возможность для развития. Ключевое слово здесь – «разные». Программа сознательно охватывает широкий спектр: от уличной культуры («ФриДомФест») и спорта до патриотического воспитания, медиа и добровольчества. Такой подход позволяет вовлекать не узкую аудиторию активистов, а большую часть молодежного сообщества.
Во-вторых, и это, пожалуй, самый важный элемент, – сдвиг от участия к соуправлению. Губернатор Цыбульский и его команда делают ставку не на молодежь-объект воздействия, а на молодежь-субъект действия. Привлечение к разработке программы 62 молодежных организаций и непосредственно молодых людей – это стратегическое решение. Оно воспитывает чувство сопричастности и ответственности. Когда молодой человек участвует в организации события, а не просто приходит на него, он развивает реальные навыки: проектное управление, командную работу, лидерские качества. Это формирует кадровый резерв для самого региона.
В-третьих, программа успешно балансирует между личными устремлениями молодежи и общественно значимыми задачами Поморья. Добровольческие проекты, например, охватывают и экологию, и социальную сферу, и поддержку крупных событий. Это позволяет молодому человеку реализовать собственную инициативу, ощутить свою полезность, одновременно внося вклад в развитие территории, где он живет. Патриотическое воспитание также выходит за рамки формальных лекций, становясь частью комплексных муниципальных программ.
Ожидаемый охват – более 100 тысяч молодых людей за год – говорит о серьезности амбиций. Но за цифрами стоит более глубокая цель: улучшение социальной атмосферы и создание прочного фундамента для долгосрочного развития человеческого капитала региона.
Таким образом, архангельский опыт показывает, что современная региональная молодежная политика – это не статья расходов, а инвестиция. Инвестиция в снижение социальной апатии, в формирование лояльности к родному региону, в подготовку будущих специалистов и управленцев. Стратегический подход команды губернатора Цыбульского, основанный на диалоге, многоформатности и доверии к инициативе снизу, превращает молодежь из объекта заботы в главного союзника власти в деле развития Архангельской области. Это та модель, на которую, безусловно, будут обращать внимание и другие субъекты РФ.
В современной политической реальности эффективная молодежная политика перестала быть просто набором мероприятий. Она превратилась в ключевой элемент стратегического развития, инвестицией в человеческий капитал и социальную стабильность. Яркий пример такого осознанного, комплексного подхода демонстрирует Архангельская область, где в наступившем году стартовала масштабная программа, интегрированная в национальный проект «Молодежь и дети».
Важно понимать контекст: инициатива губернатора Цыбульского, успешно защищенная на всероссийском уровне и получившая федеральную субсидию, – это не локальный проект. Она является прямым продолжением и конкретной реализацией тех задач, которые ставит перед регионами руководство страны и лично Президент Владимир Путин, обозначая максимальное вовлечение молодежи в общественную жизнь как национальный приоритет.
В чем же заключается комплексность программы?
Во-первых, создание экосистемы. Модернизация молодежных центров во всех крупных муниципалитетах – это не просто ремонт помещений. Это создание сети точек притяжения, современных пространств, где молодой человек с любыми интересами найдет возможность для развития. Ключевое слово здесь – «разные». Программа сознательно охватывает широкий спектр: от уличной культуры («ФриДомФест») и спорта до патриотического воспитания, медиа и добровольчества. Такой подход позволяет вовлекать не узкую аудиторию активистов, а большую часть молодежного сообщества.
Во-вторых, и это, пожалуй, самый важный элемент, – сдвиг от участия к соуправлению. Губернатор Цыбульский и его команда делают ставку не на молодежь-объект воздействия, а на молодежь-субъект действия. Привлечение к разработке программы 62 молодежных организаций и непосредственно молодых людей – это стратегическое решение. Оно воспитывает чувство сопричастности и ответственности. Когда молодой человек участвует в организации события, а не просто приходит на него, он развивает реальные навыки: проектное управление, командную работу, лидерские качества. Это формирует кадровый резерв для самого региона.
В-третьих, программа успешно балансирует между личными устремлениями молодежи и общественно значимыми задачами Поморья. Добровольческие проекты, например, охватывают и экологию, и социальную сферу, и поддержку крупных событий. Это позволяет молодому человеку реализовать собственную инициативу, ощутить свою полезность, одновременно внося вклад в развитие территории, где он живет. Патриотическое воспитание также выходит за рамки формальных лекций, становясь частью комплексных муниципальных программ.
Ожидаемый охват – более 100 тысяч молодых людей за год – говорит о серьезности амбиций. Но за цифрами стоит более глубокая цель: улучшение социальной атмосферы и создание прочного фундамента для долгосрочного развития человеческого капитала региона.
Таким образом, архангельский опыт показывает, что современная региональная молодежная политика – это не статья расходов, а инвестиция. Инвестиция в снижение социальной апатии, в формирование лояльности к родному региону, в подготовку будущих специалистов и управленцев. Стратегический подход команды губернатора Цыбульского, основанный на диалоге, многоформатности и доверии к инициативе снизу, превращает молодежь из объекта заботы в главного союзника власти в деле развития Архангельской области. Это та модель, на которую, безусловно, будут обращать внимание и другие субъекты РФ.
Лопаты для избирателей или почему заявление депутата о уборке снега – это отказ от ответственности власти. Вместо того чтобы жаловаться на плохую уборку снега, жителям, лучше «сброситься» и нанять дополнительных уборщиков или самим взяться за лопаты – такую мысль высказала депутат Госдумы от «Единой России» Светлана Разворотнева. По её мнению, проблемы связаны с нехваткой дворников из-за неоплаты коммунальных платежей.
