Интересно, что в описании к TEDx Talk на ютюбе (я сам его не составлял, поэтому увидел это только после публикации) можно заметить именно то понимание моего выступления, которого я старался избежать: «трапезы Иисуса с отверженными учат нас принимать …», «он подчеркивает важность смирения» и т.д.
Сам предмет таков, что из него действительно легко уйти в социологию или закончить правильным поучением. Предвидя это, друзья советовали мне выбрать другой пример из Евангелий (их действительно много), который бы меньше склонял к подобным выводам. Но я всё же оставил свой пример, как хорошо мне знакомый, надеясь на внимание и работу слушателя.
Что ж, тем интереснее будет обсудить это при случае в другом формате (вмещать это в тг-записи точно не получится).

Тем временем можно почитать отрывок из письма Бонхёффера на Второй Адвент. Предрождественский период - это еще и погружение в Ветхий Завет. Интересно, как это совпадает с переживаниями Бонхёффера в тюремной камере в 1943 году. И снова можно уловить его восприятие действительности: жить в настоящем – предпоследнем – времени, предвидя в нем будущее:

“… Надо сказать, что я на каждом шагу замечаю, насколько сильно мои мысли и чувства связаны по своей природе с Ветхим Заветом; за последние месяцы я как раз гораздо больше читал Ветхий, чем Новый Завет. Лишь тогда, когда осознаешь непроизносимость Божия имени, можно произне­сти имя Иисуса Христа; лишь тогда, когда полю­бишь жизнь и землю так, что кажется, будто с ними погибнет все, можно верить в воскресение мертвых и новый мир; лишь тогда, когда возь­мешь на себя бремя Закона, можно поззолить себе говорить о божественной милости; и лишь тогда, когда гневная, карающая десница Бога как яв­ная действительность повиснет над Его врагами, мысль о прощении и любви может коснуться на­шего сердца. Тот, кто слишком поспешно и сли­шком прямолинейно стремится чувствовать и жить в духе Нового Завета, тот, на мой взгляд, не христианин. Мы ведь уже много беседовали на эту тему, и каждый день приносит подтверждение правильности этой мысли. Последнее слово невозможно, да и недопустимо произносить до пред­последнего. Мы живем в предпоследнем, а верим в последнее, разве не так?”

Таким «библейским печеньем» меня угостили вчера на предрождественской ярмарке, где помимо обычных предложений стояла «хижина надежды» (Hoffnungshütte), с возможностью погреться у костра, поговорить о Боге и помолится вместе. Это совместная инициатива христианских общин города. Организатор рассказал, что более охотно откликаются на такие предложения молодые поколения.

Внутри печенья – записка со стихом из Библии (которую, согласно инструкции, «следует вынуть до потребления»).

Как и полагается, мне достался стих про парадокс евангельской реверсии:

«Ибо вы знаете благодать Господа нашего Иисуса Христа, что Он, будучи богат, обнищал ради вас, дабы вы обогатились Его нищетою» (2 Кор 8:9).

Кстати, Рильке улавливает этот ход в творчестве Ван Гога, и говорит о его картинах именно в категориях обогащения через нищету, что и приводит к явлению «большого великолепия изнутри».

Интересно, что в своих дневниках о. Александр Шмеман использует слова „апокалиптика,“ „апокалиптический,“ „апокалиптицизм“ в негативном значении – как „духовный“ надрыв, узость, сектантская замкнутость. Это очень распространённое понимание, что создаёт предвзятое отношение уже к самому термину и мешает на самом простом уровне узнавать апокалиптическую сущность Евангелия. В одном месте Шмеман употребляет выражение „чёрная апокалиптика.“ Он относит это явление к „тёмным, одержимым максимализмом,“ присутствующим в Церкви „с самого начала и до наших дней.“ Как он сам указывает, под апокалиптикой он имеет в виду разного рода движения и течения, сопоставимые с монтанизмом, донатизмом, павликианами, богомилами, хилиастами, старообрядцами. Действительно, среди прочих подходов существует и такое понимание апокалиптики (это долгий разговор).

