Из беседы на учебе:

Скука позволяет заметить терапевту свой интерес, который он не может обнаружить.

Из этой почти цитаты можно убрать слово "терапевт".

И получается прям вообще хорошо.

Когда вы испытываете скуку в общении, уходите в себя - это может означать, что в этот момент вас интересует что-то другое. И очень здорово, если вы сможете увидеть и озвучить для себя, что же там есть, что в этот момент вас так интересует, но у вас не получается это достать на свет белый.

На этой неделе очень часто в новостных лентах проскакивала информация, про норвежское исследование о том, почему мужчины реже ходят на психотерапию.
Да, исследовалось норвежское общество и норвежские мужчины, но, как мне кажется, оно вполне подходит и для российского общества.

Я сам, это все мелочи, как на меня посмотрят, если я пойду к психологу — многие так думают. И вот, результат.
Почитайте статью, интересно.

По мнению авторов научной работы, заблуждения насчет предполагаемой реакции окружающих и стремление сильного пола умалчивать об обращении к специалистам из-за депрессии может искажать реальную картину и способствовать стереотипам о том, что мужчины не нуждаются в психологической помощи и успешно справляются с подобными проблемами сами.

https://www.google.com/amp/s/naked-science.ru/article/psy/muzhchiny-pomosh-depress/amp

Вчера посетил спектакль с очень странным названием "Сережа очень тупой".
Комедия абсурда по одноименной пьесе Дмитрия Данилова.
Сюжет прост - главный герой, 30-летний программист из Москвы получает звонок, что по его адресу оформлена доставка посылки и доставят таинственный груз в "чечение часа".
Приходят три курьера и говорят, что отдадут посылку, как и договаривались, "в чечение часа", а пока посидят тут. Ну и дальше начинается всякое. Абсурдное.

Как говорил автор, это история про то, как иррациональное вторгается в нашу жизнь и что с этим делать.

В моем случае, не иррациональное, а неожиданное.
Что делать, когда в жизнь вторгается что-то непривычное, неожиданное. Есть же какой-то план в жизни. А тут он ломается. И начинаешь ощущать себя растерянным и дезориентированным.
И возникает вопрос. А насколько правильно будет жить по плану. Жить так, будто весь мир должен подчиняться моему жизненному плану?
Насколько это рационально - пробовать подчинять своему плану весь мир?
Или, может, это и есть что-то иррациональное?

Или стоит замечать мир вокруг и пытаться принять его.

Почему-то в голове возникает представление о дороге с интенсивным трафиком, которую надо перейти, полос так десять в одну только сторону. Смогу ли я ее перейти без светофора, вот в этом самом месте? Или стоит обратить внимание на условия и найти переход или светофор, на крайний случай?
И там, с минимальным сопротивлением, перейти эту самую дорогу.

Помните эту сцену из «Сияния»?

Венди идёт по пустому коридору отеля. Муж сказал, что работает над романом. Она, честно говоря, верит. Потому что привыкла верить. Потому что очень хочется верить.

Она подходит к его столу. Видит стопку бумаг. Думает: ну наконец-то, хоть в этой изоляции Джек взялся за дело. Открывает рукопись.

А там везде одно и то же. «All work and no play makes Jack a dull boy». Страницы, страницы, страницы — одна и та же фраза. Ни романа, ни смысла, ни проблеска разума.

Про что эта сцена на самом деле? Не про Джека. Вернее, не только про него. Это момент, когда Венди за одну секунду теряет мужа, иллюзию брака и чувство безопасности. Давайте про это и поговорим.

Почему она вообще с ним оставалась

Знаете, бывает такое — живёшь с человеком, и вроде всё нормально. Ну, почти нормально. Иногда он срывается. Иногда бывает слишком резким. Иногда пугает. Но вы объясняете себе: устал, на работе проблемы, просто характер такой.

У Венди ведь уже были тревожные звоночки. Джек в прошлом пил. В пьяном угаре вывихнул их сыну Дэнни руку. Вывихнул. Руку. Ребёнку.

А она осталась.

Почему? Потому что после этого был период трезвости, обещаний и попыток всё исправить. И она выбрала верить. Не потому, что глупая. А потому, что очень страшно признать: человек рядом со мной небезопасен. И остаться одной с маленьким сыном, без денег, без опоры — ещё страшнее.