Единственный кто возразил на очередную попытку государства спихнуть проблемы на граждан, стал депутат МГД от «Новых Людей» Александр Даванков: «Уборка снега – это прямая обязанность города и управляющих компаний. А жалобы на снежные завалы – абсолютно законный и необходимый способ добиваться качества услуг». Он также предложил Светлане Викторовне самой взять лопату, выйти во дворы и помочь своим избирателям – москвичам, пенсионерам, семьям с детьми, всем тем, кто ежемесячно исправно платит за коммунальные услуги и рассчитывает на адекватную работу городских служб.
Но давайте разберем это заявление конкретно, по пунктам. Во-первых, тезис о «неоплате коммунальных платежей». Уборка придомовых территорий, включая снег, является коммунальной услугой, которая уже включена в ежемесячный платеж. За нее мы уже платим. Управляющие компании (УК) или подрядчики, нанятые префектурами, получают деньги именно на эти цели. Призыв «скинуться» – это предложение оплачивать одну и ту же услугу дважды.
О «нормативах» и «нехватке дворников», тоже можно вспомнить, что в Москве существует детальная нормативная база, которая точно определяет, как часто и каким способом должна производиться уборка. Сколько человеко-часов требуется на уборку квадратного метра асфальта, плитки или снежного наката. Какие технологии и ресурсы должны применяться. Так что количество дворников – не вопрос благотворительности жителей, а результат технико-экономического расчета. Если его не соблюдает подрядчик – это вопрос к контролирующим органам, которые должны обеспечить исполнение контракта, а не к пенсионерам с лопатами.
Вообще, Даванков правильно замечает, что жалобы жителей – это законный механизм обратной связи и контроля, прописанный в Жилищном кодексе. Это не «усугубление», а сигнал о сбое в системе, оплаченной налогоплательщиками. Задача депутата – налаживать работу этой системы, а не призывать граждан молчать и работать вместо нее.
Так что классическая попытка переложить ответственность с власти и подрядных структур, финансируемых из бюджета, на самих граждан. Логика проста: если вам плохо обслуживают – решите проблему за свой счет и своими силами. Это размывание социального договора, где власть обязуется обеспечивать базовые услуги за наши налоги и платежи. Почему контракты на зимнюю уборку заключаются с условиями, не позволяющими обеспечить нормативы? Почему Госжилинспекция и префектуры не реагируют на системные сбои? Куда деваются деньги, уже собранные с жителей на эту услугу?
Хотя, глядя на то, как снежные заносы пытаются убирать темнокожие выходцы из Африки и Индии, которые видят «белый песок» в первый раз в жизни, понимаешь, что толку от них не так много, как от опытных иностранных специалистов, которые ранее помогали мегаполису справляться с такими напастями. Увы, но учитывая изменения климата, более снежные зимы и с другой стороны – отток иностранной рабочей силы, населению следует готовиться к уборке снега самостоятельно. Либо взяв в руки лопаты, либо перенеся часть городской бюджета на уборку, например, с украшения центра елками по 400 млн. рублей.
Единственный кто возразил на очередную попытку государства спихнуть проблемы на граждан, стал депутат МГД от «Новых Людей» Александр Даванков: «Уборка снега – это прямая обязанность города и управляющих компаний. А жалобы на снежные завалы – абсолютно законный и необходимый способ добиваться качества услуг». Он также предложил Светлане Викторовне самой взять лопату, выйти во дворы и помочь своим избирателям – москвичам, пенсионерам, семьям с детьми, всем тем, кто ежемесячно исправно платит за коммунальные услуги и рассчитывает на адекватную работу городских служб.
Но давайте разберем это заявление конкретно, по пунктам. Во-первых, тезис о «неоплате коммунальных платежей». Уборка придомовых территорий, включая снег, является коммунальной услугой, которая уже включена в ежемесячный платеж. За нее мы уже платим. Управляющие компании (УК) или подрядчики, нанятые префектурами, получают деньги именно на эти цели. Призыв «скинуться» – это предложение оплачивать одну и ту же услугу дважды.
О «нормативах» и «нехватке дворников», тоже можно вспомнить, что в Москве существует детальная нормативная база, которая точно определяет, как часто и каким способом должна производиться уборка. Сколько человеко-часов требуется на уборку квадратного метра асфальта, плитки или снежного наката. Какие технологии и ресурсы должны применяться. Так что количество дворников – не вопрос благотворительности жителей, а результат технико-экономического расчета. Если его не соблюдает подрядчик – это вопрос к контролирующим органам, которые должны обеспечить исполнение контракта, а не к пенсионерам с лопатами.
Вообще, Даванков правильно замечает, что жалобы жителей – это законный механизм обратной связи и контроля, прописанный в Жилищном кодексе. Это не «усугубление», а сигнал о сбое в системе, оплаченной налогоплательщиками. Задача депутата – налаживать работу этой системы, а не призывать граждан молчать и работать вместо нее.
Так что классическая попытка переложить ответственность с власти и подрядных структур, финансируемых из бюджета, на самих граждан. Логика проста: если вам плохо обслуживают – решите проблему за свой счет и своими силами. Это размывание социального договора, где власть обязуется обеспечивать базовые услуги за наши налоги и платежи. Почему контракты на зимнюю уборку заключаются с условиями, не позволяющими обеспечить нормативы? Почему Госжилинспекция и префектуры не реагируют на системные сбои? Куда деваются деньги, уже собранные с жителей на эту услугу?
Хотя, глядя на то, как снежные заносы пытаются убирать темнокожие выходцы из Африки и Индии, которые видят «белый песок» в первый раз в жизни, понимаешь, что толку от них не так много, как от опытных иностранных специалистов, которые ранее помогали мегаполису справляться с такими напастями. Увы, но учитывая изменения климата, более снежные зимы и с другой стороны – отток иностранной рабочей силы, населению следует готовиться к уборке снега самостоятельно. Либо взяв в руки лопаты, либо перенеся часть городской бюджета на уборку, например, с украшения центра елками по 400 млн. рублей.