Я обычно употребляю этот термин в более широком значении „откровения.“ Шмеман достаточно часто использует это слово, применяя его для описания разных опытов „эпифании,“ включая „прикосновения иного“ в повседневности:

„Я убежден, что это, на глубине, те откровения (‚эпифании‘), те прикосновения, явления иного, которые затем и определяют изнутри "мироощущение". Потом узнаешь, что в эти минуты была дана некая абсолютная радость. Радость ни о чем, радость оттуда, радость Божьего присутствия и прикосновения к душе. … Например, та Великая Суббота, когда перед тем, как идти в церковь, я вышел на балкон и проезжающий внизу автомобиль ослепляюще сверкнул стеклом, в которое ударило солнце. Все, что я всегда ощущал и узнавал в Великой Субботе, а через нее – в самой сущности христианства, все, что пытался писать об этом, – в сущности всегда внутренняя потребность передать и себе, и другим то, что вспыхнуло, озарило, явилось в то мгновенье. Говоря о вечности, говоришь об этом.“

То есть, если договориться о терминах, то мироощущение о. Александра можно считать апокалиптическим – открытым к откровениям и построенным на опыте таких „эпифаний.“

«… Сегодня утром я прочел воскресные молитвы, повесил на гвоздик рождественский венок и укрепил внутри него картину Липпи ‘Рождество’.»

(Из письма Бонхёффера из тюрьмы на Первый Адвент, 1943).

У Филиппо Липпи есть несколько картин, посвященных Рождеству. Особенно интересно «Мистическое Рождество», в котором Липпи помещает сюжет в лесу, а не в вертепе, и окружает Марию с младенцем неожиданным набором вещей, вместо привычных яслей, осла с волом или даров. Темный лес несет следы вырубки, а рядом с Младенцем находится топор. Возможно лес понадобился художнику, чтобы явление нового Ростка было более отчетливым. Срубленные деревья и топор при корне напоминают провозглашение суда Крестителем, который тоже изображен здесь.

Сумрачный лес выбирал местом нового начала другой велики флорентиец, Данте, живший столетием раньше. У Липпи избавление явлено тут же, среди тьмы леса. Но путь погружения в круги страданий и ада тоже намечен, на что указывает надпись в руках Крестителя: «се Агнец Божий».

Запись об «избранных» и их необычной функции в Евангелии от Марка получила интересное продолжение. Сначала мы обсудили этот вопрос на семинаре в рамках проекта, затем мою заявку с этой темой приняли на SBL International Meeting, которая пройдет летом в Швеции. А завтра в проекте состоится доклад профессора, специализирующегося на книге Исаии, поскольку в ходе обсуждения возможных параллелей к Мк 13:20 стало очевидно, что поздние слои Исаии ближе к эллинистическому иудаизму, чем может казаться. Так одна деталь обнаруживает целый срез методологических и экзегетических вопросов.

По приглашению Journal for the Study of the Historical Jesus буду писать рецензию новую книгу Такера Ферды, посвящённую ожиданию второго пришествия в ранней христианской традиции и его рецепции. С автором я познакомился через его первую книгу о «галилейском кризисе» в служении Иисуса, которую активно использовал в своей диссертации. Позже познакомились лично на конференции SBL в Сан-Антонио. Ученик Дейла Эллисона, интересный молодой исследователь в области Поиска исторического Иисуса.

Давал сегодня рецензию на докторский проект по теме материнства в Библии.
Тема действительно интересная, ведь она не исчерпывается историями о матерях. Одна из ключевых характеристик Бога в Ветхом Завете — Его милосердие (евр. rachamim) — происходит от того же корня, что и слово, обозначающее материнскую утробу (rechem). То есть это не просто добродетель в обычном моральном смысле, а глубокая, телесная, всепроникающая забота, подобная той, которую мать испытывает к своему ребёнку ещё в утробе.

Когда Иисус говорит, что хотел собрать людей Иерусалима, как птица собирает птенцов под свои крылья (Мф 23:37; Лк 13:34), он использует материнский образ — образ защиты, нежности и заботы. Метафора родовых мук в Новом Завете, как и в других текстах периода раннего иудаизма, обозначает потрясения, предшествующие наступлению нового века, — рождение новой жизни.

