Продолжим читать Бонхёффера?

Если в первом сравнении пребывания в камере с предрождественским временем Бонхёффер выделяет эту связь через надежду, что дверь откроется снаружи, то в одном из последующих писем он идет дальше и обнаруживает, что Рождество означает отстутствие стен. Оно не просто открывает дверь, но убирает всякие перегородки. Очевидно, что стены тюрьмы для него не стали менее реальными, но они уже „теряют всякое значение.“

“... С христианской же точки зрения Рождество в тюремной камере не должно создавать особых проблем. Вероятно, что здесь, в этом доме многие празднуют Рождество с большей искренностью и большим смыслом, чем там, где праздник этот знают только по названию. То, что горе, страда­ние, нужда, одиночество, беспомощность и ощущение вины означают перед Божиим оком нечто совсем иное, чем в глазах людей, что Бог обра­щает свой взор как раз на то место, от которого люди обычно уже отвернулись, что Христос ро­жден в хлеву, ибо не нашлось для него пристани­ща на постоялом дворе,— все это узник понимает гораздо лучше, чем кто-нибудь другой, для него это действительно радостная весть, а вера в нее вводит его в общность христианства, взрываю­щую все пространственные и временные границы, так что тюремные стены теряют всякое значение.“

Это напоминает опыт матери Марии Скобцовой, которая в своей жизни умело игнорировала стены и человеческие перегородки. Она действует исходя из этого опыта, в этом смысле он реален. Оба случая невозможно свести ни к мистицизму, ни к символическому или метафорическому значению. Мне это больше напоминает пророческое возвещение, которое, используя образы, говорит о будущей или настоящей действительности (или о будущей как о настоящей) – мире без разделяющих и неволящих стен. Такое откровение о Рождестве в тюрьме.

Попробовал рассказать что-то по теме моей диссертации и готовящейся к выходу монографии, используя имеющиеся под руками примеры:
https://www.youtube.com/watch?v=H1AdajNY0RI

Формат для меня новый, и это было главным вызовом: упрощать сложные и многогранные вопросы, говорить о своем исследовании без ссылок и примечаний, которые так всегда выручают. Пришлось даже просить помощи у любимого художника. В определенный момент, столкнувшись с этой сложностью, я готов был отказаться, но решил, что пусть это будет не законченным высказыванием, а приглашением заглянуть в мир апокалиптической реальности. Кстати, там я отчасти и отвечаю на вопрос, почему эта реальность – это «мир вверх дном».

Интересно, что в описании к TEDx Talk на ютюбе (я сам его не составлял, поэтому увидел это только после публикации) можно заметить именно то понимание моего выступления, которого я старался избежать: «трапезы Иисуса с отверженными учат нас принимать …», «он подчеркивает важность смирения» и т.д.
Сам предмет таков, что из него действительно легко уйти в социологию или закончить правильным поучением. Предвидя это, друзья советовали мне выбрать другой пример из Евангелий (их действительно много), который бы меньше склонял к подобным выводам. Но я всё же оставил свой пример, как хорошо мне знакомый, надеясь на внимание и работу слушателя.
Что ж, тем интереснее будет обсудить это при случае в другом формате (вмещать это в тг-записи точно не получится).

Тем временем можно почитать отрывок из письма Бонхёффера на Второй Адвент. Предрождественский период - это еще и погружение в Ветхий Завет. Интересно, как это совпадает с переживаниями Бонхёффера в тюремной камере в 1943 году. И снова можно уловить его восприятие действительности: жить в настоящем – предпоследнем – времени, предвидя в нем будущее:

“… Надо сказать, что я на каждом шагу замечаю, насколько сильно мои мысли и чувства связаны по своей природе с Ветхим Заветом; за последние месяцы я как раз гораздо больше читал Ветхий, чем Новый Завет. Лишь тогда, когда осознаешь непроизносимость Божия имени, можно произне­сти имя Иисуса Христа; лишь тогда, когда полю­бишь жизнь и землю так, что кажется, будто с ними погибнет все, можно верить в воскресение мертвых и новый мир; лишь тогда, когда возь­мешь на себя бремя Закона, можно поззолить себе говорить о божественной милости; и лишь тогда, когда гневная, карающая десница Бога как яв­ная действительность повиснет над Его врагами, мысль о прощении и любви может коснуться на­шего сердца. Тот, кто слишком поспешно и сли­шком прямолинейно стремится чувствовать и жить в духе Нового Завета, тот, на мой взгляд, не христианин. Мы ведь уже много беседовали на эту тему, и каждый день приносит подтверждение правильности этой мысли. Последнее слово невозможно, да и недопустимо произносить до пред­последнего. Мы живем в предпоследнем, а верим в последнее, разве не так?”