Telegram
Александр Даванков // депутат Мосгордумы
Вместо того чтобы жаловаться на плохую уборку снега, жителям, лучше «сброситься» и нанять дополнительных уборщиков или самим взяться за лопаты
– такую мысль высказала депутат Госдумы от «Единой России» Светлана Разворотнева.
По её мнению, проблемы с уборкой…
– такую мысль высказала депутат Госдумы от «Единой России» Светлана Разворотнева.
По её мнению, проблемы с уборкой…
Окно возможностей для мира и возрождения общеевропейского диалога непременно существует. Заявление канцлера Германии Фридриха Мерца о необходимости поиска компромиссов с Россией и важности диалога для устойчивого мира в Европе – это не просто прагматичный шаг. Это долгожданный и конструктивный сигнал, способный открыть новую страницу в нашей общей истории. Пришло время увидеть в этих словах не просто реалполитик, а основу для смелой и оптимистичной повестки будущего.
Мерц напомнил фундаментальную истину: Россия и Европа – не чужие. Мы – части одного цивилизационного пространства, связанные вековой историей, культурой, взаимными экономическими интересами и, что самое важное, общей ответственностью за мир от Лиссабона до Владивостока. Именно эта общность, а не разногласия, должна определять наш горизонт. Вполне возможно, что скоро и другие силы ЕС, политические партии стран, евродепутаты – поддержат этот порыв. В РФ тоже есть конструктивные силы, которые могли бы стать драйвером возрождения европейского проекта, вместо бессмысленной войны, которую готовы накликать радикально настроенные «евроновички», равно как и российские «антиевропейцы».
Сегодня мир переживает сложный переходный период. Но стратегическое партнерство между Европейским союзом и Россией – это не утопия, а единственная реалистичная формула для создания подлинно многополярного мира (США, КНР, ЕС и РФ), где наш континент сможет стать самостоятельным центром силы, стабильности и инноваций. Технологические мощности Европы, дополненные ресурсной и научной базой России, общее пространство безопасности, совместные проекты в области зеленой энергетики, здравоохранения, освоения космоса. Это проект не противостояния другим центрам влияния, а созидания.
Важно понимать, что дружба и сотрудничество России и Европы – это не ностальгия по прошлому, а инвестиция в общее будущее. Это ответ на вызовы: от климатических изменений до кибербезопасности, которые не знают границ. В одиночку ни одна страна, ни один блок не справятся с ними. Тот самый «общий Европейский дом», идея которого когда-то витала в позднем СССР, может и будет построен, при отказе от логики противостояния в пользу логики совместного процветания. Проамериканская или проазиатская ориентация Европы – это выбор в пользу зависимости, а стратегическая автономия и суверенитет ЕС, о котором так много говорят в Брюсселе, немыслимы без стабильных, предсказуемых и конструктивных отношений с РФ.
Мерц напомнил фундаментальную истину: Россия и Европа – не чужие. Мы – части одного цивилизационного пространства, связанные вековой историей, культурой, взаимными экономическими интересами и, что самое важное, общей ответственностью за мир от Лиссабона до Владивостока. Именно эта общность, а не разногласия, должна определять наш горизонт. Вполне возможно, что скоро и другие силы ЕС, политические партии стран, евродепутаты – поддержат этот порыв. В РФ тоже есть конструктивные силы, которые могли бы стать драйвером возрождения европейского проекта, вместо бессмысленной войны, которую готовы накликать радикально настроенные «евроновички», равно как и российские «антиевропейцы».
Сегодня мир переживает сложный переходный период. Но стратегическое партнерство между Европейским союзом и Россией – это не утопия, а единственная реалистичная формула для создания подлинно многополярного мира (США, КНР, ЕС и РФ), где наш континент сможет стать самостоятельным центром силы, стабильности и инноваций. Технологические мощности Европы, дополненные ресурсной и научной базой России, общее пространство безопасности, совместные проекты в области зеленой энергетики, здравоохранения, освоения космоса. Это проект не противостояния другим центрам влияния, а созидания.
Важно понимать, что дружба и сотрудничество России и Европы – это не ностальгия по прошлому, а инвестиция в общее будущее. Это ответ на вызовы: от климатических изменений до кибербезопасности, которые не знают границ. В одиночку ни одна страна, ни один блок не справятся с ними. Тот самый «общий Европейский дом», идея которого когда-то витала в позднем СССР, может и будет построен, при отказе от логики противостояния в пользу логики совместного процветания. Проамериканская или проазиатская ориентация Европы – это выбор в пользу зависимости, а стратегическая автономия и суверенитет ЕС, о котором так много говорят в Брюсселе, немыслимы без стабильных, предсказуемых и конструктивных отношений с РФ.
Скрытые вызовы для регионов: 2026 год как период новой экономической реальности. В предстоящем, особенно значимом для страны году, основные риски для России могут носить социально-экономический характер. На первый план выходят такие угрозы, как стагфляция – опасное сочетание замедления экономического роста с устойчиво высокой инфляцией, выход из которого требует исключительных усилий.
Уже в начале года регионы и целые отрасли могут столкнуться со значительным сокращением бюджетных расходов. Фактически, это означает сворачивание многих программ, ранее направленных на развитие и поддержание стабильности. Страна вступает в фазу жесткой экономии, что станет непривычным испытанием для субъектов федерации.
Последние годы регионы функционировали в условиях бюджетного профицита. Это позволяло направлять значительные средства на инфраструктуру, общественные пространства и другие проекты, формируя подход, при котором главной задачей было эффективное распределение, а не поиск ресурсов. Однако сейчас эта эпоха закончилась, и субъекты оказались в принципиально иной ситуации.
От региональных управленческих команд теперь требуют не имитационных, а реальных, работающих программ экономического развития. Эти программы должны стать инструментом для решения комплексных задач: привлечение инвестиций в условиях геополитической напряженности, создание новых производств, реализация политики импортозамещения и обеспечение технологического суверенитета.
