Дагестан: транзит через арбитраж. Уход Сергея Меликова с поста главы Дагестана выглядит не как внезапная отставка, а как управляемая кадровая ротация. Важна сама формула, использованная президентом: «многое сделал», «мы ему благодарны», «переходит на другую работу». Это не язык политического поражения, а язык аккуратного вывода из региона с сохранением статуса. О кадровом переходе Меликова уже сообщают федеральные СМИ.

Но в этой истории появился и второй, не менее важный сюжет. По данным из региона, представители Дагестана предложили Владимиру Путину выдвинуть на пост главы республики председателя Верховного суда Дагестана Федора Щекина. Если эта конфигурация подтвердится, то это будет очень показательный выбор.

Дагестан - регион, где глава республики почти неизбежно должен быть не только администратором, но и арбитром. Здесь политика строится на сложном балансе этнических, муниципальных, экономических и силовых групп. Поэтому возможная ставка на человека из судебной системы может означать запрос федерального центра не столько на яркую публичную политику, сколько на управляемость, правовую дисциплину и способность удерживать равновесие между внутренними центрами влияния.
Меликов был для Дагестана фигурой стабилизационной. Он пришел как человек федеральной вертикали и силового опыта, то есть как внешний арбитр, не встроенный напрямую в одну из местных групп. Его задача заключалась не в том, чтобы создать новую политическую модель, а в том, чтобы удержать управляемость в регионе, где слишком много внутренних противоречий.

Теперь, судя по всему, федеральный центр переходит к следующей фазе. Если силовой арбитраж был нужен для стабилизации, то судебно-правовой арбитраж может понадобиться для более тонкой перенастройки системы. В этом смысле возможная фигура Щекина интересна не как «технический преемник», а как символ другой логики управления: меньше политической харизмы, больше институционального контроля.

Для Дагестана это особенно важно. Любая смена главы там почти никогда не бывает просто кадровой процедурой. Это всегда изменение системы договоренностей между федеральным центром, местными элитами, силовым контуром и муниципальным уровнем. Поэтому заранее обозначенный транзит снижает пространство для слухов и показывает элитам: переход будет управляемым, а не стихийным.

Главный вопрос теперь - будет ли новый руководитель восприниматься как самостоятельный политический центр или как фигура, призванная прежде всего модерировать баланс. В Дагестане это принципиально разные модели. Первая предполагает усиление главы как публичного лидера. Вторая - создание надэлитного арбитра, который должен не столько вдохновлять, сколько не допускать рассыпания конструкции.

Поэтому уход Меликова - это не просто кадровая новость. Это сигнал о перенастройке управления в одном из ключевых регионов Северного Кавказа. Причем перенастройке не через конфликт, а через контролируемый транзит. А возможное появление в этой конструкции фигуры из судебной системы показывает: федеральный центр, вероятно, ищет для Дагестана не нового политического тяжеловеса, а нового арбитра.

Майские пройдут в тревоге. Резкий обвал спокойствия случился перед самыми тихими днями «длинными майскими», когда обычно народ уезжает на шашлыки и к бабушкам в деревню. Но данные ФОМ по «настроению окружающих» фиксируют резкое ухудшение социальной атмосферы. 53% респондентов указали тревожное и только 40% - спокойное. Чем обусловлен резкий скачок на 7% тревожного индекса?
 
Это не абсолютный рекорд с начала 2022 года, тогда после объявления мобилизации, тревожность поднималась до 69-70% и общество столкнулось с прямым шоком – неожиданным и персональным. Люди резко пересматривали свои планы, безопасность, будущее семьи. Поэтому тот скачок был реакцией на чрезвычайное событие. Но нынешние 53% важны другим.
 
Это максимум почти за три года и самый серьёзный возврат к уровню выше 50% после выхода общества из острой мобилизационной фазы. То есть речь уже не о первом испуге и не о реакции на одну новость. Этот тип тревоги - накопленный. Динамика апреля выглядит особенно показательно. За три недели апреля тревога выросла на 9%, а спокойствие упало на столько же. Такой темп важен сам по себе.
 
Если в 2022 году фактором была неожиданность, то сейчас фактором становится усталость. Общество не сталкивается с одним внезапным решением, но живёт в режиме постоянного ухудшения фона. И именно это делает ситуацию политически опасной: тревога перестаёт быть краткосрочной реакцией и начинает превращаться в устойчивое состояние среды. Причина скачка, судя по всему, не война в Иране, как следует из медиа данных того же ФОМа и не другие конфликты. Военная повестка давно стала постоянным фоном и присутствует в информационном поле каждую неделю.
 
Она объясняет высокий базовый уровень тревожности, но плохо объясняет именно резкий прирост в конце апреля. Внешние темы также вряд ли могли стать главным фактором для массового избирателя. Куда вероятнее, что сработала связка внутренних раздражителей: цены, интернет и запретительная повестка. Во-первых, цены: для граждан это не макроэкономика, а ежедневный опыт. Продукты, лекарства, коммунальные платежи, услуги, бензин - всё это формирует ощущение, что нормальная жизнь становится дороже. При этом рост цен воспринимается не как временный всплеск, а как устойчивая траектория.

Во-вторых - цифровые ограничения. Замедление Telegram, сбои связи, разговоры о VPN, блокировках и ограничениях интернета бьют по повседневности сильнее, чем это может казаться чиновникам. Интернет сегодня - это работа, бизнес, реклама, коммуникация, доступ к информации, платежи, логистика. Это воспринимается как прямое ухудшение качества жизни.
 
