Разбирая архивы для подготовки большого текста об итогах Путинизма, уткнулся в свою же статью трехлетней давности. На примере частных выборов в Усть-Илимске, где к власти случайным образом пришла 25-летняя домохозяйка, делается ряд умозаключений, главный из которых звучит так:
«Экономическая и политическая обстановка намекает, что положение режима вряд ли выправится в будущем. Президент Путин подходит к развилке и очевидному вопросу — как сохранить власть, когда партия власти ее сохранить не в состоянии, даже на безальтернативных, административно расчищенных выборах?
Путь первый — Земство. Это опасная, рискованная, ничего не гарантирующая дорога трудных реформ и непростых решений. Это передача прав и денег регионам, это наполнение партийной системы смыслом, спонсорами и ресурсными кандидатами. Это пробуждение к жизни всех дремлющих химер регионализма, от Поволжско-кавказского халифата до Сибирской республики, Панмонгольской Бурятии, Якутской Аляски. Это жесткая борьба местных кланов, приход к власти бандитов и случайных людей, олигархические схватки, прекращение поступлений налогов, перебои в работе крупнейших предприятий, безработица, разорение одних регионов и неадекватное богатство других, неконтролируемая внутренняя миграция, коллапс в ряде отраслей экономики. Это реальная, вопреки либеральным утопиям, угроза сепаратизма и расползания страны на несколько плохо связанных между собой, а то и вовсе враждебных друг другу макрорегионов. Эта дорога длиной не в одно десятилетие, в конце которой — бог даст, по случайному, даже волшебному стечению обстоятельств, — вырастает полнокровная Российская Федерация с современной экономикой и развитыми институтами.
Второй путь — диктатура. Это простая, понятная, знакомая дорога. Это отмена выборов или приведение их к форме однопартийного референдума по советскому образцу. Это попытка изолировать Рунет, это устранение всех оставшихся на свободе (и в живых) лидеров оппозиции, это уничтожение КПРФ, ЛДПР и других в прошлом системных партий. Это введение официальной цензуры и идеологии, отмена свободы слова и свободы печати (по факту), устранение любых независимых или даже полузависимых СМИ. Это объявление в стране чрезвычайного положения (пусть и названного как-нибудь красиво) и передача всей полноты исполнительной власти в руки Совбеза под председательством президента-диктатора. Это опора на Внутренние войска и подчинение губернаторов последним. Это введение элементов плановой экономики и запрет свободного хождения доллара, это полное огосударствление всех ключевых отраслей — от нефтегазового сектора до банкинга и связи. Это посадки и репрессии против инакомыслящих, стрельба в собственный народ, закрытие границ, милитаризм, истерия, новый Карибский кризис, фашизация, и, как единственно возможный итог такой политики, — локальная война на территории бывшего СНГ с большим риском перерасти в войну мировую.
Кажется, у Владимира Путина еще есть выбор. Но на самом деле, его нет, ведь имперская Россия, как истинный потомок Орды, не хочет управляться иначе. И по-настоящему лично меня страшит не то, что она не хочет, а то, что не может».
Три года спустя мы хорошо понимаем, каким путем пошла страна и куда это ее привело (а привело, если кратко, в город Буча Киевской области). Дальнейший выбор прост: или мы попытаемся реализовать Конфедеративную Россию на руинах Путинизма, или страна развалится, как Австро-Венгрия в 1918 году. Имперского варианта продолжения России больше нет. Его убила война.
«Экономическая и политическая обстановка намекает, что положение режима вряд ли выправится в будущем. Президент Путин подходит к развилке и очевидному вопросу — как сохранить власть, когда партия власти ее сохранить не в состоянии, даже на безальтернативных, административно расчищенных выборах?
Путь первый — Земство. Это опасная, рискованная, ничего не гарантирующая дорога трудных реформ и непростых решений. Это передача прав и денег регионам, это наполнение партийной системы смыслом, спонсорами и ресурсными кандидатами. Это пробуждение к жизни всех дремлющих химер регионализма, от Поволжско-кавказского халифата до Сибирской республики, Панмонгольской Бурятии, Якутской Аляски. Это жесткая борьба местных кланов, приход к власти бандитов и случайных людей, олигархические схватки, прекращение поступлений налогов, перебои в работе крупнейших предприятий, безработица, разорение одних регионов и неадекватное богатство других, неконтролируемая внутренняя миграция, коллапс в ряде отраслей экономики. Это реальная, вопреки либеральным утопиям, угроза сепаратизма и расползания страны на несколько плохо связанных между собой, а то и вовсе враждебных друг другу макрорегионов. Эта дорога длиной не в одно десятилетие, в конце которой — бог даст, по случайному, даже волшебному стечению обстоятельств, — вырастает полнокровная Российская Федерация с современной экономикой и развитыми институтами.
Второй путь — диктатура. Это простая, понятная, знакомая дорога. Это отмена выборов или приведение их к форме однопартийного референдума по советскому образцу. Это попытка изолировать Рунет, это устранение всех оставшихся на свободе (и в живых) лидеров оппозиции, это уничтожение КПРФ, ЛДПР и других в прошлом системных партий. Это введение официальной цензуры и идеологии, отмена свободы слова и свободы печати (по факту), устранение любых независимых или даже полузависимых СМИ. Это объявление в стране чрезвычайного положения (пусть и названного как-нибудь красиво) и передача всей полноты исполнительной власти в руки Совбеза под председательством президента-диктатора. Это опора на Внутренние войска и подчинение губернаторов последним. Это введение элементов плановой экономики и запрет свободного хождения доллара, это полное огосударствление всех ключевых отраслей — от нефтегазового сектора до банкинга и связи. Это посадки и репрессии против инакомыслящих, стрельба в собственный народ, закрытие границ, милитаризм, истерия, новый Карибский кризис, фашизация, и, как единственно возможный итог такой политики, — локальная война на территории бывшего СНГ с большим риском перерасти в войну мировую.