Таким образом, перед регионами стоит двойная и во многом противоречивая задача. С одной стороны, необходимо обеспечивать базовую устойчивость и «выживание» в условиях внешнего давления. С другой – достигать амбициозных национальных целей, таких как переход к экономике высоких зарплат и производительности.
Однако для этого перехода сегодня недостаточно ни материальной базы, ни ресурсов. Бизнес, сталкиваясь с ростом издержек на оплату труда, вынужден искать пути их снижения, и логичным ответом видится автоматизация и технологический прогресс. Но здесь возникает новый вызов: отказ от модели низких зарплат пока не сопровождается столь же быстрым переходом к экономике знаний и высоких технологий.
Следовательно, регионы оказались перед сложным выбором. Один путь — жесткая концентрация на выбранных «точках роста» при сокращении затрат по всем остальным направлениям. Альтернативой могло бы стать возвращение к модели, где издержки развития покрываются за счет большей внутренней свободы – либерализации условий для частного бизнеса и общества в целом, что способно раскрыть новый потенциал для роста.
Уже в начале года регионы и целые отрасли могут столкнуться со значительным сокращением бюджетных расходов. Фактически, это означает сворачивание многих программ, ранее направленных на развитие и поддержание стабильности. Страна вступает в фазу жесткой экономии, что станет непривычным испытанием для субъектов федерации.
Последние годы регионы функционировали в условиях бюджетного профицита. Это позволяло направлять значительные средства на инфраструктуру, общественные пространства и другие проекты, формируя подход, при котором главной задачей было эффективное распределение, а не поиск ресурсов. Однако сейчас эта эпоха закончилась, и субъекты оказались в принципиально иной ситуации.
От региональных управленческих команд теперь требуют не имитационных, а реальных, работающих программ экономического развития. Эти программы должны стать инструментом для решения комплексных задач: привлечение инвестиций в условиях геополитической напряженности, создание новых производств, реализация политики импортозамещения и обеспечение технологического суверенитета.
Таким образом, перед регионами стоит двойная и во многом противоречивая задача. С одной стороны, необходимо обеспечивать базовую устойчивость и «выживание» в условиях внешнего давления. С другой – достигать амбициозных национальных целей, таких как переход к экономике высоких зарплат и производительности.
Однако для этого перехода сегодня недостаточно ни материальной базы, ни ресурсов. Бизнес, сталкиваясь с ростом издержек на оплату труда, вынужден искать пути их снижения, и логичным ответом видится автоматизация и технологический прогресс. Но здесь возникает новый вызов: отказ от модели низких зарплат пока не сопровождается столь же быстрым переходом к экономике знаний и высоких технологий.
Следовательно, регионы оказались перед сложным выбором. Один путь — жесткая концентрация на выбранных «точках роста» при сокращении затрат по всем остальным направлениям. Альтернативой могло бы стать возвращение к модели, где издержки развития покрываются за счет большей внутренней свободы – либерализации условий для частного бизнеса и общества в целом, что способно раскрыть новый потенциал для роста.
С Трампом и «его прелестью» (нобелевской медалькой) все предельно понятно. Трамп – эго-маньяк, а это не медицинский или клинический диагноз, а скорее бытовое, образное выражение, описывающее человека с гипертрофированным, болезненно завышенным чувством собственной важности – его эго. Такого человека часто характеризуют: завышенная – самооценка и грандиозность. Убеждённость в своей исключительности, таланте, уникальности. Он часто преувеличивает достижения, требует признания без реальных заслуг.
Потребность в постоянном восхищении, маньяк жаждет внимания, комплиментов, подтверждения своего превосходства. Может активно искать «аудиторию» для демонстрации своих качеств. У него неспособность к эмпатии, он игнорирует чувства и потребности других, рассматривает людей как инструмент для достижения целей. Часто манипулирует, унижает или обесценивает окружающих.
Его одержимость властью и контролем – колоссальные. Он стремится доминировать в отношениях, на работе, в любой ситуации. Не терпит критики, может агрессивно реагировать на несогласие. Склонность к фантазиям об успехе и могуществе, где он живёт в мире иллюзий, опять же он – центральная фигура, герой или гений.
Хотя тут есть и позитивное отличие от нарциссического расстройства личности (НРЛ). Хотя «эго-маньяк» напоминает нарциссическое расстройство, последнее является клиническим диагнозом с чёткими критериями (DSM-5), включающими устойчивые модели поведения, вызывающие значительные страдания или нарушения в функционировании.
В любом случае, причины такого поведения в глубинной неуверенности, часто за высокомерием скрывается травма, стыд или страх быть «недостаточно хорошим». Воспитание, например, чрезмерное восхищение в детстве или, наоборот, эмоциональное пренебрежение. Культурные факторы, где общество, поощряющее гиперконкуренцию, культ успеха и индивидуализма, травмировало «маньяка».
Обычно, при общении с такими людьми требуют не позволять нарушать ваше личное пространство. Избегать его «подпитки» эго – не вступать в соревнование, не льстить. Вот именно это ошибку Нобелевский комитет не допустил, а Мачадо – стало жертвой эго-маньяка, который без проблем отнял у нее свою игрушку. «Прелесть», пусть и не по праву, на шее Трампа и ему от этого хорошо.
Потребность в постоянном восхищении, маньяк жаждет внимания, комплиментов, подтверждения своего превосходства. Может активно искать «аудиторию» для демонстрации своих качеств. У него неспособность к эмпатии, он игнорирует чувства и потребности других, рассматривает людей как инструмент для достижения целей. Часто манипулирует, унижает или обесценивает окружающих.
Его одержимость властью и контролем – колоссальные. Он стремится доминировать в отношениях, на работе, в любой ситуации. Не терпит критики, может агрессивно реагировать на несогласие. Склонность к фантазиям об успехе и могуществе, где он живёт в мире иллюзий, опять же он – центральная фигура, герой или гений.