В-третьих, запретительная риторика. Государство слишком часто говорит с обществом языком запретов, наказаний, штрафов и ограничений. В результате у людей складывается ощущение не управления, а сжатия пространства нормальной жизни. Дорожает быт, хуже работают сервисы, сужается интернет, а публичная власть снова обсуждает, что ещё запретить и как ещё наказать. Именно это отличает нынешнюю тревогу от тревоги осени 2022 года.
 
Для власти это более сложный тип риска. Шок можно пытаться переждать, объяснить, компенсировать, административно закрыть. Усталость сложнее. Она накапливается в быту, в разговорах, в ценах, в раздражении от чиновников, в проблемах с сервисами, в ощущении, что государство всё чаще не помогает, а ограничивает. Особенно важно, что вопрос ФОМ измеряет не только личное состояние, но и восприятие окружения.
 
Респондент говорит не просто «мне тревожно», а «вокруг меня тревожно». Это уже эффект коллективного фона. Человек видит, что раздражены родственники, коллеги, знакомые, и понимает: его недовольство не единично. Для кампании в Госдуму-2026 это серьёзный сигнал. Выборы будут проходить не в условиях мобилизационного подъёма, а в условиях усталости и тревоги. Управляемая партийная система может обеспечить технологический результат, но она не отменяет социального фона.

Труд свободен, но свободен ли человек от работы? Коллега Румянцев сегодня правильно напомнил про статью 37 Конституции: «Труд свободен». Каждый имеет право свободно распоряжаться своими способностями к труду, выбирать род деятельности и профессию. Это очень важная формула, особенно если понимать ее как образ нормальной жизни.

Потому что труд - это не только зарплата и выживание. Труд в нормальном обществе должен приносить человеку реализацию, чувство собственного достоинства и даже удовольствие. Хотя само русское слово «работа» исторически тянет за собой тяжелую тень неволи. Работа - почти рабство, обязанность и принуждение.

И в этом смысле конституционная фраза «труд свободен» звучит не формально, а почти революционно. Она говорит не о том, что человек обязан работать до изнеможения, а о том, что он имеет право выбирать, менять свою жизнь, открывать дело, учиться новому.

В старом мире Первомай был праздником борьбы за облегчение тяжелого труда. Социалисты добивались восьмичасового рабочего дня, медицины, образования, права не превращать всю жизнь в производственную смену. Это была борьба за то, чтобы тяжелую работу сделать хотя бы терпимой.

Но сегодня мир входит в другую эпоху. Если раньше главным вопросом было, как защитить человека от изнурительного труда, то теперь вопрос становится глубже: каким вообще должен быть труд человека, если все больше тяжелой, механической, рутинной работы могут делать машины, алгоритмы, роботы и искусственный интеллект?

В советском фильме «Приключения Электроника» была почти идеальная формула будущего: «Вкалывают роботы, счастлив человек». Тогда это звучало как фантастика. Сегодня это уже политическая программа, если отнестись к ней серьезно. Искусственный интеллект и роботизация не должны превращаться в новый источник страха: кого уволят, кого заменят, кого выбросят на обочину.

Наоборот, если государство хочет быть современным, сильным и долгим, оно должно предложить человеку не только защиту от бедности, но и путь к свободному, творческому, осмысленному труду. Сейчас многие политические партии крутятся вокруг повестки выживания. Это понятная, но очень бедная рамка. Она не дает образа будущего. Она не зовет человека вперед.

Настоящая политическая задача сегодня - дать человеку возможность оторваться от ежедневного тяжелого принуждения. Не просто «работать больше», а жить лучше. Не просто терпеть, а создавать. Не просто ждать зарплату, а открывать свое дело, менять профессию, учиться, производить новое, заниматься тем, что дает смысл. Одна из немногих партий, кто говорит о таком образе будущего – «Новые Люди».

Государство будущего - это не осажденная крепость, где каждый должен молча стоять у своего участка стены. Это открытая, сильная и мощная страна, в которой человек не боится технологий, потому что они работают на него. Где цифровой прогресс не ограничивает свободу, а расширяет ее. Где государство не загоняет гражданина в вечную мобилизацию и усталость, а помогает ему стать самостоятельнее.

Первомай 2026 года - это повод спросить шире: какой труд мы считаем достойным в XXI веке? Должен ли человек будущего просто больше работать? Или он должен больше создавать, придумывать, учиться, запускать проекты, строить свое дело, заниматься тем, где машина не заменит человеческую волю, вкус, талант и ответственность?

Конституционная формула «труд свободен» сегодня звучит как требование нормальности. Свободен - значит не принудителен. Свободен - значит не рабский. Свободен - значит человек сам распоряжается своими способностями, а не становится придатком к ведомству, корпорации, станку или алгоритму. Так что смысл Первомая сегодня не в ностальгии по старым лозунгам, а в разговоре о будущем.

Когда растет тревога, старая политика перестает работать. Последние замеры ФОМ показывают важный политический сдвиг: в обществе одновременно растет тревога и снижается поддержка привычных партийных конструкций. Это уже не просто колебание рейтингов, а показатель более глубокого изменения настроений. Избиратель все меньше верит, что старая политическая повестка способна отвечать на новые страхи.

Тревога сегодня складывается не из одного фактора. Это накопительный эффект: рост цен, давление на бизнес, запреты, блокировки, цифровые ограничения, ощущение, что государство всё чаще приходит к человеку не как сервис, а как контролер. В такой ситуации прежние политические языки начинают звучать все более архаично.

КПРФ продолжает говорить языком прошлого социального протеста. ЛДПР пытается удерживать эмоциональную нишу жестких заявлений. «Справедливая Россия» работает в логике перераспределения и социальной обиды. «Единая Россия» остается партией управляемой стабильности, но сама стабильность для части общества уже перестает выглядеть комфортной. Когда стабильность превращается в набор запретов, она перестает быть обещанием будущего.