Кажется, у Владимира Путина еще есть выбор. Но на самом деле, его нет, ведь имперская Россия, как истинный потомок Орды, не хочет управляться иначе. И по-настоящему лично меня страшит не то, что она не хочет, а то, что не может».
Три года спустя мы хорошо понимаем, каким путем пошла страна и куда это ее привело (а привело, если кратко, в город Буча Киевской области). Дальнейший выбор прост: или мы попытаемся реализовать Конфедеративную Россию на руинах Путинизма, или страна развалится, как Австро-Венгрия в 1918 году. Имперского варианта продолжения России больше нет. Его убила война.
👍10
Последний бой славянофила
На мой вкус, сегодня из всех типажей так называемых государственников какой-то вдумчивой рефлексии заслуживают лишь «экзистенциалисты», они же поистрепавшиеся славянофилы, они же солдаты Последнего Дня, чье мировоззрение, если очистить его от витиеватых мифологем в барочной стилистике Достоевского-Проханова, можно свести к следующему:
а) война была неизбежна, потому что эта война экзистенциальная, цивилизационная;
б) в этой войне решается не вопрос территорий и границ, а вопрос Суверенитета — то есть права Русской цивилизации на автономию и Особый путь;
в) вести сражение нужно упорно, не считаясь с потерями, потому что эта война еще и религиозная; поражение в ней равно торжеству Антихриста, предопределяющему исчезновение России и русских.
Как правило, сей извод «государевой мысли» представляют хорошо образованные, состоявшиеся и уже немолодые люди. Они называют войну войной, не отрицают наличия военных преступлений, не склонны к патриотическому угару и тиражированию заведомо несостоятельных пропагандистских штампов. Численно их немного — единицы — но именно они подводят философский базис под войну и духовно оправдывают все творящиеся на ней зверства.
Сперва мне было интересно поспорить с ними по существу и задать ряд конкретных вопросов. Например, таких: 1) можно ли выиграть битву, не обладая союзниками, самодостаточной экономикой и фанатичным воинством новых крестоносцев?; 2) как вышло, что страны, имеющие неограниченный Суверенитет (Иран, Северная Корея, Венесуэла), живут на два порядка хуже стран с ограниченным Суверенитетом (Евросоюз, Канада, Австралия)?; и стоит ли в таком случае Священный Грааль Суверенитета фатального снижения продолжительности и качества жизни для поколений и поколений русских людей?
Но вдруг я понял — этот спор не о том. Невозможно вести рациональную дискуссию с людьми, черпающими из омута иррационального. Их бой — последний. Их война — Священна. Их победа — невозможна и не планируется. Христианство в своей основе эсхатологическая религия, а их понимание христианства — своего рода культ, секта, когда от Нового завета остается Апокалипсис, исключающий другие тексты Евангелие и возведенный в абсолют.
И равно как славянофильство, гротескно преломляя западную мысль, стремилось к Закату Европы (будучи ее неотторгаемой частью), тем самым обрекая себя на медленное гниение и угасание, нынешние апологеты Последней Войны суицидально бьются за Суверенитет той части западной цивилизации, полное «освобождение» коей от alma mater приведет к одичанию и варварству, причем в масштабах, исключающих не только цивилизацию, но и саму жизнь.
Так о чем спорить? Они свой выбор сделали.
Боже, помилуй полярников, с их бесконечным днем,
С их портретами партии, которые греют их дом,
С их оранжевой краской и планом на год вперёд,
С их билетами в рай на корабль, идущий под лёд.
---
Боже, помилуй полярников, тех, кто остался цел.
Когда охрана вдоль берега, скучая, глядит в прицел.
…
И когда ты помилуешь их и воздашь за любовь и честь,
Удвой им выдачу спирта и оставь их как они есть.
На мой вкус, сегодня из всех типажей так называемых государственников какой-то вдумчивой рефлексии заслуживают лишь «экзистенциалисты», они же поистрепавшиеся славянофилы, они же солдаты Последнего Дня, чье мировоззрение, если очистить его от витиеватых мифологем в барочной стилистике Достоевского-Проханова, можно свести к следующему:
а) война была неизбежна, потому что эта война экзистенциальная, цивилизационная;
б) в этой войне решается не вопрос территорий и границ, а вопрос Суверенитета — то есть права Русской цивилизации на автономию и Особый путь;
в) вести сражение нужно упорно, не считаясь с потерями, потому что эта война еще и религиозная; поражение в ней равно торжеству Антихриста, предопределяющему исчезновение России и русских.
Как правило, сей извод «государевой мысли» представляют хорошо образованные, состоявшиеся и уже немолодые люди. Они называют войну войной, не отрицают наличия военных преступлений, не склонны к патриотическому угару и тиражированию заведомо несостоятельных пропагандистских штампов. Численно их немного — единицы — но именно они подводят философский базис под войну и духовно оправдывают все творящиеся на ней зверства.
Сперва мне было интересно поспорить с ними по существу и задать ряд конкретных вопросов. Например, таких: 1) можно ли выиграть битву, не обладая союзниками, самодостаточной экономикой и фанатичным воинством новых крестоносцев?; 2) как вышло, что страны, имеющие неограниченный Суверенитет (Иран, Северная Корея, Венесуэла), живут на два порядка хуже стран с ограниченным Суверенитетом (Евросоюз, Канада, Австралия)?; и стоит ли в таком случае Священный Грааль Суверенитета фатального снижения продолжительности и качества жизни для поколений и поколений русских людей?