Хотя тут есть и позитивное отличие от нарциссического расстройства личности (НРЛ). Хотя «эго-маньяк» напоминает нарциссическое расстройство, последнее является клиническим диагнозом с чёткими критериями (DSM-5), включающими устойчивые модели поведения, вызывающие значительные страдания или нарушения в функционировании.
В любом случае, причины такого поведения в глубинной неуверенности, часто за высокомерием скрывается травма, стыд или страх быть «недостаточно хорошим». Воспитание, например, чрезмерное восхищение в детстве или, наоборот, эмоциональное пренебрежение. Культурные факторы, где общество, поощряющее гиперконкуренцию, культ успеха и индивидуализма, травмировало «маньяка».
Обычно, при общении с такими людьми требуют не позволять нарушать ваше личное пространство. Избегать его «подпитки» эго – не вступать в соревнование, не льстить. Вот именно это ошибку Нобелевский комитет не допустил, а Мачадо – стало жертвой эго-маньяка, который без проблем отнял у нее свою игрушку. «Прелесть», пусть и не по праву, на шее Трампа и ему от этого хорошо.
Разворот с Востока. С 1 января 2026 года Китай полностью прекратил импорт электроэнергии из России, заморозив действие долгосрочного контракта, рассчитанного аж до 2037 года. Формальная причина, озвученная источниками, выглядит сугубо экономической: экспортная цена впервые превысила внутренние китайские тарифы, сделав закупку невыгодной для Пекина. Однако за этим, казалось бы, рядовым рыночным эпизодом скрывается куда более важный и символичный рубеж. Это событие знаменует собой окончание целой эпохи в экономических отношениях между двумя странами и высвечивает системные вызовы, стоящие перед российской энергетической и восточной стратегией.
Контракт был заключен в 2012 году и предполагал поставку в Китай около 100 миллиардов киловатт-часов, главным образом излишков генерации с дальневосточных ГЭС. Пик поставок пришелся на 2021-2022 годы, когда Китай, столкнувшись с энергодефицитом в северо-восточных провинциях, попросил нарастить экспорт. Но сама логика «продажи излишков» и стала ахиллесовой пятой этого соглашения. В последние годы энергосистема Дальнего Востока России столкнулась с опережающим ростом внутреннего электропотребления (более 4% в год) и нарастающим дефицитом генерирующих мощностей. Продавать стало попросту нечего. Таким образом, ключевой причиной остановки является не каприз китайского покупателя, а фундаментальное изменение баланса внутри России: динамично растущая экономика Дальнего Востока начала потреблять ранее экспортные объемы. Как точно отметили в Минэнерго, приоритетом теперь является «опережающее обеспечение электроэнергией» собственного развития региона.
Этот случай красноречиво развенчивает несколько устойчивых мифов. Первый – о Китае как о бездонном и безусловном рынке сбыта. Пекин действует с холодным экономическим расчетом. Его энергосистема примерно в 100 раз мощнее объединенной энергосистемы Востока России, и наши поставки были для него точечным, удобным, но совершенно не критичным источником. Как только экономическая выгода исчезла, контракт был без лишних эмоций поставлен на паузу, несмотря на «постоянное взаимодействие» и отсутствие планов по расторжению. Второй миф – о долгосрочных контрактах как гарантии стабильности. Соглашение, рассчитанное до 2037 года, не смогло ни предусмотреть внутренний ценовой шок в России (скачок цен на 42% из-за рынка), ни кардинального изменения баланса спроса и предложения с обеих сторон. Оно оказалось хрупким перед лицом новой реальности.
Главный вывод выходит далеко за рамки электроэнергетики. Мы наблюдаем болезненный, но закономерный переход от старой экспортно-сырьевой модели, основанной на продаже того, что осталось после внутренних нужд, к новой парадигме. В этой парадигме энергия и ресурсы становятся прежде всего критическим топливом для собственного пространственного развития и технологической модернизации. «Поворот на Восток», если он хочет быть успешным, не может осуществляться лишь по логике трубы или ЛЭП, ведущих за рубеж. Он требует беспрецедентных инвестиций в опережающее развитие внутренней инфраструктуры, генерации и перерабатывающих производств прямо на территории Дальнего Востока и Сибири. Только создав мощную, современную и взаимосвязанную экономическую экосистему у себя дома, Россия сможет предложить Китаю и Азии не просто сырьевые товары, а устойчивое, технологичное и взаимодополняющее партнерство. Остановка поставок электроэнергии – это не признак охлаждения отношений, а трезвый сигнал: электричества, мощностей и идей для сложной кооперации не хватает теперь в первую очередь нам самим. И ответ на этот вызов определит не только энергобаланс Дальнего Востока, но и будущий характер всего азиатского вектора российской политики. Но, как я уже говорил, для России гораздо эффективнее и выгоднее восстановление отношений с ЕС, чем выстраивание отношений с Азией.
Контракт был заключен в 2012 году и предполагал поставку в Китай около 100 миллиардов киловатт-часов, главным образом излишков генерации с дальневосточных ГЭС. Пик поставок пришелся на 2021-2022 годы, когда Китай, столкнувшись с энергодефицитом в северо-восточных провинциях, попросил нарастить экспорт. Но сама логика «продажи излишков» и стала ахиллесовой пятой этого соглашения. В последние годы энергосистема Дальнего Востока России столкнулась с опережающим ростом внутреннего электропотребления (более 4% в год) и нарастающим дефицитом генерирующих мощностей. Продавать стало попросту нечего. Таким образом, ключевой причиной остановки является не каприз китайского покупателя, а фундаментальное изменение баланса внутри России: динамично растущая экономика Дальнего Востока начала потреблять ранее экспортные объемы. Как точно отметили в Минэнерго, приоритетом теперь является «опережающее обеспечение электроэнергией» собственного развития региона.