Именно поэтому рост «Новых людей» выглядит не случайностью. Партия оказалась единственной из парламентских сил, которая предложила не ностальгию, не крик и не мобилизационную риторику, а альтернативу в сторону нормальности и прогресса. Не «вернуться назад», а «сделать страну удобной для жизни». Не «всё запретить», а дать людям работать, общаться, учиться, создавать и зарабатывать.

Повестка против блокировок стала не технической темой, а символом более широкого конфликта. Речь уже не только о Telegram или отдельных сервисах. Речь о праве человека на нормальную современную жизнь. Когда ломается привычная цифровая среда, это воспринимается не как абстрактная политика, а как личное вторжение в работу, бизнес, образование, семейные связи и повседневность. Это главный нерв момента. Значительная часть избирателей не хочет революции и хаоса. Но она хочет, чтобы государство перестало разговаривать с обществом языком постоянных ограничений. Люди хотят безопасности, но не хотят, чтобы безопасность означала отключение будущего.

Система допускает умеренное недовольство, пока оно работает как клапан. Но именно за повесткой здравого с мыла сейчас стоит реальный общественный запрос. Оптимальная формула здесь не «мы против власти», а «мы за работающую страну». За интернет, который работает. За бизнес, который не живет в режиме постоянной неопределенности. За образование, технологии, коммуникации и нормальную повседневность. И уже сейчас видно, что подобное повестку пытается выстроить вся оппозиция, от ЛДПР и КПРФ до Яблока и других партий.

Рост тревоги по ФОМ показывает: общество ждет не только успокоительных слов, но и образа будущего. Старая политика предлагает либо потерпеть, либо вернуться назад, либо найти виноватых. Но будущее не надо запрещать, его надо строить. Это и есть спрос на прогрессивную альтернативу - спокойную, системную, но направленную вперед. И видимо чем ближе к выборам, тем у электората всех партий, такой запрос будет расти.

Иран направил Трампу предложения из 14 пунктов, где указал «красные линии» и раскрыл «дорожную карту» по прекращению войны в течение 30 дней. Но это отнюдь не поражение США и Израиля, как того хотелось бы антиимпериалистам, а переход от военной фазы к фазе управляемого внутреннего распада Ирана.

Иранская «дорожная карта» выглядит как предложение о мире, но на самом деле это документ о новом балансе сил после военного поражения. Тегеран требует гарантий ненападения, снятия блокады, вывода американских сил из окружения Ирана, разблокировки активов, компенсаций, снятия санкций и нового режима для Ормузского пролива. То есть формально Иран предлагает не капитуляцию, а восстановление субъектности. Но сам факт, что эти условия передаются через Пакистан как посредника и обсуждаются на фоне американского скепсиса, уже показывает: прежней позиции силы у Тегерана больше нет.

Вопрос не в том, почему США и Израиль «отступают», если они нанесли Ирану такие тяжелые удары, убив почти все старое политическое руководство, кроме президента. Вопрос в том, не добились ли они уже главного. Если верховная власть больше не выглядит единой, если между КСИР, президентом и гражданской администрацией начинается борьба за право говорить от имени государства, то продолжение войны может быть уже менее выгодным, чем пауза.

Военная логика требует добивать противника. Политическая логика иногда требует оставить его в полуразрушенном состоянии. Потому что прямое внешнее свержение власти почти всегда собирает общество вокруг флага. А вот незавершенная война, потеря лидера, спор элит и экономическое давление запускают внутренний конфликт: кто виноват, кто имеет право вести переговоры, кто контролирует силовой аппарат, кто отвечает за санкции, за Ормуз, за безопасность, за будущее страны.

Поэтому возможная пауза - это не обязательно поражение Вашингтона и Тель-Авива. Это может быть более тонкая стратегия: не ставить условного Пахлеви на бронетранспортере, а создать ситуацию, в которой сама иранская система перестает быть монолитной. Не менять режим снаружи, а добиться того, чтобы внутри режима возникло несколько центров власти.

Если это так, то главный итог войны уже состоялся: в Иране больше нет прежней единой вертикали аятолл. Есть силовики, есть гражданская администрация, есть фигуры наследования, есть общество, уставшее от войны и санкций, и есть внешние игроки, которые теперь будут работать с этими трещинами. Трамп может публично говорить, что Иран «еще не заплатил достаточно высокую цену», но сама цена уже может измеряться не только уничтоженными объектами, а разрушением прежней модели власти.

Именно поэтому прекращение огня на данном этапе может быть не концом конфликта, а его переходом в более опасную стадию: из войны армий - в войну за наследство, легитимность и право определять, каким будет Иран после аятолл.

КИФ-2026 показал – форум окончательно вырос из региональной витрины в ключевую площадку диалога государства и бизнеса на Северном Кавказе. Сам факт участия премьер-министра Михаила Мишустина, вице-премьера Александра Новака, министра экономического развития Максима Решетникова говорит о многом. Например, что федеральный центр рассматривает СКФО не как периферию, которую нужно дотировать, а как макрорегион развития, где можно запускать инвестиции, инфраструктуру, промышленность, туризм, АПК и новые рабочие места.

Ставропольский край тому подтверждение. Получая системную федеральную поддержку, губернатор края Владимир Владимиров сегодня формирует экономическую политику не только своего региона, но и всего СКФО.

В условиях санкционного давления, импортозамещения и задачи технологического суверенитета государству нужны не просто администраторы трансфертов, а региональные лидеры-интеграторы. Те, кто способен превратить федеральную поддержку в конкретные проекты, инвестиции, рабочие места и инфраструктуру.