Таким «библейским печеньем» меня угостили вчера на предрождественской ярмарке, где помимо обычных предложений стояла «хижина надежды» (Hoffnungshütte), с возможностью погреться у костра, поговорить о Боге и помолится вместе. Это совместная инициатива христианских общин города. Организатор рассказал, что более охотно откликаются на такие предложения молодые поколения.

Внутри печенья – записка со стихом из Библии (которую, согласно инструкции, «следует вынуть до потребления»).

Как и полагается, мне достался стих про парадокс евангельской реверсии:

«Ибо вы знаете благодать Господа нашего Иисуса Христа, что Он, будучи богат, обнищал ради вас, дабы вы обогатились Его нищетою» (2 Кор 8:9).

Кстати, Рильке улавливает этот ход в творчестве Ван Гога, и говорит о его картинах именно в категориях обогащения через нищету, что и приводит к явлению «большого великолепия изнутри».

Интересно, что в своих дневниках о. Александр Шмеман использует слова „апокалиптика,“ „апокалиптический,“ „апокалиптицизм“ в негативном значении – как „духовный“ надрыв, узость, сектантская замкнутость. Это очень распространённое понимание, что создаёт предвзятое отношение уже к самому термину и мешает на самом простом уровне узнавать апокалиптическую сущность Евангелия. В одном месте Шмеман употребляет выражение „чёрная апокалиптика.“ Он относит это явление к „тёмным, одержимым максимализмом,“ присутствующим в Церкви „с самого начала и до наших дней.“ Как он сам указывает, под апокалиптикой он имеет в виду разного рода движения и течения, сопоставимые с монтанизмом, донатизмом, павликианами, богомилами, хилиастами, старообрядцами. Действительно, среди прочих подходов существует и такое понимание апокалиптики (это долгий разговор).

Я обычно употребляю этот термин в более широком значении „откровения.“ Шмеман достаточно часто использует это слово, применяя его для описания разных опытов „эпифании,“ включая „прикосновения иного“ в повседневности:

„Я убежден, что это, на глубине, те откровения (‚эпифании‘), те прикосновения, явления иного, которые затем и определяют изнутри "мироощущение". Потом узнаешь, что в эти минуты была дана некая абсолютная радость. Радость ни о чем, радость оттуда, радость Божьего присутствия и прикосновения к душе. … Например, та Великая Суббота, когда перед тем, как идти в церковь, я вышел на балкон и проезжающий внизу автомобиль ослепляюще сверкнул стеклом, в которое ударило солнце. Все, что я всегда ощущал и узнавал в Великой Субботе, а через нее – в самой сущности христианства, все, что пытался писать об этом, – в сущности всегда внутренняя потребность передать и себе, и другим то, что вспыхнуло, озарило, явилось в то мгновенье. Говоря о вечности, говоришь об этом.“

То есть, если договориться о терминах, то мироощущение о. Александра можно считать апокалиптическим – открытым к откровениям и построенным на опыте таких „эпифаний.“

«… Сегодня утром я прочел воскресные молитвы, повесил на гвоздик рождественский венок и укрепил внутри него картину Липпи ‘Рождество’.»

(Из письма Бонхёффера из тюрьмы на Первый Адвент, 1943).

У Филиппо Липпи есть несколько картин, посвященных Рождеству. Особенно интересно «Мистическое Рождество», в котором Липпи помещает сюжет в лесу, а не в вертепе, и окружает Марию с младенцем неожиданным набором вещей, вместо привычных яслей, осла с волом или даров. Темный лес несет следы вырубки, а рядом с Младенцем находится топор. Возможно лес понадобился художнику, чтобы явление нового Ростка было более отчетливым. Срубленные деревья и топор при корне напоминают провозглашение суда Крестителем, который тоже изображен здесь.

Сумрачный лес выбирал местом нового начала другой велики флорентиец, Данте, живший столетием раньше. У Липпи избавление явлено тут же, среди тьмы леса. Но путь погружения в круги страданий и ада тоже намечен, на что указывает надпись в руках Крестителя: «се Агнец Божий».

Запись об «избранных» и их необычной функции в Евангелии от Марка получила интересное продолжение. Сначала мы обсудили этот вопрос на семинаре в рамках проекта, затем мою заявку с этой темой приняли на SBL International Meeting, которая пройдет летом в Швеции. А завтра в проекте состоится доклад профессора, специализирующегося на книге Исаии, поскольку в ходе обсуждения возможных параллелей к Мк 13:20 стало очевидно, что поздние слои Исаии ближе к эллинистическому иудаизму, чем может казаться. Так одна деталь обнаруживает целый срез методологических и экзегетических вопросов.