В гештальт-терапии это называется проекция. Это когда мы приписываем человеку черты, которых в нём, возможно, и нет. Но нам очень нужно, чтобы они были. Венди проецировала на Джека образ «хорошего мужа, который справился». Эта картинка была её защитой.

И ещё работал механизм дефлексии. Это когда мы уклоняемся от прямого контакта с тревожной реальностью. Проще говоря — не видим того, что видеть невыносимо. Каждый раз, когда Джек был странным или агрессивным, она объясняла это чем-то. Устал. Давление. Переезд. Да что угодно, лишь бы не заглядывать глубже.

Момент, когда рушится всё

И вот она открывает рукопись.

Это не просто страх. Это гораздо хуже. Это момент, когда твоя картина мира ломается с хрустом. Ты смотришь на близкого человека — и вдруг понимаешь, что ты его не знаешь. Вообще.

Представьте себе это чувство. Человек, с которым вы делите постель, с которым строите планы, с которым растите ребёнка, оказывается... никем. Пустым местом. Или, что ещё хуже, кем-то опасным.

Венди переживает сразу несколько вещей одновременно.

Первое. Рушится её опора. Джек больше не муж. Не защитник. Не отец ребёнка. Он угроза. И полагаться больше не на кого.

Второе. Накатывает вина. Почему я не заметила раньше? Почему не защитила сына? Как я могла согласиться на эту изоляцию?

Третье. Полное одиночество. В гештальте это называется разрыв слияния. Когда вы перестаёте быть «мы» и вдруг становитесь «я». И это «я» теперь должно выживать. Защищать. Спасаться.

Вот почему её лицо в этой сцене такое. Это не просто испуг от неожиданности. Это экзистенциальный ужас. Ужас встречи с реальностью, от которой больше нельзя спрятаться.

Что происходит дальше

В фильме Венди справляется. Она берёт биту, защищает сына и выбирается из отеля. И это, пожалуй, самый важный момент.

Потому что разрушение иллюзий — это больно. Очень. Но именно в этой точке часто обнаруживается то, о чём вы не подозревали. Ваша собственная сила.

Когда внешняя опора рушится, появляется шанс найти опору внутри.

«Сияние» — это хоррор про призраков, да. Но сцена с рукописью страшна потому, что в ней нет ничего сверхъестественного. Только женщина, которая открывает дверь в чужое безумие и понимает, что давно в нём жила.

И, возможно, вы тоже когда-то стояли перед такой дверью. Или стоите сейчас. И это не приговор. Это начало.

"Молчание ягнят" - великолепный фильм, где отлично смешивается психологизм и напряжённый триллер.
Энтони Хопкинса многие запомнили по впечатляющей роли интеллектуала-каннибала Ганнибала Лектера. Но давайте посмотрим на фильм не с точки зрения поиска маньяка, а с точки зрения взаимодействия между двумя главными персонажами - Клариссоц Старлинг и Ганнибала Лектера.

В стеклянной клетке стоит Ганнибал Лектер. Бывший психиатр, действующий каннибал. Кларисса Старлинг пришла его допрашивать, но очень скоро они меняются ролями. Лектер видит её насквозь: дешёвые туфли, южный акцент, страх быть недостаточно хорошей. И предлагает сделку: информация о Буффало Билле в обмен на кусочек её души. Кларисса соглашается, потому что он — первый, кто по-настоящему на неё смотрит.

Чтобы понять почему, нужно вернуться в её детство. Отец Клариссы, полицейский, был для неё всем — защитником, источником безопасности, надёжной фигурой привязанности. Но он умер, когда она была ещё ребёнком. Случился разрыв, и внутри образовалась пустота. Кларисса выросла и пошла в ФБР, но внутри осталась девочкой, которая неосознанно ищет того, кто скажет: «Я тебя вижу. Ты чего-то стоишь». В психологии это называется поиск замещающей фигуры.

И вот появляется Лектер. Коллеги-мужчины смотрят на Клариссу свысока или с похотью, Кроуфорд использует как приманку. А Лектер видит её саму. Он силён, умён, опасен — всё то, чем был для неё отец в детстве, только в искажённой форме. Завязывается травматическая связь: привязанность к тому, кто одновременно пугает и даёт нечто жизненно важное — принятие и глубокое понимание.