Ставрополье на КИФ подписало соглашения на 126 млрд рублей. Это более 4,2 тыс. новых рабочих мест. Важнейший проект по Малкинскому месторождению подземных вод и строительству нового водовода должен улучшить водоснабжение почти 1 млн жителей. Это уже не абстрактные «инвестиции», а качество жизни, ЖКХ, вода, занятость, развитие территорий и турсферы.

Показательно и то, что проекты края встроены сразу в несколько федеральных приоритетов. Строительство завода сеток для защиты растений - это импортозамещение и продовольственная безопасность. Проект по производству баранины - развитие АПК и восточных округов. «Время СВОих героев» - поддержка участников СВО и их включение в управленческую повестку. Ставрополье предлагает целостную модель: инфраструктура плюс промышленность, АПК плюс МСП, социальная устойчивость плюс новые рынки.

Для Северного Кавказа в целом КИФ тоже стал важным политическим маркером. Более 60 соглашений почти на 400 млрд рублей, участники из десятков стран, международные договоренности, рост инвестиций в основной капитал СКФО на фоне куда более скромной общероссийской динамики - всё это показывает, что регион меняет позицию в федеральной системе координат.

Раньше Северный Кавказ часто описывали через риски. Сейчас его всё чаще – через потенциал: туризм, логистика, аграрная переработка, энергетика, малый бизнес, человеческий капитал.
Но потенциал сам по себе не работает. Его нужно собирать в проекты, сопровождать политически, защищать административно и доводить до результата. Именно поэтому федеральный центр делает ставку на глав, которые способны брать личный контроль за сложными темами - от инвестклимата до ЖКХ.

Итог КИФ-2026 в том, что Ставрополье становится одной из опорных площадок новой экономической политики на Северном Кавказе. А Владимиров закрепляет за собой роль губернатора, который собирает вокруг него макрорегиональную повестку развития. Один из немногих, кстати.

Президент Путин назначил врио главы Дагестана, им стал бывший судья Федор Щукин. Занимавший пост главы республики Сергей Меликов ушел в отставку по собственному желанию. Ранее Высшая квалификационная коллегия судей РФ прекратила полномочия Щукина, как председателя Верховного суда Дагестана.

Интересно, что Щукин не дагестанец, т.е. как до него Владимир Васильев, который руководил республикой в 2017-2020 гг. Щукин родился в 1976 году в Нижегородской области, карьеру с 2004 года строил в судебной системе от мирового судьи до заместителя председателя областного суда. В феврале 2024 года был назначен председателем ВС Дагестана.

Логика назначения в целом понятна. Дагестан - один из самых сложных регионов России. Это многонациональная республика, где власть всегда вынуждена балансировать между территориями, кланами, этническими группами, силовыми и хозяйственными элитами. Поэтому глава Дагестана здесь не просто администратор, а арбитр. В этом смысле судейский опыт Щукина выглядит не случайностью, а политическим сигналом: нужен человек, который умеет работать с конфликтами, процедурами и балансом интересов.

Важно и то, что это не одиночная замена, а новая управленческая связка. На пост председателя правительства Дагестана предложен Магомед Рамазанов, работавший в системе полпредств. Путин его кандидатуру поддержал. То есть Щукин может выполнять роль политического арбитра и гаранта баланса, а Рамазанов - отвечать за исполнительную, хозяйственную и кризисную повестку.

Законодательную власть в республике сохраняет Заур Аскендеров - председатель Народного собрания Дагестана с 2021 года. Именно он публично предложил кандидатуру Щукина, подчеркнув, что тот не родом из Дагестана, но уже «вписался» в республику и нацелен на долгосрочную работу. Поэтому назначение Щукина - это попытка поставить во главе Дагестана не представителя одной из внутренних групп, а внешнего арбитра. Для такой республики это может быть даже преимуществом, ведь чем меньше глава встроен в местные расклады, тем больше у него шансов удерживать баланс между ними.

Насколько серьезной потерей для Башкортостана является смерть Толкачева и удастся ли найти ему достойную замену.