Но вдруг я понял — этот спор не о том. Невозможно вести рациональную дискуссию с людьми, черпающими из омута иррационального. Их бой — последний. Их война — Священна. Их победа — невозможна и не планируется. Христианство в своей основе эсхатологическая религия, а их понимание христианства — своего рода культ, секта, когда от Нового завета остается Апокалипсис, исключающий другие тексты Евангелие и возведенный в абсолют.
И равно как славянофильство, гротескно преломляя западную мысль, стремилось к Закату Европы (будучи ее неотторгаемой частью), тем самым обрекая себя на медленное гниение и угасание, нынешние апологеты Последней Войны суицидально бьются за Суверенитет той части западной цивилизации, полное «освобождение» коей от alma mater приведет к одичанию и варварству, причем в масштабах, исключающих не только цивилизацию, но и саму жизнь.
Так о чем спорить? Они свой выбор сделали.
Боже, помилуй полярников, с их бесконечным днем,
С их портретами партии, которые греют их дом,
С их оранжевой краской и планом на год вперёд,
С их билетами в рай на корабль, идущий под лёд.
---
Боже, помилуй полярников, тех, кто остался цел.
Когда охрана вдоль берега, скучая, глядит в прицел.
…
И когда ты помилуешь их и воздашь за любовь и честь,
Удвой им выдачу спирта и оставь их как они есть.
👍5
Сотворение русского фашизма
(выдержки из черновика статьи об итогах Путинизма)
В моем понимании, русский фашизм есть предельная стадия вырождения славянофильства, а последнее, в свой черед, можно назвать субкультурным ответвлением философского (а затем и государственнического) течения другой великой континентальной империи — немецкой. Прямая ветвь Романовых пресеклась еще при Елизавете Петровне, и с тех пор Россией фактически правила Гольштейн-Готторпская династия немецкого корня, родственная всем северным монархиям Европы. Глубокая, взаимообусловленная связь части русской культуры с нордическим романтизмом очевидна и, чудно преломляя его мировоззренческие установки, эта культура в конечном счете зиждется на идиллическом (если не сказать гомоэротическом) прочтении конфликта «личность-общество» и пафосе средневекового эпоса — не столько христианского, сколько языческого, восходящего к истокам европейской цивилизации, к почве и костям темных веков.
Эта культура обращена внутрь себя, она героизирует личность, в то же время стараясь освободить ее от религиозных, экономических и социальных «оков», порождая иррационального, мистического сверхчеловека, еретика и пророка, великого путаника, ищущего праведность в борделе и находящего высшее освобождение в солдатской муштре, предельной нетерпимости и тоталитарных утопиях, замешанных на фатализме и стремлении к подвигу, иначе говоря — к смерти. Как и всякий языческий культ, она имеет невероятный энергетический заряд и притягательность, едва ли не телесную, связанную, быть может, с угрюмым дарвинизмом, исключающим божью искру и восхваляющим жестокий закон джунглей, естественный отбор, право сильного. Эта культура — грандиозная и страшная, представляет ту часть России, которая, вслед за десной главой царственного орла, глядит в прошлое, находя в нем и утешение, и упоение, и вдохновение, в разные эпохи производя равновеликие шедевры, такие как «Записки из подполья» Достоевского, «Что за дом притих, погружен во мрак» Высоцкого и «Хрусталев, машину!» Германа.
Конечно, «прусский дух» не равен «русскому духу», в разные эпохи испытавшему (и впитавшему) другие сильные воздействия извне (например, французские, английские, американские), однако мне представляется, что именно немецкая мысль в значительной мере сформировала ультраконсервативную идею русской империи на том этапе ее развития, когда родственное взаимное притяжение стало чем-то противоположным, приведя к убийственному антагонизму первой половины XX века. Будучи порождением болезненного романтического мессианства, многократно усиленного возможностями промышленной революции, фашизм всегда расправляет крылья в час разгрома и унижения. «Национальные подъемы похожи на камни, которые поднимают с земли, — из-под них тотчас выползает всякая нечисть», — говорит Ремарк устами героя «Ночи в Лиссабоне», и это верно: Великая Россия Путина поднялась с колен после «крупнейшей геополитической катастрофы» 1991 года примерно с тем же воодушевлением (и с похожим временным лагом), что и Великий Германский рейх после «ноябрьского предательства» 1918 года.
(выдержки из черновика статьи об итогах Путинизма)
В моем понимании, русский фашизм есть предельная стадия вырождения славянофильства, а последнее, в свой черед, можно назвать субкультурным ответвлением философского (а затем и государственнического) течения другой великой континентальной империи — немецкой. Прямая ветвь Романовых пресеклась еще при Елизавете Петровне, и с тех пор Россией фактически правила Гольштейн-Готторпская династия немецкого корня, родственная всем северным монархиям Европы. Глубокая, взаимообусловленная связь части русской культуры с нордическим романтизмом очевидна и, чудно преломляя его мировоззренческие установки, эта культура в конечном счете зиждется на идиллическом (если не сказать гомоэротическом) прочтении конфликта «личность-общество» и пафосе средневекового эпоса — не столько христианского, сколько языческого, восходящего к истокам европейской цивилизации, к почве и костям темных веков.
