​Правый поворот в ЛатАме

Многие уже видели эту карту. Регион стремительно правеет: только за последние два года левые правительства поочередно проиграли выборы в Аргентине, Боливии и Чили, притом что в Боливии социалисты удерживали власть без малого двадцать лет и столько же, с перерывами, в Аргентине.

Через год, в октябре 2026-го, пройдут федеральные выборы в Бразилии — если правые побелят и там (а шансы на это довольно велики), можно будет говорить о полноценном развороте всего континента. Прощай, BRICS; здравствуй, Дядя Сэм. Again.

После прихода к власти Трампа США невероятно активны в регионе. Госсекретарь Марко Рубио — сын кубинских эмигрантов, свободно владеет испанским и не скрывает, что его цель на посту — вернуть ЛатАм в сферу влияния Вашингтона. Об этом же — недавно обнародованная National Security Strategy, прямо отсылающая к Доктрине Монро, т.е. принципу безраздельного доминирования США в Западном полушарии.

Сюда же: танцы вокруг Панамского канала, Гренландии и готовящаяся операция по смене режима в Венесуэле.

Сюда же: прямая финансовая помощь Милею в Аргентине, совместные аргентино-чилийско-американские учения и разговоры про развертывание американского контингента в Огненной земле.

То есть свежее переиздание американского изоляционизма распространяется на Европу, но не на ЛатАм, где ситуация уже во многом напоминает годы Холодной войны с четким делением на своих-чужих, где «свои» должны присягнуть Вашингтону на верность и отказаться от связей с Китаем в обмен на американский военный и торговый зонтик, в то время как «чужие» могут быть подвергнуты любой форме давления, вплоть до прямой интервенции.

Что из этого выйдет — сказать не берусь, ситуация динамичная и не вполне предсказуемая. Ясно одно: как раньше в ЛатАме уже не будет и ни о каком Глобальном Юге, как о единой силе, говорить нельзя. Есть союзники США и «друзья» Китая, остальным так или иначе придется определиться. Причем скоро.

Еще один текст про Маккарти — нынче что-то подобное появляется чуть ли не каждый месяц, на разных площадках.

Содержательно — ничего нового, но пускай будет, в коллекцию.

Как отмечает американский литературовед Джей Эллис, «Маккарти разработал стиль, во многом основанный на звучании языка». Эллис предлагает различать «звуки, приятные сами по себе, — слова и фразы, сочетание которых приносит эстетическое удовольствие, — и звуки, которые несут определенное значение». Развивая эту мысль, исследовательница творчества Маккарти Рэйчел Фьюри пишет: «В случае „Саттри“ многие слова во фрагментах с описанием города могли быть выбраны за свое значение и свое звучание. Именно этим можно объяснить такое обилие слов, [с большей долей вероятности] неизвестных читателям». По словам Фьюри, текст устроен таким образом, чтобы отображать события внутреннего мира главного героя и изменения в городе, где он пытается обосноваться, не только концептуально, но и фонетически.

Одиссей покинул Итаку

Шесть лет назад, пользуясь лакуной между католическим и православным Рождеством, я сидел в обледенелом пригороде Иркутска и заканчивал повесть «Трасса» — заглавный текст из одноименного дебютного сборника.

Извонная эта стужа оставила свой оттиск: на последних страницах действие происходит в канун Рождества, однако будущность обещает не чудо, но мозглый туман, подобно тому, что клубится в нижнем бьефе ГЭС каждой следующей ночью, всю бесконечную сибирскую зиму.

Сегодня, сидя в летней рождественской Патагонии, я вспоминаю тьму и хлад, обтесавшие меня, как ветер гранит, и понимаю, что все было угадано уже тогда. Недоставало лишь веры — в то, что у иных затмений не бывает исхода; что на обратной стороне луны, в кратерах и тенях, нас знают и ждут; что побег, как и возвращение, суть гонка по кольцевому шоссе в никуда. Что бог — это гравитация.

Тогда я знал, но не верил. Теперь верю. Поверьте и вы 🌪

Обелиск. Центр Буэнос-Айреса. Десятки тысяч эмигрантов из Венесуэлы празднуют свержение диктатора Мадуро.