— За столько лет Толкачев фактически стал символом башкирской политики, но в этом смысле он был не столько публичным политиком, сколько человеком института, который продемонстрировал аппаратную устойчивость. Можно по-разному оценивать такую модель парламентаризма. С одной стороны, она, конечно, не давала образа бурной политической дискуссии, с другой — именно такие фигуры обеспечивали преемственность власти в сложных национальных республиках.
Толкачев застал и позднего Муртазу Рахимова (президент Башкортостана с 1993 по 2010 год — прим. ред.), где еще сохранялась автономная региональная политическая традиция, и Рустэма Хамитова (глава республики с 2010 по 2014 год — прим. ред.), где еще только шла настройка отношений с федеральным центром, и Радия Хабирова, где регион полностью встроен в новую вертикаль и логику управления мобилизационной политики. Толкачев во всех этих эпохах оставался символом не перемен, а устойчивости аппарата, который он же создал.
Если вспоминать его не только как архитектора парламентской системы, но и как самого участника, при нем Башкортостан действительно выстроил самую большую правовую базу. Толкачев сам обозначал цифры: около 250 базовых законов и 3,5 тысячи законодательных актов за почти 30 лет работы. Потом при нем Курултай был одним из самых активных региональных парламентов. Только в 2025 году Башкортостан внес 38 проектов местных законов, которые ушли в Москву. Здесь же вспомним «шумный» закон о комендантском часе для детей, который был внесен республикой.
Ну и от себя не могу не добавить историю из 1999 года, когда в РБ запретили трансляцию программ журналиста Сергея Доренко — Толкачев выступал против его киллерской подачи информации. Это был первый случай демонстрации, когда федерального журналиста, тогда почти всемогущего, на уровне региона осадили. Башкортостан тогда действовал как самостоятельный политический субъект.
В 2012-м Толкачев возглавил комиссию совета законодателей при Госдуме при Федеральном Собрании по законодательному обеспечению национальной безопасности — момент федеральной законотворческой деятельности. Как раз в то время борьба с коррупцией была одним из главных приоритетов государственных дел.
Как и с любым трансфером власти, после его ухода вскрывается, что часть полномочий и договоренностей были очень личными и непередаваемыми, что неминуемо приведет к конфликтам, выстраиванию новых границ и поиску новых людей. Какую-то турбулентность сейчас уход Константина Борисовича вызовет — не только из-за его возраста, но и из-за влияния, которое складывалось годами. Заместителя ему найдут. Вопрос в конкуренции, поскольку четкого преемника никогда нет, а уж тем более в законодательной власти. Борьба в ближайшее время возможна, кто в ней победит — вопрос времени.
Поскольку РБ — одна из ключевых национальных республик на уровне всей России (государство в государстве, как мы обычно говорим), ее законодательная власть довольно влиятельна: это не только штамповка федеральных законов, которые должны быть переведены на региональный уровень, но и самостоятельная политика с инициативами на федеральном уровне. Понятно, что, конечно, у нас в системе вертикали власти более влиятельные губернаторы, но заксобрания всегда были задуманы как некая уравновешивающая система сдержек и противовесов. Башкирское Заксобрание возглавлял человек с почти 30-летним опытом, что придавало субъектности. И орган, и персоналия высоко значимы в системе власти Башкортостана.

КПРФ, судя по последним сигналам, пытается перезапустить себя как «главную оппозицию» перед выборами-2026. Но делает это довольно показательно - через усиление риторики и попытку перехватить повестку, а не через реальное обновление.

Партия все чаще говорит жестче, поднимает темы «свободного интернета», давления на актив и несправедливости политической конкуренции. Это не случайно. Кампания начинает смещаться в сторону эмоций и конфликтности, где КПРФ традиционно чувствует себя комфортно.

При этом важно понимать: это не столько рост ресурса, сколько попытка компенсировать его ограниченность. КПРФ сегодня находится в довольно сложной позиции. С одной стороны, у нее есть стабильный электорат и узнаваемость. С другой - нет убедительного образа будущего, который мог бы расширить базу.
Поэтому ставка делается на проверенную стратегию - быть «самыми громкими» в системе. Не новыми, не альтернативными, а максимально конфликтными внутри допустимого поля.

Проблема в том, что эта стратегия имеет потолок. Она позволяет удерживать и частично мобилизовать ядро, но плохо работает на расширение. Особенно в условиях, когда протестная энергия уходит не только в классическую оппозицию, но и в новые форматы - от аполитичного индивидуализма до «цифрового недовольства».
Фактически мы видим не столько усиление КПРФ, сколько обострение конкуренции за второе место. И в этой борьбе выигрывает не тот, кто громче критикует, а тот, кто предлагает более понятную и привлекательную модель будущего.

КПРФ пока остается партией реакции - на события, на решения, на ограничения. Но кампания-2026, судя по всему, будет выиграна не реакцией, а предложением. И в этом смысле главный вопрос для партии даже не в рейтингах, а в том, сможет ли она выйти из привычной роли «главного критика» и стать субъектом будущего, а не прошлого.

Куда уходят протестные голоса: к Новым Людям, в «политическое болото» или куда-то еще? Важную тему поднял коллега Калачев. Он считает, что рост НЛ нельзя объяснять простой формулой «они забирают голоса у Единой России», так как это слишком примитивное представление о политическом рынке. У партий есть не только рейтинги, но и разные электоральные бассейны: ядро, периферия, избиратели второго выбора, ситуативный протест и те, кто обычно вообще не приходит на выборы.

Калачев абсолютно прав. Если смотреть на данные ВЦИОМ, ФОМ, Russian Field и иноагента Левада, то по ним НЛ не конкурируют с ЕР, а работают с другим типом избирателя: более мобильным, городским, молодым, менее встроенным в административную и бюджетную систему, чаще ориентированным не на идею «державности любой ценой», а на качество жизни, развитие, свободу от лишних запретов и возможность нормально работать.

Поствыборная социология хорошо это показывала. Уже через несколько месяцев после выборов 2021 года электоральный рейтинг НЛ был почти вдвое выше их результата на голосовании: около 10% против 5%. Но ключевой прирост шел не за счет массового оттока от ЕР, почти 4% в этом рейтинге давали те, кто на выборах вообще не голосовал. Еще примерно 2,5% - собственные избиратели партии. Это важная пропорция.

Да, часть периферии ЕР теоретически может смотреть в сторону НЛ. Но допустить голосование и реально сменить политическую идентичность - разные вещи. НЛ меньше про порядок и вертикаль, больше про обновление, предпринимательство, цифровую нормальность и качество повседневной жизни. Главный мотив поддержки НЛ тоже не сводится к протесту. В поствыборных замерах главным фактором привлекательности партии была именно новизна: новые лица, новая партия, ощущение обновления. Дальше шли программа, перемены, молодость, конкретные представители. То есть это скорее позитивный запрос на обновление.

Именно поэтому «Новые люди» опасны для старой модели системной оппозиции. Раньше значительная часть недовольного, но не радикального избирателя просто не имела удобного варианта. В 2021 году КПРФ во многом стала контейнером протестного голосования: за нее голосовали не только убежденные левые, но и те, кто хотел проголосовать «не за власть». Для части городского и либерального избирателя КПРФ была не идеологическим выбором, а технической кнопкой несогласия.