Эта культура обращена внутрь себя, она героизирует личность, в то же время стараясь освободить ее от религиозных, экономических и социальных «оков», порождая иррационального, мистического сверхчеловека, еретика и пророка, великого путаника, ищущего праведность в борделе и находящего высшее освобождение в солдатской муштре, предельной нетерпимости и тоталитарных утопиях, замешанных на фатализме и стремлении к подвигу, иначе говоря — к смерти. Как и всякий языческий культ, она имеет невероятный энергетический заряд и притягательность, едва ли не телесную, связанную, быть может, с угрюмым дарвинизмом, исключающим божью искру и восхваляющим жестокий закон джунглей, естественный отбор, право сильного. Эта культура — грандиозная и страшная, представляет ту часть России, которая, вслед за десной главой царственного орла, глядит в прошлое, находя в нем и утешение, и упоение, и вдохновение, в разные эпохи производя равновеликие шедевры, такие как «Записки из подполья» Достоевского, «Что за дом притих, погружен во мрак» Высоцкого и «Хрусталев, машину!» Германа.
Конечно, «прусский дух» не равен «русскому духу», в разные эпохи испытавшему (и впитавшему) другие сильные воздействия извне (например, французские, английские, американские), однако мне представляется, что именно немецкая мысль в значительной мере сформировала ультраконсервативную идею русской империи на том этапе ее развития, когда родственное взаимное притяжение стало чем-то противоположным, приведя к убийственному антагонизму первой половины XX века. Будучи порождением болезненного романтического мессианства, многократно усиленного возможностями промышленной революции, фашизм всегда расправляет крылья в час разгрома и унижения. «Национальные подъемы похожи на камни, которые поднимают с земли, — из-под них тотчас выползает всякая нечисть», — говорит Ремарк устами героя «Ночи в Лиссабоне», и это верно: Великая Россия Путина поднялась с колен после «крупнейшей геополитической катастрофы» 1991 года примерно с тем же воодушевлением (и с похожим временным лагом), что и Великий Германский рейх после «ноябрьского предательства» 1918 года.
👍1👎1
Политическое славянофильство двигалось сквозь временные пласты вместе с культурным, постепенно деградируя и редуцируясь в русский фашизм. Оно прошло несколько итераций, последовательно захватывая умы царской реакционной аристократии, белых генералов рубежа веков, номенклатуры постсталинского СССР и, наконец, путинской элиты, включая самого Гаранта. При Путине фашизм стал официальной идеологией государства — впервые за трехсотлетнюю историю Российской империи. Почему сейчас, не раньше? Это сложный вопрос, на который нет однозначного ответа; я бы рискнул сформулировать его так: победа фашизма стала возможной, когда ресентимент, охвативший русское общество в 1991-2012 годах, превратился в единственную «скрепу», удерживающую страну от взрыва — результата накопленных злокачественных противоречий. Ресентимент не мог купировать взрыв, но, подчинив высшее политическое руководство, сменил знак — негативная энергия получила выход, служа не окончательному распаду империи, а ее последнему нервическому взлету с последующим ярким сгоранием в нижних слоях атмосферы.
Воспользовавшись точной фразой Дмитрия Быкова, заметившего по поводу «Волшебной горы» Манна, что туберкулез бродил в крови Ганса Касторпа, подобно фашизму в крови Европы , — вызывая постоянный жар, но не летальный исход, — выскажусь в схожем ключе: угроза праворадикального переворота/путча нависала над Россией с середины XIX века, то есть с поражения в Крымской войне и оформления славянофильства в движущую интеллектуальную силу значительной части дворянства. При Александре III великодержавный шовинизм Победоносцева и министра внутренних дел Толстого уже можно назвать протофашистским, однако тогда его смягчало и выхолащивало само правящее сословие — насквозь антисемитское, но еще слишком воспитанное и благородное, что затрудняло переход в состояние полного «освобождения от химеры совести». Установление военной диктатуры фашистского типа стало возможным десятилетия спустя, после глобального смертоубийства Первой мировой и краха монархии: эту альтернативу выражал сначала Корнилов, потом Колчак, но белое движение проиграло, и Россию поглотила другая тоталитарная сила — красная, более понятная и близкая революционному пролетариату, который (в пику мелкой буржуазии) всегда тяготел к социалистическим (а не фашистским) лозунгам.
Марксизм, с его интернационалом и верой в мировой освободительный пожар, был чужд расовым теориям «крови и почвы». Сталин покончил с марксизмом, воссоздав Российскую империю в ее изначальных, почти чингизидских границах и принципах. Он не нуждался в поддержке элит, ведь у великого хана не может быть элиты — только войско. Со смертью Кобы стареющее и костенеющее политбюро вновь почувствовало необходимость в поиске точки опоры; после долгих блужданий и разочарований Оттепели, к началу 70-х, русский национализм постепенно обретает былое влияние, на первых порах культурное (деревенская проза, Солженицын), а затем и политическое: партийные круги времен Андропова-Черненко вполне годились в духовные наследники Победоносцева, а путч ГКЧП в августе 1991 года не только уложил последний кирпичик в мавзолей СССР, но и указал тропку к русскому реваншу.