Этот случай красноречиво развенчивает несколько устойчивых мифов. Первый – о Китае как о бездонном и безусловном рынке сбыта. Пекин действует с холодным экономическим расчетом. Его энергосистема примерно в 100 раз мощнее объединенной энергосистемы Востока России, и наши поставки были для него точечным, удобным, но совершенно не критичным источником. Как только экономическая выгода исчезла, контракт был без лишних эмоций поставлен на паузу, несмотря на «постоянное взаимодействие» и отсутствие планов по расторжению. Второй миф – о долгосрочных контрактах как гарантии стабильности. Соглашение, рассчитанное до 2037 года, не смогло ни предусмотреть внутренний ценовой шок в России (скачок цен на 42% из-за рынка), ни кардинального изменения баланса спроса и предложения с обеих сторон. Оно оказалось хрупким перед лицом новой реальности.
Главный вывод выходит далеко за рамки электроэнергетики. Мы наблюдаем болезненный, но закономерный переход от старой экспортно-сырьевой модели, основанной на продаже того, что осталось после внутренних нужд, к новой парадигме. В этой парадигме энергия и ресурсы становятся прежде всего критическим топливом для собственного пространственного развития и технологической модернизации. «Поворот на Восток», если он хочет быть успешным, не может осуществляться лишь по логике трубы или ЛЭП, ведущих за рубеж. Он требует беспрецедентных инвестиций в опережающее развитие внутренней инфраструктуры, генерации и перерабатывающих производств прямо на территории Дальнего Востока и Сибири. Только создав мощную, современную и взаимосвязанную экономическую экосистему у себя дома, Россия сможет предложить Китаю и Азии не просто сырьевые товары, а устойчивое, технологичное и взаимодополняющее партнерство. Остановка поставок электроэнергии – это не признак охлаждения отношений, а трезвый сигнал: электричества, мощностей и идей для сложной кооперации не хватает теперь в первую очередь нам самим. И ответ на этот вызов определит не только энергобаланс Дальнего Востока, но и будущий характер всего азиатского вектора российской политики. Но, как я уже говорил, для России гораздо эффективнее и выгоднее восстановление отношений с ЕС, чем выстраивание отношений с Азией.
Forwarded from Кремлёвский безБашенник
🌐Специально для "Кремлевского безБашенника" -
политолог Илья Гращенков (Телеграм-канал The Гращенков) -
Мировая революция кибертрадиционалистов
Внешняя политика Трампа часто описывается как хаотичная, непредсказуемая и трансакционная. Но в нестандартной оптике вполне можно увидеть в ней жесткую прагматичную логику, работающую на ключевые цели: усиление суверенитета США, перераспределение глобальных издержек в пользу Америки и создание условий для экономического доминирования. Что и анонсировалось в качестве приоритетов MAGA.
Похищение Мадуро, бомбежки Ирана, переговоры с Путиным, наезд на Мексику и Канаду, возможность аннексии Гренландии - за всем этим видна одна общая черта: дестабилизация существующего миропорядка в логике «управляемого хаоса» (а точнее, навязывание нарратива одной страной – всему миру). С одной стороны, все это ведет к краткосрочному росту глобальной неопределенности. Но в этой неопределенности, с точки зрения стратегии Трампа, есть выгода для США. Капитал ищет безопасность, и на фоне конфликтов и нестабильности в других регионах доллар и американские гособлигации традиционно выступают «убежищем». Результат очевиден, ведь на момент прихода Трампа к власти экономика хоть и показывала устойчивый рост, но именно его политика, вкупе с мерами ФРС, дала мощный фискальный стимул. Она же укрепила позиции доллара как надежной валюты на фоне других стран.
Устойчивость этого тренда зависит от фундаментальных факторов. Важно, избегать дорогостоящих полномасштабных конфликтов, а не управляемых кризисов. Именно поэтому Трамп «танцует» вокруг Ирана, готов примириться с венесуэльской элитой и даже с Россией постоянной меняет свое отношение по украинскому треку. Риск стратегии Трампа лишь в эрозии долгосрочных альянсов, которые являются не только политическим, но и экономическим активом. Но, возможно, что логика MAGA – это лишь фундамент для укрепления позиций США в рамках Четвертой промышленной революции. Ведь костяк идеологической и экономической поддержки Трампа действительно составляют не только традиционный промышленный пояс, но и титаны нового капитализма. И в этой оптике их стратегия идеально ложится на вызовы и возможности эпохи 4.0. Лозунг «America First» в цифровую эру означает, что инфраструктура данных, ключевые цепочки создания стоимости и платформы должны контролироваться американскими компаниями и подчиняться американскому праву.
Также администрация Трампа минимально вмешивалась в регулирование новых технологий (искусственный интеллект, беспилотный транспорт, биотех), позволяя частному капиталу двигаться вперед с максимальной скоростью. Это прямая поддержка «прорывных» инноваций в противовес более осторожному европейскому подходу, который грозится чуть ли не запретить ИИ. Как и передел цепочек производства, где политика трампизма заставила компании через торговые войны задуматься о переносе высокотехнологичных производств ближе к США, что соответствует идее реиндустриализации, но уже на новом, автоматизированном уровне.
Можно сравнить происходящее с предшествующими промышленными революциями. Первая – уничтожила старый аграрный уклад, создала новые классы, перекраивала карту мира и привела к гегемонии Британской империи. Сегодня революция 4.0, основанная на ИИ, аналогично разрушает старые индустриальные модели, создает новый класс «когнитариата» и перераспределяет глобальную власть. Политика Трампа – это попытка возглавить революцию. Внешнеполитический «хаос» – лишь инструмент подрыва старых, сложившихся в эпоху старых систем (как ВТО или традиционные военные альянсы), которые, по его мнению, сковывают Америку. Внутренняя политика – ставка на победителей новой эры и попытка интегрировать в новую экономику тех, кого она оставляет за бортом (шахтеры, заводские рабочие), через протекционизм и риторику. Но успех будет зависеть не от краткосрочных колебаний доллара, а от того, удастся ли США, разрывая старые связи, построить новые, еще более прочные, технологические и экономические сети, центр которых будет неоспоримо находиться в Америке.