Для понимания масштабов: всего за годы "чавизма“ из страны уехало около четверти населения, то есть 8 миллионов человек+.

Гигантские венесуэльские диаспоры есть почти во всех странах региона, но аргентинская - одна из самых крупных.

Это к вопросу о популярности режима на родине.

Краткий и точный некролог Никиты Немцева на смерть Бела Тарра.

Добавлю, что The Turin Horse - не только лучший из когда-либо снятых фильмов о конце света, но и один из величайших per se.

В момент выхода меня это кино, что называется, перепахало, став частью мировоззрения и оказав (в том числе) большое влияние на подход к работе с художественным словом.

Кажется, часть меня все еще там, в озимых полях, окутанных непролазной мглой, где все уже произошло и слышен лишь ропот земли, попираемой черненым копытом на исходе времен.

Неизбежная иллюстрация

Кстати говоря, я тут как раз дочитал "Меланхолию сопротивления" и могу сказать, что венгру Краснахоркаи принадлежит одно из лучших описаний психологии толпы, погруженной в тоталитарный погром (не столь важно, коммунистический, фашистский иль какой ещё в том же роде):

Сознание, что они лишь нагадили, а дела, на которое по единому мановению своего князя ринулись вчера вечером, так и не сделали, не порушили все вокруг, смертельно их тяготило, и когда они в нерешительности двинулись наконец от ворот больницы, мучимые подозрением, что во всем этом предприятии, в том числе и в их зверских безумствах, нет никакого смысла, то не только сбились с печатного шага, но и сам их союз, казалось, распался, больше не было никакого марша, сцементированный дисциплиной отряд превратился в жалкое стадо, рать, ведомая чудовищным отвращением, - в два-три десятка сокрушенно бредущих людей, которые не просто догадываются, но и знают - однако нисколько не беспокоятся - о том, что последует дальше, ибо они вступили в пустое, тотально пустое пространство, из которого не просто нельзя освободиться - находясь в нем, невозможно даже хотеть свободы.

Очень "немецкое" состояние, но в равной мере и "русское", а формулирует Краснахоркаи, что примечательно, гораздо короче и яснее Достоевского и Томаса Манна.

Читаю Хайдеггера, «Бытие и время» — пожалуй, самый сложный текст, с каким мне доводилось сталкиваться.

Причем на уровне содержания все относительно понятно, особенно если предварительно освежить университетский курс философии Нового времени (главным образом Декарта и Канта). Мысль Хайдеггера развивается спокойно, последовательно, логично, одно вытекает из другого, в дотошности ему не откажешь.

Но вот язык… это что-то с чем-то. Говорят, это Джойс изобрел затененное, «ночное письмо», но его «Протей» или «Цирцея» в сравнении с «Бытием» суть образчик прозрачности, а ведь создавались тексты примерно в одно время.

Рядовой пример письма Хайдеггера выглядит так:

«Присутствие определяется как сущее всякий раз из возможности, какая оно есть и как-то понимает в своем бытии. Это формальный смысл устройства экзистенции присутствия. Здесь однако лежит указание для онтологической интерпретации этого сущего развернуть проблематику его бытия из экзистенциальности его экзистенции. Но это никак не значит конструировать присутствие из конкретной возможной идеи экзистенции. Присутствие надо в начале анализа интерпретировать именно не в особенности определенного экзистирования, но вскрыть в его индифферентном ближайшим образом и большей частью. Эта индифферентность обыденного присутствия не ничто, но позитивная феноменальная черта этого сущего. Из этого рода бытия и обратно в него всякое экзистирование есть как оно есть. Мы именуем эту обыденную индифферентность присутствия термином серединность».

Чтобы уяснить, что здесь имеется в виду, каждое — буквально каждое — предложение нужно перечитывать трижды, постоянно держа в голове обширный понятийный аппарат, знаменитый в том числе тем, что он не только изобилует собственными терминами, но и постоянно переизобретает старые, порой переворачивая их с ног на голову. То есть даже если вы однажды запомнили, что такое трансцендентальность у Канта и феномен у Гуссерля, можете быть уверены, что Хайдеггер вкладывает в них нечто совершенно иное, а его пояснения на этот счет будут тяжеловесными и многосложными.