Воспользовавшись точной фразой Дмитрия Быкова, заметившего по поводу «Волшебной горы» Манна, что туберкулез бродил в крови Ганса Касторпа, подобно фашизму в крови Европы , — вызывая постоянный жар, но не летальный исход, — выскажусь в схожем ключе: угроза праворадикального переворота/путча нависала над Россией с середины XIX века, то есть с поражения в Крымской войне и оформления славянофильства в движущую интеллектуальную силу значительной части дворянства. При Александре III великодержавный шовинизм Победоносцева и министра внутренних дел Толстого уже можно назвать протофашистским, однако тогда его смягчало и выхолащивало само правящее сословие — насквозь антисемитское, но еще слишком воспитанное и благородное, что затрудняло переход в состояние полного «освобождения от химеры совести». Установление военной диктатуры фашистского типа стало возможным десятилетия спустя, после глобального смертоубийства Первой мировой и краха монархии: эту альтернативу выражал сначала Корнилов, потом Колчак, но белое движение проиграло, и Россию поглотила другая тоталитарная сила — красная, более понятная и близкая революционному пролетариату, который (в пику мелкой буржуазии) всегда тяготел к социалистическим (а не фашистским) лозунгам.
Марксизм, с его интернационалом и верой в мировой освободительный пожар, был чужд расовым теориям «крови и почвы». Сталин покончил с марксизмом, воссоздав Российскую империю в ее изначальных, почти чингизидских границах и принципах. Он не нуждался в поддержке элит, ведь у великого хана не может быть элиты — только войско. Со смертью Кобы стареющее и костенеющее политбюро вновь почувствовало необходимость в поиске точки опоры; после долгих блужданий и разочарований Оттепели, к началу 70-х, русский национализм постепенно обретает былое влияние, на первых порах культурное (деревенская проза, Солженицын), а затем и политическое: партийные круги времен Андропова-Черненко вполне годились в духовные наследники Победоносцева, а путч ГКЧП в августе 1991 года не только уложил последний кирпичик в мавзолей СССР, но и указал тропку к русскому реваншу.
В октябре 1993 года, после шоковой терапии не вполне удачных реформ, дикая солянка из упертых коммунистов, имперцев, православных фундаменталистов и черносотенцев всех мастей слилась в экстазе под крышей Верховного совета и бросила вызов либеральному правительству Новой России — проиграв ельцинским танкам, она, тем не менее, продемонстрировала могучий потенциал, вызвав сочувствие заметной части общества, в том числе игроков, не обделенных влиянием и деньгами. В девяностые торжеству правой химеры противостоял лично Борис Ельцин, вождь и «последний европеец» непопулярной республики, без которого все могло случиться гораздо раньше, в 1993,1996 или 1999 году. В нулевые этому же препятствовал бурный экономический рост и незрелость путинской «вертикали», однако мне видится, что фашистский Поворот был предопределен еще тогда, в первой половине девяностых, когда дым Отечества обдал Россию пороховым чадом, сделав воспоследовавшую эпоху сытого голода истинно Веймарской.
👍2
Forwarded from Цитатник на Пэ
Это был первый критический момент. За ним в течение трех лет последует множество других, пока немцы не оккупируют демилитаризованную зону вдоль левого берега Рейна (это произойдет в 1936 году); тогда союзники могли применить санкции - не за то, что Гитлер ушел с конференции по разоружению и из Лиги Наций, а за нарушения условий Версальского договора относительно разоружения - условий, которые Германия начала нарушать уже два года назад, еще до прихода Гитлера к власти. В то время союзники легко могли одолеть Германию; это так же верно, как то, что своими действиями они способны были покончить с третьим рейхом в первый же год его существования. Но в том отчасти и заключалась одаренность бывшего австрийского босяка, что он давно постиг природу своих иностранных противников - постиг с таким же искусством и прозорливостью, с какими оценил характер оппонентов в собственном доме. В этой кризисной обстановке так же, как и в еще более серьезных ситуациях, которые будут следовать быстрой чередой вплоть до 1939 года, союзные государства-победители не предприняли никакие действий; слишком разобщены они были, слишком инертны, слишком слепы, чтобы понять характер и направленность того, что происходило за Рейном. Таким образом, расчет Гитлера оказался удивительно точен - так же точен, как и в отношении немецкого народа.
Уильям Ширер, Взлет и падение Третьего рейха.
Уильям Ширер, Взлет и падение Третьего рейха.
Берлинская стена. За несколько месяцев до пандемии, за два с лишним года до войны.
Когда-то — символ невыученных уроков раздела Европы после 1945 года. Сейчас — символ единства Европы после 1989 года.
Пала та, падет и эта, превратившись в свою противоположность, однако нужно осознать, что Май был, есть и будет, вне зависимости от наших предпочтений, а вот за новый Мир придется хорошенько поТрудиться.
Когда-то — символ невыученных уроков раздела Европы после 1945 года. Сейчас — символ единства Европы после 1989 года.
Пала та, падет и эта, превратившись в свою противоположность, однако нужно осознать, что Май был, есть и будет, вне зависимости от наших предпочтений, а вот за новый Мир придется хорошенько поТрудиться.
Май — как любовь, не теряет силы даже во время войны, а может быть, особо силен как раз поэтому.
👍3
После рейха. Минутка исторического пессимизма
Три месяца войны укрепили меня в мысли, что после 24.02.22 с Российской империей покончено. Она уходит в огне и крови, как и подобает агрессивной военной державе, в истории которой едва ли найдется десятилетие, свободное от грохота орудий и стонов умирающих. Ее агония ужасает, но и вызывает некоторый интерес, вроде того, что может возникнуть у антрополога, представься тому случай изучить поведение Homo erectus в живой природе, а не в мертвых окаменелостях.
Впрочем, далеко не каждая империя обретает кончину через фашизм, и того реже это происходит в запущенной форме оголтелого нацизма.
Британская империя изолировала заразу на ранней стадии, как в свое время поступила и с абсолютизмом (действовать на упреждение — черта, присущая англичанам), так что Союз фашистов Мосли бесславно почил, отнюдь не в бозе.