политолог Илья Гращенков (Телеграм-канал The Гращенков) -
Мировая революция кибертрадиционалистов
Внешняя политика Трампа часто описывается как хаотичная, непредсказуемая и трансакционная. Но в нестандартной оптике вполне можно увидеть в ней жесткую прагматичную логику, работающую на ключевые цели: усиление суверенитета США, перераспределение глобальных издержек в пользу Америки и создание условий для экономического доминирования. Что и анонсировалось в качестве приоритетов MAGA.
Похищение Мадуро, бомбежки Ирана, переговоры с Путиным, наезд на Мексику и Канаду, возможность аннексии Гренландии - за всем этим видна одна общая черта: дестабилизация существующего миропорядка в логике «управляемого хаоса» (а точнее, навязывание нарратива одной страной – всему миру). С одной стороны, все это ведет к краткосрочному росту глобальной неопределенности. Но в этой неопределенности, с точки зрения стратегии Трампа, есть выгода для США. Капитал ищет безопасность, и на фоне конфликтов и нестабильности в других регионах доллар и американские гособлигации традиционно выступают «убежищем». Результат очевиден, ведь на момент прихода Трампа к власти экономика хоть и показывала устойчивый рост, но именно его политика, вкупе с мерами ФРС, дала мощный фискальный стимул. Она же укрепила позиции доллара как надежной валюты на фоне других стран.
Устойчивость этого тренда зависит от фундаментальных факторов. Важно, избегать дорогостоящих полномасштабных конфликтов, а не управляемых кризисов. Именно поэтому Трамп «танцует» вокруг Ирана, готов примириться с венесуэльской элитой и даже с Россией постоянной меняет свое отношение по украинскому треку. Риск стратегии Трампа лишь в эрозии долгосрочных альянсов, которые являются не только политическим, но и экономическим активом. Но, возможно, что логика MAGA – это лишь фундамент для укрепления позиций США в рамках Четвертой промышленной революции. Ведь костяк идеологической и экономической поддержки Трампа действительно составляют не только традиционный промышленный пояс, но и титаны нового капитализма. И в этой оптике их стратегия идеально ложится на вызовы и возможности эпохи 4.0. Лозунг «America First» в цифровую эру означает, что инфраструктура данных, ключевые цепочки создания стоимости и платформы должны контролироваться американскими компаниями и подчиняться американскому праву.
Также администрация Трампа минимально вмешивалась в регулирование новых технологий (искусственный интеллект, беспилотный транспорт, биотех), позволяя частному капиталу двигаться вперед с максимальной скоростью. Это прямая поддержка «прорывных» инноваций в противовес более осторожному европейскому подходу, который грозится чуть ли не запретить ИИ. Как и передел цепочек производства, где политика трампизма заставила компании через торговые войны задуматься о переносе высокотехнологичных производств ближе к США, что соответствует идее реиндустриализации, но уже на новом, автоматизированном уровне.
Можно сравнить происходящее с предшествующими промышленными революциями. Первая – уничтожила старый аграрный уклад, создала новые классы, перекраивала карту мира и привела к гегемонии Британской империи. Сегодня революция 4.0, основанная на ИИ, аналогично разрушает старые индустриальные модели, создает новый класс «когнитариата» и перераспределяет глобальную власть. Политика Трампа – это попытка возглавить революцию. Внешнеполитический «хаос» – лишь инструмент подрыва старых, сложившихся в эпоху старых систем (как ВТО или традиционные военные альянсы), которые, по его мнению, сковывают Америку. Внутренняя политика – ставка на победителей новой эры и попытка интегрировать в новую экономику тех, кого она оставляет за бортом (шахтеры, заводские рабочие), через протекционизм и риторику. Но успех будет зависеть не от краткосрочных колебаний доллара, а от того, удастся ли США, разрывая старые связи, построить новые, еще более прочные, технологические и экономические сети, центр которых будет неоспоримо находиться в Америке.
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Как ни странно, но если рассмотреть гипотетическую возможность «Общеевропейского дома 2.0» на основе взаимной экономической потребности, то задача не такая уж и фантастическая. Об этом недавно дискутировал с коллегой, а накануне – говорил в эфире RTVI.
Ресурсная зависимость Европы сохраняется, несмотря на ускоренный «зелёный переход». Как и технологическая и инвестиционная зависимость России. Кооперация с Ираном, КНДР и рядом африканских стран – вынужденная экстренная замена, не эквивалентная по качеству и масштабу сотрудничеству. Как и логистическая и инфраструктурная связанность БРИКС или мифического «глобального Юга».
Да, в эпоху Горбачёва разговор шёл о сближении двух систем, у которых была общая гуманистическая основа. Сегодня разница в понимании суверенитета, прав человека, роли государства, международного права и исторической правды носит характер раскола. Но в эпоху быстрой смены информационных парадигм, для восстановления доверия не требуются десятилетия.
Изменение архитектуры Европы, разумеется, тоже влияет на ситуацию. ЕС превратился в гораздо более централизованный, сложный и расширенный на восток институт с собственной политической идентичностью. Но что важно, проект Горбачёва предполагал демонтаж блоков. Сегодня НАТО как раз находится в кризисе. Если вдруг США выйдут из НАТО по собственным, сугубо прагматичным (и даже шантажным) причинам, блок распадается. И Европа остается без гарантий безопасности, при необходимости в срочном порядке создать новую систему.