Сейчас эта конструкция начинает меняться. Если у избирателя появляется возможность выразить недовольство не через советскую символику и не через архаичную риторику, а через партию обновления, нормальности и будущего, то часть такого протеста естественно перетекает к «Новым людям». Поэтому, говорят, Зюганов и жалуется на партию.

Отдельно стоит смотреть на ЛДПР. Если избиратель ЕР разочаровывается в партии власти, он не обязательно идет к НЛ. Часто для него более естественный адрес - ЛДПР: более жесткая, эмоциональная, но системная партия «озлобленных патриотов». Это не запрос на модернизацию, а запрос на сильный голос, резкость, порядок и простые ответы. Поэтому ЛДПР может быть конкурентом ЕР за часть полулоялистского недовольства, а НЛ - конкурентом КПРФ за часть протестного и модернизационного избирателя.

Все это говорит о серьезной перестройке оппозиционного поля. НЛ приводят часть неголосующих, собирают запрос на обновление и вытаскивают из старых партий ту часть электората, которая голосовала за них не из-за идеологии, а из-за отсутствия лучшего варианта. Для кампании-2026 это принципиально. Борьба идет не просто за проценты, а за статус главной альтернативы. И здесь «Новые люди» претендуют не на ядро партии власти, а на тех, кто хочет перемен без радикализма, развития без идеологической войны и нормальной жизни без постоянного расширения запретов.

После публикации о проблемах с управляемостью вологодским обкомом в КПРФ, на происходящее обратили внимание в ЦК. Говорят, на рейтинге Останиной это никак не сказалось, она только выиграла, а вот аппарат недоволен. В том числе связью руководителя обкома Морозова с "идеологическим противником коммунистов олигархом Мордашовым".

По моей информации, решение о смене председателя вологодского обкома в ЦК КПРФ принято. Токсичного Морозова заменит более адекватный и договороспособный Николай Варнавский из Череповца.

Варнавскому 68 лет, он кадровый офицер, окончил Череповецкое высшее военное инженерное училище радиоэлектроники. Сейчас - депутат местного Заксобрания от коммунистов. В его биографии есть два весьма примечательных факта. Последнее место его службы - город Одесса. Уволился в связи с отказом принимать украинскую присягу и гражданство в звании подполковник. В отличие от Морозова, Варнавский транслирует четкую позицию по СВО, что снимает излишнее напряжение в отношениях КПРФ и внутриполитического блока. В апреле 2022 года его сын, тоже кадровый офицер, погиб на Украине.

Николай Варнавский начал подготовку к тому, чтобы возглавить Вологодское отделение КПРФ заблаговременно и по-умному. Заметно возросла его активность в медиа пространстве, сообщают местные наблюдатели Он поднимает острые вопросы, регулярно встречается с гражданами и готов вывести вологодских коммунистов из затяжного кризиса.

Решение, принятое в ЦК, не опубликовано, поэтому, очевидно, что до момента фактического назначения Варнавский будет все отрицать. Однако о принципиальных разногласиях между Морозовым и Варнавским известно давно, часть из них попадала в публичное поле.

В Москве Николая Варнавского оценивают как человека, способного выстроить конструктивную работу КПРФ, не вызывая аллергии и неприятия со стороны региональной власти.

Скоро должно выйти одно мое интервью о чрезвычайных ситуациях в России. Тема, на первый взгляд, не совсем моя, так как я точно не специалист по ГО, только в школе натягивал противогаз. Но, я тут подумал, что в российской системе любая чрезвычайная ситуация очень быстро перестает быть только технической. Она становится политической.

Глеб Павловский когда-то точно сформулировал одну из ключевых особенностей российской управленческой модели: система стремится решать проблемы не через профилактику, институты и нормальную настройку механизмов, а через эскалацию. Там, где конфликт можно было погасить заранее, его доводят до состояния, когда уже требуется ручное управление, мобилизация ресурсов, чрезвычайный штаб, показательная реакция и фигура «спасителя».

Это касается не только политических конфликтов. Это касается аварий, паводков, пожаров, коммунальных катастроф, экологических кризисов, техногенных сбоев. Сначала проблема долго считается локальной, неприятной, но «рабочей». Потом она игнорируется, потому что признать ее масштаб - значит признать сбой в управлении. Затем она выходит из-под контроля. И только после этого система начинает действовать на полную мощность.

В этом и состоит главный парадокс. Российское государство умеет реагировать на катастрофы гораздо лучше, чем предупреждать их. Оно может быстро собрать совещание, прислать комиссию, найти виновных, выделить деньги, показать федеральное внимание. Но гораздо хуже работает там, где нужна регулярная профилактика: контроль инфраструктуры, ответственность на местах, прозрачная отчетность, независимая экспертиза, уважение к сигналам снизу.

ЧС в России часто становится не просто бедствием, а способом проявления власти. Пока все идет нормально, институты незаметны. Но когда происходит катастрофа, включается другая логика: кто приехал, кто доложил, кто получил выговор, кто спас, кто компенсировал, кто наказал. Политический смысл оказывается не в том, чтобы доказать, что система не допустила беды, а в том, чтобы показать, что система сильнее беды.

Отсюда и культ «ручного управления». Он создает ощущение эффективности, но одновременно консервирует слабость обычного управления. Если каждая большая проблема решается только после вмешательства сверху, значит, все этажи ниже учатся не предотвращать, а ждать сигнала. Не брать ответственность, а не высовываться. Не чинить систему, а пережить проверку.