Италия уплатила за фанфаронство Муссолини куда большую цену, приговорив державу к унизительной капитуляции, но, в конечном итоге, смогла переварить варварство, хотя и сегодня обнаруживает в своей политической культуре многие комплексы дуче, наглядным подтверждением чего служит биография (и весь образ) Берлускони — большого друга Путина, что неудивительно.
На Балканах отзвуки фашистских режимов и порожденных ими войн слышны до сих пор, а в Испании не утихают споры вокруг мемориала Франко, чья диктатура оказалась наиболее живучей, сумев встроиться в послевоенный миропорядок.
И только в Германии фашизм обрел свою высшую алхимическую формулу; соприкоснувшись с душной европейской атмосферой первой половины XX века, он аннигилировал взрывом невиданной прежде мощи и показал человечеству, что кроличья нора, из которой в свое время выбрались первые эректусы, вовсе не так глубока и далека от дня сегодняшнего, как могли надеяться гуманисты времен Руссо и Вольтера.
Чтобы преодолеть шок столь мрачного откровения германской нации потребовались ковровые бомбардировки Рура и Дрездена, Нюрнбергские процессы, оккупация, раздел страны, изучение правды о Холокосте, небывалое экономическое чудо — многие десятилетия лишений и трудной работы над собой. Но и это не принесло окончательного избавления.
Мне вспоминается фильм BBC 1997 года «The Nazis: A Warning from History», блистательная работа, главная ценность которой — тщательно подобранные интервью с живыми (еще живыми) очевидцами событий, в основном, чиновниками, коллаборантами, рядовыми жителями рейха. Так вот: почти никто из них не раскаялся до конца, у многих даже и пятьдесят лет спустя нашлись отговорки — не знал, не видел, не думал, исполнял приказ, все так делали, по другому было нельзя… Есть там и очаровательная немецкая старушка, божий одуванчик, которая без какого-либо стеснения говорит на камеру, что ярчайший момент ее жизни — встреча с Гитлером, и что в середине 30х в Германии жилось лучше и справедливей, чем в середине 90х…
Это не лечится. Это уходит вместе с людьми после естественной смены поколений. Так и только так.
России предстоит путь в чем-то даже сложнее немецкого. Вряд ли союзники разбомбят Питер и Казань, вряд ли Москву оккупируют США, вряд ли Россия станет символом объединения и освобождения Европы от коммунистического тоталитаризма, как Германия в 89-ом, вряд ли жителей уральской или поволжской глубинки будут возить на экскурсии в разрушенный Мариуполь и фильтрационные лагеря под Донецком.
А без всего этого страну (или то, что от нее останется) наверняка ждет затяжная Смута с трудно угадываемым итогом, в ходе которой люди будут очень много думать о выживании, и очень мало — о том, почему им пришлось выживать, и где здесь их доля ответственности.
Так что русский фашизм с нами надолго. Он переживет империю, как сотрудники гестапо и бабушки-обожательницы фюрера пережили рейх. Он сойдет с исторической сцены, но не исчезнет совсем. Он не умрет, потому что мертвые не умирают, а пророк разрушения всегда ждет своего часа, и не где-нибудь, а в нас самих.
Три месяца войны укрепили меня в мысли, что после 24.02.22 с Российской империей покончено. Она уходит в огне и крови, как и подобает агрессивной военной державе, в истории которой едва ли найдется десятилетие, свободное от грохота орудий и стонов умирающих. Ее агония ужасает, но и вызывает некоторый интерес, вроде того, что может возникнуть у антрополога, представься тому случай изучить поведение Homo erectus в живой природе, а не в мертвых окаменелостях.
Впрочем, далеко не каждая империя обретает кончину через фашизм, и того реже это происходит в запущенной форме оголтелого нацизма.
Британская империя изолировала заразу на ранней стадии, как в свое время поступила и с абсолютизмом (действовать на упреждение — черта, присущая англичанам), так что Союз фашистов Мосли бесславно почил, отнюдь не в бозе.
Италия уплатила за фанфаронство Муссолини куда большую цену, приговорив державу к унизительной капитуляции, но, в конечном итоге, смогла переварить варварство, хотя и сегодня обнаруживает в своей политической культуре многие комплексы дуче, наглядным подтверждением чего служит биография (и весь образ) Берлускони — большого друга Путина, что неудивительно.
На Балканах отзвуки фашистских режимов и порожденных ими войн слышны до сих пор, а в Испании не утихают споры вокруг мемориала Франко, чья диктатура оказалась наиболее живучей, сумев встроиться в послевоенный миропорядок.
И только в Германии фашизм обрел свою высшую алхимическую формулу; соприкоснувшись с душной европейской атмосферой первой половины XX века, он аннигилировал взрывом невиданной прежде мощи и показал человечеству, что кроличья нора, из которой в свое время выбрались первые эректусы, вовсе не так глубока и далека от дня сегодняшнего, как могли надеяться гуманисты времен Руссо и Вольтера.
Чтобы преодолеть шок столь мрачного откровения германской нации потребовались ковровые бомбардировки Рура и Дрездена, Нюрнбергские процессы, оккупация, раздел страны, изучение правды о Холокосте, небывалое экономическое чудо — многие десятилетия лишений и трудной работы над собой. Но и это не принесло окончательного избавления.