Автор проекта обратился к этой теме не только из академического интереса, но и потому, что она особенно актуальна в контексте российской военной агрессии против Украины. По сути, языческая логика принесения сыновей в жертву войне — с дьявольским цинизмом «бабы ещё нарожают» — убийства и похищения чужих детей, радикально противоположна образу Бога, заботящегося о каждом Своём ребёнке, чтобы не погиб никто.

На пути в Уппсалу — завтра начинается конференция EABS (European Association of Biblical Studies).

Осталось доделать презентацию.

Про тему я здесь уже как-то писал — «избранные» в Евангелии от Марка и в раннеиудейской традиции.

Когда европейцы прибыли в Америку и уничтожали местное население, оправдать эти нечеловеческие преступления им помогало апокалиптическое мышление: средневековые представления о конце света и вера в своё право навести порядок ради наступления «нового мира». Прошли сотни лет. Сегодня европейцы беспощадно изучают эти страницы своей истории — с критикой и болью.
А апокалиптическая риторика средневекового толка перекочевала в наши дни — теперь её берут на вооружение православные проповедники войны, выдавая всё это за «особый путь». Ничего нового. Банальное, примитивное — и тем самым особенно беспощадное оправдание зла.

Одна из последних секций, на которую я попал перед отъездом из Уппсалы, была как раз о восприятии апокалиптической литературы в таких исторических контекстах. К сожалению, всё это не осталось в Средневековье.

Заглянул вчера в Klara Kyrka в Стокгольме и стал свидетелем вечного (и не только библейского) сюжета. Анна и Илий, женщина с миром и ученики с вопросами…

Хорошее завершение конференции.
Через несколько часов начнется следующая.

В Гёттингене завершилась небольшая, но очень важная конференция, посвящённая развитию академической теологии в Украине после войны. Важный посыл уже содержится в самом названии, которое предполагает, что (а) будет академическая теология, (б) будет свободная и мирная Украина, (в) и однажды прекратится война — со всем, что с ней связано. Это знание напоминает: вкладываться стоит только в то, что живое и что останется, даже если выглядит нереальным или слишком отдаленным.

Вот на таких конференциях и встречаешь людей, похожих на тех самых «святых» из Послания к Евреям 11, которые «верой» в лучшее будущее «побеждали царства», действовали по правде — не ради выгоды, а порой себе во вред — «получали обетования, заграждали пасти львов, прогоняли полки чужих…»

А сегодня, можно добавить, «святые» всё так же верой в лучшее будущее:
побеждали мракобесие (занимались теологией и библеистикой),
«заграждали пасти львов» (писали качественные исследования по актуальным вопросам),
«были крепкими в сражениях» (объединялись, выстраивали профессиональные связи),
«обращали в бегство полки чужих» (собирали конференции, опровергая лженауку),
«скитались по пустыням и горам, по пещерам и ущельям земли» (участвовали в академических обменах и всяких других скитаниях).

Конечно же, список можно продолжить — у каждого он свой, в зависимости от сферы деятельности. Но объединяет всех в этом марафоне очень конкретная вера в лучшее, которое уже «предусмотрено» для нас (Евр 11:40) и ради которого стоит поработать.



На фото: дом в Гёттингене, где жил Роберт Оппенгеймер, создатель атомной бомбы, во время своей учебы здесь в 1927 по 1929.
Хорошее место для разговора об ответственности исследователей.

Один из вечеров конференции SNTS General Meeting, проходившей на этой неделе в Регенсбурге, завершился великолепным концертом Shaya Feldman (Франция/Израиль).
Экспериментальная музыка с элементами джаза, дада-поэзии, клезмера и вариациями на тему молитвы Кадиш.

Именно так это и происходит. Проходят десятилетия — и вот, в церкви, где, вероятно, во времена нацизма молились благочестивые католики, молча или открыто поддерживавшие режим, звучит музыка тех, кого считали исчезнувшими.

«Нас почитают умершими, но вот — мы живы; нас наказывают, но мы не умираем»
(2 Кор 6:9)

Место казни Дитриха Бонхеффера.