Конечно, первой и немедленной реакцией стало бы не сближение с Россией, а экстренное усиление оборонной интеграции в рамках ЕС. Европа может понадобиться создать собственный «силовой каркас» и тут ситуация двойственная. С одной стороны, мощный стимул для диалога. Без НАТО как опоры, Европа была бы вынуждена вести срочный разговор с РФ о новой архитектуре безопасности. И тут идея «Общеевропейского дома» могла бы получить второе дыхание. Экономическая логика стала бы еще более весомым аргументом.
С другой стороны, глубокое недоверие и потребность в сдерживании не исчезнут в мгновение. Страны Восточной Европы в таком сценарии стали бы ярыми сторонниками сверхмилитаризации ЕС. Сближение с РФ происходило бы под лозунгом «доверяй, но вооружайся». Очевидно, что ключевыми пунктами стали бы статус Украины, Молдовы и ряда других стран постсоветского пространства. Европа, вероятно, была бы готова гарантировать их нейтралитет, но без права вхождения в военные союзы.
Как и роль ядерного оружия, где Франция и Великобритания (а возможно, и гипотетический европейский ядерный арсенал) стали бы центральным элементом сдерживания. Их ядерный статус стал бы ключевой темой переговоров с Москвой. Что могло бы привести к фактическому расколу Европы на «западную» и «восточную» фракции. Германия, Франция, Италия и ряд других более богатых стран могли бы выступать за скорейшее стратегическое партнерство с РФ для стабильности и ресурсов.
В условиях потери американского рынка и гарантий, Европа могла бы предложить России полномасштабную экономическую интеграцию (снятие всех санкций, масштабные инвестиции, совместные технологические проекты) в обмен на военно-политические гарантии безопасности и урегулирование конфликтов по периметру. Так что возможный распад НАТО по инициативе США катализировал бы два противоположных процесса. Хотя, в первом приближении, результатом, скорее всего, стал бы не романтичный «общеевропейский дом», а жёсткая, основанная на балансе сил и взаимном сдерживании, континентальная система. Она напоминала бы скорее модель кондоминиума великих держав (ЕС как единый игрок, Россия, возможно, Турция).
И все же, сегодня и Путин и европейские лидеры заговорили о кардинальном переосмысление архитектуры европейской безопасности с участием России, что вполне возможно в случае преодоления исторических травм и идеологического антагонизма последних лет, но в динамике постинформационного общества, задача не кажется неразрешимой и даже слишком уж долгой.
Ресурсная зависимость Европы сохраняется, несмотря на ускоренный «зелёный переход». Как и технологическая и инвестиционная зависимость России. Кооперация с Ираном, КНДР и рядом африканских стран – вынужденная экстренная замена, не эквивалентная по качеству и масштабу сотрудничеству. Как и логистическая и инфраструктурная связанность БРИКС или мифического «глобального Юга».
Да, в эпоху Горбачёва разговор шёл о сближении двух систем, у которых была общая гуманистическая основа. Сегодня разница в понимании суверенитета, прав человека, роли государства, международного права и исторической правды носит характер раскола. Но в эпоху быстрой смены информационных парадигм, для восстановления доверия не требуются десятилетия.
Изменение архитектуры Европы, разумеется, тоже влияет на ситуацию. ЕС превратился в гораздо более централизованный, сложный и расширенный на восток институт с собственной политической идентичностью. Но что важно, проект Горбачёва предполагал демонтаж блоков. Сегодня НАТО как раз находится в кризисе. Если вдруг США выйдут из НАТО по собственным, сугубо прагматичным (и даже шантажным) причинам, блок распадается. И Европа остается без гарантий безопасности, при необходимости в срочном порядке создать новую систему.
Конечно, первой и немедленной реакцией стало бы не сближение с Россией, а экстренное усиление оборонной интеграции в рамках ЕС. Европа может понадобиться создать собственный «силовой каркас» и тут ситуация двойственная. С одной стороны, мощный стимул для диалога. Без НАТО как опоры, Европа была бы вынуждена вести срочный разговор с РФ о новой архитектуре безопасности. И тут идея «Общеевропейского дома» могла бы получить второе дыхание. Экономическая логика стала бы еще более весомым аргументом.
С другой стороны, глубокое недоверие и потребность в сдерживании не исчезнут в мгновение. Страны Восточной Европы в таком сценарии стали бы ярыми сторонниками сверхмилитаризации ЕС. Сближение с РФ происходило бы под лозунгом «доверяй, но вооружайся». Очевидно, что ключевыми пунктами стали бы статус Украины, Молдовы и ряда других стран постсоветского пространства. Европа, вероятно, была бы готова гарантировать их нейтралитет, но без права вхождения в военные союзы.
Как и роль ядерного оружия, где Франция и Великобритания (а возможно, и гипотетический европейский ядерный арсенал) стали бы центральным элементом сдерживания. Их ядерный статус стал бы ключевой темой переговоров с Москвой. Что могло бы привести к фактическому расколу Европы на «западную» и «восточную» фракции. Германия, Франция, Италия и ряд других более богатых стран могли бы выступать за скорейшее стратегическое партнерство с РФ для стабильности и ресурсов.
В условиях потери американского рынка и гарантий, Европа могла бы предложить России полномасштабную экономическую интеграцию (снятие всех санкций, масштабные инвестиции, совместные технологические проекты) в обмен на военно-политические гарантии безопасности и урегулирование конфликтов по периметру. Так что возможный распад НАТО по инициативе США катализировал бы два противоположных процесса. Хотя, в первом приближении, результатом, скорее всего, стал бы не романтичный «общеевропейский дом», а жёсткая, основанная на балансе сил и взаимном сдерживании, континентальная система. Она напоминала бы скорее модель кондоминиума великих держав (ЕС как единый игрок, Россия, возможно, Турция).
И все же, сегодня и Путин и европейские лидеры заговорили о кардинальном переосмысление архитектуры европейской безопасности с участием России, что вполне возможно в случае преодоления исторических травм и идеологического антагонизма последних лет, но в динамике постинформационного общества, задача не кажется неразрешимой и даже слишком уж долгой.