Мне вспоминается фильм BBC 1997 года «The Nazis: A Warning from History», блистательная работа, главная ценность которой — тщательно подобранные интервью с живыми (еще живыми) очевидцами событий, в основном, чиновниками, коллаборантами, рядовыми жителями рейха. Так вот: почти никто из них не раскаялся до конца, у многих даже и пятьдесят лет спустя нашлись отговорки — не знал, не видел, не думал, исполнял приказ, все так делали, по другому было нельзя… Есть там и очаровательная немецкая старушка, божий одуванчик, которая без какого-либо стеснения говорит на камеру, что ярчайший момент ее жизни — встреча с Гитлером, и что в середине 30х в Германии жилось лучше и справедливей, чем в середине 90х…
Это не лечится. Это уходит вместе с людьми после естественной смены поколений. Так и только так.
России предстоит путь в чем-то даже сложнее немецкого. Вряд ли союзники разбомбят Питер и Казань, вряд ли Москву оккупируют США, вряд ли Россия станет символом объединения и освобождения Европы от коммунистического тоталитаризма, как Германия в 89-ом, вряд ли жителей уральской или поволжской глубинки будут возить на экскурсии в разрушенный Мариуполь и фильтрационные лагеря под Донецком.
А без всего этого страну (или то, что от нее останется) наверняка ждет затяжная Смута с трудно угадываемым итогом, в ходе которой люди будут очень много думать о выживании, и очень мало — о том, почему им пришлось выживать, и где здесь их доля ответственности.
Так что русский фашизм с нами надолго. Он переживет империю, как сотрудники гестапо и бабушки-обожательницы фюрера пережили рейх. Он сойдет с исторической сцены, но не исчезнет совсем. Он не умрет, потому что мертвые не умирают, а пророк разрушения всегда ждет своего часа, и не где-нибудь, а в нас самих.
👍2
Региональная пресса в эпоху войны. О мертвых либо правду, либо правду
Но сначала о живых. Их осталось мало, по пальцам. Они представлены отдельными редакциями и отдельными людьми. Почти все они существуют под блокировкой, многие анонимно, кто-то даже из-за границы. Они испытывают серьезное давление, вплоть до уголовного, и полностью отрезаны от привычных для медиа источников финансирования. По большому счету, эта волонтерская, идейная работа, которая вызывает огромное уважение, но — будем честны — имеет характер партизанского сопротивления и вряд ли может рассматриваться как привлекательная бизнес-модель.
По ту сторону журналистской реки Стикс все несколько разнообразней:
Крепостные. Сюда входит пресса, чей главный источник финансирования — государство (напрямую, как учредитель, либо через «генеральное спонсорство»). К работе СМИ деятельность этих «органов печати» давно не имеет отношения. В лучшем случае это трансляторы казенного официоза, в худшем — местечковые последователи Соловьева и Симонян. В целом, они выполняют функции информационных и пропагандистских департаментов при органах власти. Руководители таких медиа ничем не выделяются на фоне чиновников средней руки, а рядовые сотрудники — на фоне обычных бюджетников.
Травоядные. Многочисленные информационные агентства, городские порталы, отраслевые и корпоративные издания. От крепостных их отличает меньшая гос-зависимость, но и куда меньшая стабильность: в тихие довоенные времена они выживали за счет рекламы и спонсоров, а нынче просто выживают, с тенденцией к постепенному вымиранию. В экономическом смысле такие проекты относятся к малому и среднему бизнесу, со всеми привходящими болячками и слабостями. Никаких амбиций и влияния за пределами своей узкой ниши у них нет. Их видение «миссии» в текущих реалиях сводится к сохранению редакций и рабочих мест. По-своему благородно, стратегически — бесперспективно. При этом любые поползновения за пределы «садка» мгновенно упираются в военную цензуру под угрозой закрытия и блокировки.
Коллаборанты. Бывшие независимые, остро-политические и даже (о, боже) оппозиционные издания. Большинство давно почили или откочевали в загон маргинального подполья (см. «о живых»). Оставшиеся удивительным образом переродились — при сохранении формальной остроты в подаче материалов и неплохих журналистских коллективов, они работают в интересах режима, в прямой кооперации со спецслужбами и Администрацией президента. Худший вид профдеформации: циничный, откровенный, с открытыми глазами, подпитываемый даже не деньгами (ведь по-настоящему больших денег в региональных медиа не было никогда), но исключительно чувством ложно понимаемой «самости». До войны — сливные бочки компромата и борющихся номенклатурных кланов, в новой реальности — вольные или невольные пособники всех преступлений режима, использующие свое влияние и сохраняющийся авторитет у аудитории (зачастую весьма значительный) для манипуляций и лжи в интересах заказчика.
Итого. Картина довольно безрадостная. На каждого живого здесь трое мертвецов, причем обстановка постоянно деградирует. В среднесрочной перспективе хороших новостей для региональных журналистов не просматривается. Выбор прост: а) уехать, б) сменить профессию, в) получить срок, г) стать мудаком. На дальнем горизонте оптимизма чуть больше — СМИ, подобно свежей траве, отлично растут на пепелище, так что в новой России (как бы она не звалась) профессионалам будет чем заняться; плеяда молодых и перспективных появится буквально на пустом месте, предав забвению гниль и подлость нынешних кудесников.
Но сначала о живых. Их осталось мало, по пальцам. Они представлены отдельными редакциями и отдельными людьми. Почти все они существуют под блокировкой, многие анонимно, кто-то даже из-за границы. Они испытывают серьезное давление, вплоть до уголовного, и полностью отрезаны от привычных для медиа источников финансирования. По большому счету, эта волонтерская, идейная работа, которая вызывает огромное уважение, но — будем честны — имеет характер партизанского сопротивления и вряд ли может рассматриваться как привлекательная бизнес-модель.