Концлагерь Флоссенбюрг мы посетили в субботу после окончания конференции SNTS.

Бонхеффер — пример бескомпромиссного христианского противостояния обезумевшему тирану и поддавшемуся ему народу.

В ситуации, когда его собственная страна под видом защиты своих несла смерть и разрушение другим, он, убеждённый пацифист, принял участие в заговоре против Гитлера.

В основе «Этики» Бонхеффера, над которой он работал в период подпольной деятельности (по сути, будучи двойным агентом), лежало понятие христианской ответственности — в том числе политической.

На вопрос, о чём он молится, Бонхеффер в 1941 году ответил:

«Я молюсь о поражении моей страны, поскольку верю, что это — единственная возможность искупить все те страдания, которые моя страна принесла миру.»

Приказ о его казни был одним из последних, собственноручно подписанных Гитлером — за несколько недель до капитуляции.

Студенческая шутка Ван Гога стала сегодня центральной картиной на выставке «Gothic Modern» в Альбертине, в Вене.

Дерзкий штрих художника оказался настолько современным, что сегодня его ставят в один ряд с Бэнкси или Дэмиеном Хёрстом. В то же время Ван Гог остаётся в рамках европейской традиции Danse Macabre (пляска смерти), наследуя таких предшественников, как Дюрер и Гольбейн.

Хотя изначально Danse Macabre возникает как напоминание о равенстве всех перед лицом всепожирающей смерти, особенно актуальное в периоды Чумы, здесь momento mori соседствует с ироничным вызовом: к необратимости смерти добавляется элемент игры. Такое решение трудно представить вне христианского понимания конечного поражения смерти. В тоже время, ее реальность воспринимается без иллюзий и легких ответов.

Не случайно традиция «пляски смерти» развивается в XX в. как антивоенное высказывание. Где преступления смертоносной войны прикрываются ширмой «великой культуры», о бесценности жизни вдруг начинает напоминать улыбающийся скелет.

Возвращаюсь со встречи нашего проекта, которую в этот раз посвятили Кумранским текстам.
Одна попутная мысль-отступление после детального разбора текста из 1QH как параллели к Мк 13: апокалиптические традиции толкуют потрясения вроде войн как «родовые муки», в которых входит в силу новый век или, шире, в которых может произойти новое рождение человека или группы людей. Бедствия маркируют приближение нового века.
Они описаны в 1QH как «волны смерти», обрушивающиеся и на рождающую, и на рождаемого. Они одновременно смертельно угрожают ему и приближают его к жизни — к возможности родиться.
Внутри этой метафоры возможность остаться в живых есть только у тех, на кого направлены эти «волны смерти»: у матери и у младенца. Сами «волны смерти» уйдут в небытие при любом исходе.
Парадоксальным образом родиться — или вообще остаться в живых среди этих смертельных потрясений — можно, только будучи теми, на кого они направлены, или разделяя их страдания.
Если убрать в сторону сектантское мышление группы, стоящей за 1QH, согласно которому все аутсайдеры, а тем более враги общины, погибнут, эта метафора оказывается правдоподобной на уровне человеческого опыта: участие в агрессии — или симпатия к ней — вовлекает на путь саморазрушения, тогда как переживание её атак даёт возможность вырасти, родиться. Конечно, это лишь возможность (не менее возможен и катастрофический исход). Но у агрессора — до тех пор, пока он остаётся на тропе войны, — и этой возможности нет. Тот, кто несёт «волны смерти», тот, против своей воли, инициирует рождение тех, кого хочет убить (увы, последнее ему нередко удаётся в прямом смысле). Он подобен фараону, который, сам того не осознавая, служил для рождения свободного народа Божия, сам при этом исчезнув.
Стать на сторону того, кто подвергается смертельной опасности, нужно в этом смысле не только для их защиты, но чтобы и самому остаться живым, присоединившись к трудному и смертельно опасному процессу рождения. Быть на другой стороне от агрессии — то есть быть с теми, кто её претерпевает, — это не вопрос милосердия к жертве, а выбор возможности самому не исчезнуть.