И так — все 500 страниц мелким кеглем. Истинно: чтобы постичь бытие, нужно не только время, но и мужество.

Маргиналии

В интернет-магазине Бориса Акунина (BaBook), где представлена плюс-минус вся эмигрантская литература новой волны, появилась полка издательства «Дикси Пресс», а на ней — мой сборник малой прозы «Трасса», изданный в прошлом году.

Три формата на выбор (PDF, EPUB, FB2), адекватный ценник, ознакомительный фрагмент. Все как в лучших гостиных.

Об истории написания и общем посыле книги я рассказывал здесь. Повторяться не буду, добавлю лишь, что теперь, когда дебют засчитан и (кем-то) даже прочитан, я не вижу препятствий для публикации своего главного труда последних двух, без малого, десятилетий — романа «Городок».

То текст совершенно иного калибра и амбиций; тешусь мыслью, что в обозримой перспективе он увидит свет. Не переключайтесь 🌪

Ещё в декабре поболтали с Никитой Немцевым о том о сем, но в основном — о литературе.

Зрелище сугубо необязательное, а все-таки easygoing (особенно если слушать за мытьем посуды, на скорости 1.25).

Облако упоминаемых имен / книг:

Дмитрий Захаров (Комитет охраны мостов), Уильям Гэддис (Распознавания), Макс Немцов, Уильям Гэсс (Тоннель), Кормак Маккарти (Саттри), Алексей Поляринов (Кадавры), Сергей Карпов, Д.Ф. Уоллес (Бесконечная шутка, Oblivion), Уильям Берроуз, Джек Керуак, Аллен Гинзберг, Владимир Сорокин, Сергей Минаев (Духless), Галина Юзефович, Жиль Делез, Роман Михайлов (Изнанка крысы, Ягоды), Леонид Юзефович, Саша Николаенко (Муравьиный бог), Оксана Васякина (Рана, Степь), Андрей Гелианов, В.Г. Зебальд, Алла Горбунова (Конец света, моя любовь), Жорж Батай, Сильвия Жермен, Осип Мандельштам, Андрей Белый, Борис Пастернак (Доктор Живаго), Томас Пинчон, Александр Иличевский, Мария Степанова (Памяти Памяти), Дон Делило, Федор Достоевский, Александр Пушкин [sic!], Генрих Сапгир, Виктор Пелевин, Харуки Мураками, Кобо Абэ, Юкио Мисима, Рюноскэ Акутагава, Сигизмунд Кржижановский (Клуб убийц букв, Чем люди мертвы), Андрей Платонов, Михаил Булгаков, Владимир Набоков, Джеймс Джойс, Вернер Херцог.

Пандемия масс: Град на холме

Третья часть монументального эссе о Долгом XX веке. С начала работы над этим текстом прошел почти год и, видимо, примерно столько же займет его завершение.

А пока подводка:

В детстве Холодная война рисовалась мне чем-то далеким и устаревшим, как фильмы Золотого века Голливуда или стихотворные бдения Оттепели. Позже, в университете, я стал сравнивать актуальную мне эпоху с той и приходил к поверхностному умозаключению, что за годы, прошедшие с Корейской войны и Карибского кризиса, нравы зримо улучшились и пагубные явления вроде железного занавеса или всеобщего страха перед ядерной войной есть любопытный, но — к счастью — пройденный этап мировой истории.

Сегодня я думаю иначе. Быть может, Холодная война — если и не лучшее, то, по крайней мере, наименее вредное из того, что случалось с человечеством за последние двести-триста лет. Быть может, раздел планеты, казавшийся гнилым плодом идеологии и пропаганды, был куда более рационален и конструктивен, чем мы привыкли о нем думать. Быть может, двуполярный мир — не такая уж плохая идея.

Быть может.
—
Ранее:

Глава первая. Сделать добро из зла
-
Глава вторая: Фаустиана