Поэтому разговор о ЧС - это разговор и о губернаторах, муниципалитетах или аварийных службах, и о том, почему в одних случаях проблема решается до катастрофы, а в других - только после того, как становится федеральной новостью. Сильное государство определяется не тем, сколько штабов оно способно собрать после беды. А тем, сколько бед оно способно не допустить.

«На Севере – жить!»: пилот для федерального социального инжиниринга
 
Статья губернатора Мурманской области Андрея Чибиса в журнале «Государство» — это не региональный отчёт, а политический маркер. Издание курирует Александр Харичев - главный социальный архитектор Кремля.
Ещё на ПМЭФ Харичев приводил мурманскую стратегию как успешный кейс социального инжиниринга, прямо заявив: «России нужен проект "В России – жить!"». Теперь Чибис раскрывает механику, которая превратила лозунг в управленческий стандарт.
 
Самое интересное тут сама концепция развития северных территорий. Андрею Чибису удалось сместить фокус с ресурсной ренты на человеческий капитал. Логика прозрачна: вахтовый метод для Арктики не работает. Без закреплённого населения все мегапроекты рискуют остаться «стройками без строителей». Освоение Арктики должно начинаться с инвестиций в инфраструктуру для жизни северян.
 
На этом фоне — результаты:
• ВРП на душу вырос в 2,3 раза, средняя зарплата >120 тыс. руб.;
• Впервые с 1989 года — миграционный прирост;
• Рост многодетных семей +42,5%;
• В топе продаж по Арктической ипотеке (2%) — семейные квартиры, а не «инвестиционные» студии.
 
Отдельный момент — федеральное масштабирование. Чибис, возглавляющий комиссию Госсовета по Арктике, уже тиражирует модель: мастер-планы опорных пунктов, 5-процентная квота в нацпроектах, реновация ЗАТО (10 млрд ₽/год). Региональная оптика становится важной частью государственной политики для всех регионов Арктической зоны. А это примерно треть площади России.
 
Мурманск перестаёт быть просто субъектом — он становится лабораторией нового социального контракта. Главный вопрос не в том, сработает ли модель в других регионах, а в том, готовы ли федеральные институты к её адаптации без бюрократического искажения.

Первый год Мерца стал для Германии годом жесткого внешнеполитического разворота при слабом внутреннем результате. Он пришел как политик, который обещал вернуть Германии управляемость, экономическую энергию и лидерство в Европе, но на практике столкнулся с тем, что внешнеполитическая жесткость не компенсирует внутреннюю слабость. Уже само его избрание канцлером началось с символического сбоя: в мае 2025 года он не смог пройти первое голосование в Бундестаге и был избран только со второй попытки. Для немецкой политической культуры это был очень тревожный старт.
 

— Главный итог первого года Мерца — Германия стала громче во внешней политике, но слабее во внутреннем ощущении. Он пытается говорить языком силы, но избиратель видит не силу, а рост цен, промышленную тревогу, споры в коалиции и отсутствие понятного образа будущего, — говорит «Известиям» политолог Илья Гращенков.

Как изменилась политика Германии по отношению к России: при Мерце Германия стала заметно жестче по отношению к России. Берлин все больше пытается вести себя не как осторожный экономический посредник, каким он был в эпоху Меркель, а как один из центров новой европейской военно-политической консолидации. Это проявляется и в поддержке Украины, и в вопросах оборонных расходов, и в попытке встроить Германию в более жесткую антироссийскую линию ЕС и НАТО. В 2025 году Мерц прямо говорил, что западные союзники больше не вводят прежних ограничений по дальности применения передаваемых Украине вооружений.

Но проблема в том, что Германия платит за этот курс гораздо более высокую цену, чем многие другие европейские страны. Немецкая модель десятилетиями держалась на трех опорах: дешевые энергоресурсы, сильная промышленность и экспортная экспансия. После разрыва с прежней энергетической моделью Германия оказалась в ситуации, когда политическая жесткость растет быстрее, чем способность экономики адаптироваться. Поэтому да, Берлин в определенном смысле ухудшает свое положение: он берет на себя роль политического лидера конфликта с Россией, но не имеет для этого прежней экономической устойчивости.
Главный итог первого года Мерца - Германия стала громче во внешней политике, но слабее во внутреннем ощущении. Он пытается говорить языком силы, но избиратель видит не силу, а рост цен, промышленную тревогу, споры в коалиции и отсутствие понятного образа будущего.

Отставка Мерца в ближайшее время маловероятна и не близка. Германия - не парламентская система мгновенных обвалов, там даже очень слабый канцлер может держаться достаточно долго, если за ним остается коалиционная конструкция. Но его уязвимость действительно очень высокая. Проблема Мерца не только в рейтингах. Хотя они крайне плохие: по данным Forsa, лишь 13% респондентов были удовлетворены его работой, а 85% - недовольны. К концу первого года Мерц стал одним из самых непопулярных лидеров ФРГ, а коалиция CDU/CSU и SPD держится на очень узком большинстве и внутренних конфликтах.

Но еще важнее другое. Мерц пока не смог стать канцлером-собирателем. Он выглядит не как человек, который стабилизировал Германию после эпохи Шольца, а как политик, который сам стал частью нестабильности. Его называют слабым не потому, что он мягкий, а потому что он не производит ощущения управляемости.

Раз ФОМ и ВЦИОМ ушли на праздники, решили посмотреть опросы иноагента Левады. Майские праздники обычно работают как короткая общественная анестезия. Люди переключаются на семью, дачу, поездки, День Победы, бытовую нормальность. Но свежая социология показывает, что в 2026 году общество входит в май не столько в праздничном, сколько в тревожно-усталом состоянии.