По приглашению Journal for the Study of the Historical Jesus буду писать рецензию новую книгу Такера Ферды, посвящённую ожиданию второго пришествия в ранней христианской традиции и его рецепции. С автором я познакомился через его первую книгу о «галилейском кризисе» в служении Иисуса, которую активно использовал в своей диссертации. Позже познакомились лично на конференции SBL в Сан-Антонио. Ученик Дейла Эллисона, интересный молодой исследователь в области Поиска исторического Иисуса.

Давал сегодня рецензию на докторский проект по теме материнства в Библии.
Тема действительно интересная, ведь она не исчерпывается историями о матерях. Одна из ключевых характеристик Бога в Ветхом Завете — Его милосердие (евр. rachamim) — происходит от того же корня, что и слово, обозначающее материнскую утробу (rechem). То есть это не просто добродетель в обычном моральном смысле, а глубокая, телесная, всепроникающая забота, подобная той, которую мать испытывает к своему ребёнку ещё в утробе.

Когда Иисус говорит, что хотел собрать людей Иерусалима, как птица собирает птенцов под свои крылья (Мф 23:37; Лк 13:34), он использует материнский образ — образ защиты, нежности и заботы. Метафора родовых мук в Новом Завете, как и в других текстах периода раннего иудаизма, обозначает потрясения, предшествующие наступлению нового века, — рождение новой жизни.

Автор проекта обратился к этой теме не только из академического интереса, но и потому, что она особенно актуальна в контексте российской военной агрессии против Украины. По сути, языческая логика принесения сыновей в жертву войне — с дьявольским цинизмом «бабы ещё нарожают» — убийства и похищения чужих детей, радикально противоположна образу Бога, заботящегося о каждом Своём ребёнке, чтобы не погиб никто.

На пути в Уппсалу — завтра начинается конференция EABS (European Association of Biblical Studies).

Осталось доделать презентацию.

Про тему я здесь уже как-то писал — «избранные» в Евангелии от Марка и в раннеиудейской традиции.

Когда европейцы прибыли в Америку и уничтожали местное население, оправдать эти нечеловеческие преступления им помогало апокалиптическое мышление: средневековые представления о конце света и вера в своё право навести порядок ради наступления «нового мира». Прошли сотни лет. Сегодня европейцы беспощадно изучают эти страницы своей истории — с критикой и болью.
А апокалиптическая риторика средневекового толка перекочевала в наши дни — теперь её берут на вооружение православные проповедники войны, выдавая всё это за «особый путь». Ничего нового. Банальное, примитивное — и тем самым особенно беспощадное оправдание зла.

Одна из последних секций, на которую я попал перед отъездом из Уппсалы, была как раз о восприятии апокалиптической литературы в таких исторических контекстах. К сожалению, всё это не осталось в Средневековье.

Заглянул вчера в Klara Kyrka в Стокгольме и стал свидетелем вечного (и не только библейского) сюжета. Анна и Илий, женщина с миром и ученики с вопросами…

Хорошее завершение конференции.
Через несколько часов начнется следующая.

В Гёттингене завершилась небольшая, но очень важная конференция, посвящённая развитию академической теологии в Украине после войны. Важный посыл уже содержится в самом названии, которое предполагает, что (а) будет академическая теология, (б) будет свободная и мирная Украина, (в) и однажды прекратится война — со всем, что с ней связано. Это знание напоминает: вкладываться стоит только в то, что живое и что останется, даже если выглядит нереальным или слишком отдаленным.

Вот на таких конференциях и встречаешь людей, похожих на тех самых «святых» из Послания к Евреям 11, которые «верой» в лучшее будущее «побеждали царства», действовали по правде — не ради выгоды, а порой себе во вред — «получали обетования, заграждали пасти львов, прогоняли полки чужих…»

А сегодня, можно добавить, «святые» всё так же верой в лучшее будущее:
побеждали мракобесие (занимались теологией и библеистикой),
«заграждали пасти львов» (писали качественные исследования по актуальным вопросам),
«были крепкими в сражениях» (объединялись, выстраивали профессиональные связи),
«обращали в бегство полки чужих» (собирали конференции, опровергая лженауку),
«скитались по пустыням и горам, по пещерам и ущельям земли» (участвовали в академических обменах и всяких других скитаниях).

Конечно же, список можно продолжить — у каждого он свой, в зависимости от сферы деятельности. Но объединяет всех в этом марафоне очень конкретная вера в лучшее, которое уже «предусмотрено» для нас (Евр 11:40) и ради которого стоит поработать.



На фото: дом в Гёттингене, где жил Роберт Оппенгеймер, создатель атомной бомбы, во время своей учебы здесь в 1927 по 1929.
Хорошее место для разговора об ответственности исследователей.