По ту сторону журналистской реки Стикс все несколько разнообразней:
Крепостные. Сюда входит пресса, чей главный источник финансирования — государство (напрямую, как учредитель, либо через «генеральное спонсорство»). К работе СМИ деятельность этих «органов печати» давно не имеет отношения. В лучшем случае это трансляторы казенного официоза, в худшем — местечковые последователи Соловьева и Симонян. В целом, они выполняют функции информационных и пропагандистских департаментов при органах власти. Руководители таких медиа ничем не выделяются на фоне чиновников средней руки, а рядовые сотрудники — на фоне обычных бюджетников.
Травоядные. Многочисленные информационные агентства, городские порталы, отраслевые и корпоративные издания. От крепостных их отличает меньшая гос-зависимость, но и куда меньшая стабильность: в тихие довоенные времена они выживали за счет рекламы и спонсоров, а нынче просто выживают, с тенденцией к постепенному вымиранию. В экономическом смысле такие проекты относятся к малому и среднему бизнесу, со всеми привходящими болячками и слабостями. Никаких амбиций и влияния за пределами своей узкой ниши у них нет. Их видение «миссии» в текущих реалиях сводится к сохранению редакций и рабочих мест. По-своему благородно, стратегически — бесперспективно. При этом любые поползновения за пределы «садка» мгновенно упираются в военную цензуру под угрозой закрытия и блокировки.
Коллаборанты. Бывшие независимые, остро-политические и даже (о, боже) оппозиционные издания. Большинство давно почили или откочевали в загон маргинального подполья (см. «о живых»). Оставшиеся удивительным образом переродились — при сохранении формальной остроты в подаче материалов и неплохих журналистских коллективов, они работают в интересах режима, в прямой кооперации со спецслужбами и Администрацией президента. Худший вид профдеформации: циничный, откровенный, с открытыми глазами, подпитываемый даже не деньгами (ведь по-настоящему больших денег в региональных медиа не было никогда), но исключительно чувством ложно понимаемой «самости». До войны — сливные бочки компромата и борющихся номенклатурных кланов, в новой реальности — вольные или невольные пособники всех преступлений режима, использующие свое влияние и сохраняющийся авторитет у аудитории (зачастую весьма значительный) для манипуляций и лжи в интересах заказчика.
Итого. Картина довольно безрадостная. На каждого живого здесь трое мертвецов, причем обстановка постоянно деградирует. В среднесрочной перспективе хороших новостей для региональных журналистов не просматривается. Выбор прост: а) уехать, б) сменить профессию, в) получить срок, г) стать мудаком. На дальнем горизонте оптимизма чуть больше — СМИ, подобно свежей траве, отлично растут на пепелище, так что в новой России (как бы она не звалась) профессионалам будет чем заняться; плеяда молодых и перспективных появится буквально на пустом месте, предав забвению гниль и подлость нынешних кудесников.
👍3
Forwarded from Цитатник на Пэ
Те, кто по темпераменту и характеру склонны искать ясных и коренных решений, кто готов драться при малейшем вызове со стороны иностранной державы, не всегда оказывались правы. С другой стороны, те, кто обычно склоняет голову и терпеливо и упорно ищет мирного компромисса, не всегда неправы. Наоборот, в большинстве случаев они могут оказываться правыми не только с моральной, но и с практической точки зрения. Сколько войн было предотвращено с помощью терпения и упорной доброй воли! Религия и добродетель в равной степени одобряют смирение и покорность в отношениях не только между людьми, но и между нациями. Сколько войн было вызвано горячими головами! Сколько недоразумений, вызвавших войны, можно было бы устранить с помощью выжидания! Как часто страны вели жестокие войны, а затем, через несколько лет мира, оказывались не только друзьями, но и союзниками!
Нагорная проповедь - последнее слово христианской этики. Все уважают квакеров. Однако министры принимают на себя ответственность за управление государствами на иных условиях.
Их первый долг - поддерживать такие отношения с другими государствами, чтобы избегать столкновений и войны и сторониться агрессии в какой бы то ни было форме, будь то в националистических или идеологических целях. Однако безопасность государства, жизнь и свобода сограждан, которым они обязаны своим положением, позволяют и требуют не отказываться от применения силы в качестве последнего средства или когда возникает окончательное и твердое убеждение в ее необходимости. Если обстоятельства этого требуют, нужно применить силу. А если это так, то силу нужно применить в наиболее благоприятных для этого условиях. Нет никакой заслуги в том, чтобы оттянуть войну на год, если через год война будет гораздо тяжелее и ее труднее будет выиграть. Таковы мучительные дилеммы, с которыми человечество так часто сталкивалось на протяжении своей истории.
Уинстон Черчилль, Надвигающаяся буря
Нагорная проповедь - последнее слово христианской этики. Все уважают квакеров. Однако министры принимают на себя ответственность за управление государствами на иных условиях.
Их первый долг - поддерживать такие отношения с другими государствами, чтобы избегать столкновений и войны и сторониться агрессии в какой бы то ни было форме, будь то в националистических или идеологических целях. Однако безопасность государства, жизнь и свобода сограждан, которым они обязаны своим положением, позволяют и требуют не отказываться от применения силы в качестве последнего средства или когда возникает окончательное и твердое убеждение в ее необходимости. Если обстоятельства этого требуют, нужно применить силу. А если это так, то силу нужно применить в наиболее благоприятных для этого условиях. Нет никакой заслуги в том, чтобы оттянуть войну на год, если через год война будет гораздо тяжелее и ее труднее будет выиграть. Таковы мучительные дилеммы, с которыми человечество так часто сталкивалось на протяжении своей истории.
Уинстон Черчилль, Надвигающаяся буря
👍2