Это не паника, а другой политический климат: тревога становится не вспышкой, а фоном. В апреле внимание к событиям вокруг Украины снизилось до минимума - внимательно за ними следят 43% опрошенных, на 7 пунктов меньше, чем в марте. На первый взгляд, это выглядит как успокоение. Но скорее это признак привыкания к затяжному кризису. Люди меньше следят за ежедневной хроникой, потому что она стала частью постоянного шума. Конфликт уже не воспринимается как новость - он воспринимается как среда.

При этом события, которые запомнились россиянам в апреле, показывают: тревожная повестка никуда не исчезла. Самым заметным событием месяца стала ситуация на Ближнем Востоке - ее назвали 15% опрошенных. Еще 9% запомнили налеты БПЛА на территорию России, 8% - события, связанные со спецоперацией. То есть массовое сознание перед майскими праздниками заполнено не столько внутренней повесткой развития, сколько ощущением внешних угроз и расширения конфликтного пространства.
Очень важна динамика поддержки СВО. Большинство по-прежнему поддерживает действия российских вооруженных сил - 69%. Но за год этот показатель снизился на 11 пунктов. Доля тех, кто не поддерживает, выросла до 21%, плюс 8 пунктов к маю прошлого года. Это еще не политический перелом, но уже явная эрозия мобилизационного консенсуса. Общество не разворачивается резко против власти, но часть электората выходит из режима безусловного одобрения.

Еще показательнее вопрос о переговорах. 62% считают, что сейчас следует переходить к мирным переговорам, и только 27% выступают за продолжение военных действий. Это не обязательно антисистемное настроение. Скорее, это запрос на прекращение неопределенности. Люди хотят не столько политической альтернативы, сколько возвращения предсказуемости и нормальной жизни. В этом смысле главный запрос майских праздников - не на победную риторику, а на снижение давления.

Президентский рейтинг в открытом вопросе дополняет эту картину. Владимир Путин остается безальтернативной фигурой: если бы выборы прошли в ближайшее воскресенье, его самостоятельно назвали бы 49% опрошенных. Все остальные политики находятся на уровне около 1% или ниже. Но важно, что в феврале 2024 года этот же показатель достигал 68%. То есть мобилизационный пик ушел. Персональная доминанта сохраняется, но она уже не равна прежнему эмоциональному подъему.

Политически это означает не рост классической оппозиционности, а расширение серой зоны. Часть людей не ищет нового лидера и не готова к открытому протесту, но эмоционально дистанцируется от повестки. Тревога в российской политике часто не превращается в бунт. Она превращается в усталость, молчание, уход от новостей, желание переговоров и ожидание, что власть сама снизит температуру.

Именно поэтому майские данные важны перед новым электоральным циклом. Если раньше тревога работала как мобилизация вокруг флага, то теперь она все чаще работает как усталость от самой мобилизации. Ядро поддержки остается, особенно среди старших возрастов и телевизионной аудитории. Но вокруг него растет слой людей, для которых главный политический вопрос уже не в том, кто громче говорит о борьбе, а в том, кто способен вернуть ощущение нормальности.

Иначе говоря, россиян в майские праздники беспокоит не один конкретный сюжет, а накопленный эффект неопределенности. БПЛА, внешние конфликты, СВО, цены, ограничения интернета - все это складывается в ощущение, что привычная жизнь стала менее защищенной. А когда политика воспринимается как источник постоянного напряжения, избиратель меняется: он становится менее мобилизованным и более чувствительным к повестке, которая обещает спокойствие.

Системность дальневосточной стратегии кабмина Мишустина вновь подтверждается практическими решениями. Накануне празднования Дня Победы премьер-министр подписал постановление о расширении границ ТОР «Хабаровск» (готовится аналогичное решение по ТОР «Забайкалье»). Уже сейчас ДФО демонстрирует опережающий рост, нарастающим итогом за 10 лет в макрорегион привлечено более 6 трлн рублей частных инвестиций, открыто 181 тысяч рабочих мест. Причём ставка делается на конкретные инфраструктурные проекты, логистику, промышленность и международную кооперацию.

Особенно показателен кейс острова Большой Уссурийский. В границы ТОР включаются участки острова и акватории Амура, что открывает возможности для создания полноценного российско-китайского инвестиционного и туристического узла. Здесь появятся инфраструктура для перевалки грузов, туробъекты, деловой центр и современная набережная. Остров постепенно становится элементом новой трансграничной экономики, а сам ДФО укрепит позиции логистического и сервисного хаба на восточном направлении.

Забайкалье развивается в той же логике. Расширение ТОР позволит запустить производство стройматериалов и транспортно-логистический центр. И здесь принципиально важно, что механизм ТОР при Мишустине работает как инструмент точечной настройки экономики под конкретные задачи территориального развития. Иначе говоря, государство через управляемые преференции создаёт условия для закрепления бизнеса, населения и капитала. Более 22 млрд рублей частных инвестиций только по этим двум постановлениям - весомое подтверждение.

Необходимо зафиксировать, что решения по Дальнему Востоку сегодня принимаются с высокой скоростью и в рамках единой долгосрочной стратегии. Только в ТОР «Хабаровск» уже работают 130 резидентов с заявленными инвестициями на полтриллиона рублей. Параллельно запускаются проекты в переработке, судостроении, добыче полезных ископаемых, экологических технологиях. Можно с уверенностью говорить, что Михаил Мишустин продолжит масштабировать этот инструмент, а сам макрорегион только укрепит свой статус как ключевой драйвер российской экономики.

"Настоящие ветераны", День Победы 2002, Москва ©️ Александр Гращенков

"Лишь бы не было войны", День Победы 2002, Москва ©️ Александр Гращенков