Один из вечеров конференции SNTS General Meeting, проходившей на этой неделе в Регенсбурге, завершился великолепным концертом Shaya Feldman (Франция/Израиль).
Экспериментальная музыка с элементами джаза, дада-поэзии, клезмера и вариациями на тему молитвы Кадиш.

Именно так это и происходит. Проходят десятилетия — и вот, в церкви, где, вероятно, во времена нацизма молились благочестивые католики, молча или открыто поддерживавшие режим, звучит музыка тех, кого считали исчезнувшими.

«Нас почитают умершими, но вот — мы живы; нас наказывают, но мы не умираем»
(2 Кор 6:9)

Место казни Дитриха Бонхеффера.

Концлагерь Флоссенбюрг мы посетили в субботу после окончания конференции SNTS.

Бонхеффер — пример бескомпромиссного христианского противостояния обезумевшему тирану и поддавшемуся ему народу.

В ситуации, когда его собственная страна под видом защиты своих несла смерть и разрушение другим, он, убеждённый пацифист, принял участие в заговоре против Гитлера.

В основе «Этики» Бонхеффера, над которой он работал в период подпольной деятельности (по сути, будучи двойным агентом), лежало понятие христианской ответственности — в том числе политической.

На вопрос, о чём он молится, Бонхеффер в 1941 году ответил:

«Я молюсь о поражении моей страны, поскольку верю, что это — единственная возможность искупить все те страдания, которые моя страна принесла миру.»

Приказ о его казни был одним из последних, собственноручно подписанных Гитлером — за несколько недель до капитуляции.

Студенческая шутка Ван Гога стала сегодня центральной картиной на выставке «Gothic Modern» в Альбертине, в Вене.

Дерзкий штрих художника оказался настолько современным, что сегодня его ставят в один ряд с Бэнкси или Дэмиеном Хёрстом. В то же время Ван Гог остаётся в рамках европейской традиции Danse Macabre (пляска смерти), наследуя таких предшественников, как Дюрер и Гольбейн.

Хотя изначально Danse Macabre возникает как напоминание о равенстве всех перед лицом всепожирающей смерти, особенно актуальное в периоды Чумы, здесь momento mori соседствует с ироничным вызовом: к необратимости смерти добавляется элемент игры. Такое решение трудно представить вне христианского понимания конечного поражения смерти. В тоже время, ее реальность воспринимается без иллюзий и легких ответов.

Не случайно традиция «пляски смерти» развивается в XX в. как антивоенное высказывание. Где преступления смертоносной войны прикрываются ширмой «великой культуры», о бесценности жизни вдруг начинает напоминать улыбающийся скелет.

Возвращаюсь со встречи нашего проекта, которую в этот раз посвятили Кумранским текстам.
Одна попутная мысль-отступление после детального разбора текста из 1QH как параллели к Мк 13: апокалиптические традиции толкуют потрясения вроде войн как «родовые муки», в которых входит в силу новый век или, шире, в которых может произойти новое рождение человека или группы людей. Бедствия маркируют приближение нового века.
Они описаны в 1QH как «волны смерти», обрушивающиеся и на рождающую, и на рождаемого. Они одновременно смертельно угрожают ему и приближают его к жизни — к возможности родиться.
Внутри этой метафоры возможность остаться в живых есть только у тех, на кого направлены эти «волны смерти»: у матери и у младенца. Сами «волны смерти» уйдут в небытие при любом исходе.
Парадоксальным образом родиться — или вообще остаться в живых среди этих смертельных потрясений — можно, только будучи теми, на кого они направлены, или разделяя их страдания.
Если убрать в сторону сектантское мышление группы, стоящей за 1QH, согласно которому все аутсайдеры, а тем более враги общины, погибнут, эта метафора оказывается правдоподобной на уровне человеческого опыта: участие в агрессии — или симпатия к ней — вовлекает на путь саморазрушения, тогда как переживание её атак даёт возможность вырасти, родиться. Конечно, это лишь возможность (не менее возможен и катастрофический исход). Но у агрессора — до тех пор, пока он остаётся на тропе войны, — и этой возможности нет. Тот, кто несёт «волны смерти», тот, против своей воли, инициирует рождение тех, кого хочет убить (увы, последнее ему нередко удаётся в прямом смысле). Он подобен фараону, который, сам того не осознавая, служил для рождения свободного народа Божия, сам при этом исчезнув.
Стать на сторону того, кто подвергается смертельной опасности, нужно в этом смысле не только для их защиты, но чтобы и самому остаться живым, присоединившись к трудному и смертельно опасному процессу рождения. Быть на другой стороне от агрессии — то есть быть с теми, кто её претерпевает, — это не вопрос милосердия к жертве, а выбор возможности самому не исчезнуть.