Кульминация — история про ягнят. Кларисса рассказывает, как в детстве пыталась спасти их от забоя, но не смогла. «Вы до сих пор просыпаетесь в темноте и слышите крик ягнят?» — спрашивает Лектер. Она показывает свою самую уязвимую часть, детскую травму, которая никуда не ушла. И он не смеётся, не обесценивает. Он говорит: «Спасибо, Кларисса». Он становится свидетелем её боли и принимает её — ровно так, как должен был бы поступить родитель. И связь закрепляется окончательно.

В финале Лектер звонит и спрашивает: «Ягнята замолчали?» Это не угроза, а напоминание: я всё ещё здесь и всё ещё тебя вижу. Это история не про маньяка, а про девушку, которая потеряла отца, а потом нашла его в самом неподходящем человеке. Потому что потребность в привязанности бывает сильнее страха, и когда нас долго не видели, мы можем потянуться даже к тому, кто нас уничтожит — лишь бы он смотрел на нас так, будто мы важны.

А давай к поговорим о культовом фильме «Психо»? Товарищ Хичкок умеет нагонять саспенса, а также стиля в съёмке. 
Чёрно-белый триллер с тягучей атмосферой - у этого фильма не было ни единого шанса не оставить следа в истории кинематографа и даже больше - выбраться за пределы кино и оставить след в целом в культуре.

Так вот. 

Есть сцены, которые пугают не тем, что в них происходит, а тем, что происходит в голове у персонажа. Сцена в душе из «Психо» — именно такая.

Чёрно-белые тональности, параноидальная музыка, нож,  крик — вот это вот всё  всего лишь  верхушка. Поверхность. Но настоящий ужас не в убийстве, нет. Настоящий ужас — в человеке, который стоит за шторой. Вернее, в том, кого там нет. И в том, кто появляется вместо него.

Давайте посмотрим на Нормана Бейтса. Не на маньяка из учебников криминалистики, а на живого человека с очень конкретной историей.

Норман вырос с матерью. Она была его единственным человеком. Единственным, кто был рядом, кто определял, что правильно, а что нет. Она заполняла собой всё его пространство. В таких отношениях ребёнку не остаётся места для собственного «я». Норман не научился быть отдельным. Он научился быть продолжением матери.

А потом он её убил. Но убить — не значит освободиться. Потому что убить физически — не значит разорвать связь. Он сохранил её тело, но важнее то, что он сохранил её внутри себя. Он говорит за неё, он думает как она, он наказывает как она. И когда Норман хочет женщину, голос матери тут же внутри него говорит: «Нельзя».

Что это с точки зрения привязанности? Это крайняя форма дезорганизованной привязанности. Ребёнок не может убежать от угрозы и не может к ней приблизиться, потому что угроза и источник заботы — одно лицо. И Норман застрял в этом навсегда. Он не может без матери, и он не может быть с ней. Она душит его, но она — всё, что у него есть. Он растворился в ней.

И вот появляется Мэрион. Крайне привлекательная женщина. Одним словом — живая.  Она заселяется в мотель,  раздевается и заходит в душ. Норман смотрит на нее через дырочку в стене. И в нём просыпается то, чему мать давно сказала «нет».  Интерес к другой женщине. Сама возможность отделиться и выбрать кого-то ещё.

Для психики Нормана это невыносимо. Потому что выбрать кого-то ещё — значит предать мать. А предать её он не может. Она слишком глубоко внутри. И тогда «мать» берёт контроль. Выходит на сцену. Хватает нож.

Обратите внимание: убивает не Норман. Убивает та, кого он когда-то убил сам. Она живёт в нём, образно. Конечно же, и  не даёт ему стать отдельным человеком. Душ, обнажённое женское тело — всё это триггеры. Они запускают механизм, который невозможно остановить. Желание должно быть наказано. Женщина должна исчезнуть. Потому что иначе исчезнет мать, а это для Нормана равносильно смерти.

Вот почему эта сцена так страшна. Она про то, что бывает, когда один человек полностью поглощён другим. Когда нет границ, нет своего «я», а есть только голос, который приказывает. И еще есть тело, которое выполняет.

Сколько раз в жизни мы слышим фразы вроде «мама лучше знает», «я без тебя не могу», «ты — это всё, что у меня есть»? Это звучит трогательно. Иногда даже романтично. Но за этим стоит та же история, что и за дверью мотеля Бейтса. Только без ножа. К счастью. 

Потому что привязанность, в которой нет свободы, рано или поздно становится тюрьмой. И человек в этой тюрьме либо теряет себя, либо начинает крушить всё вокруг, пытаясь защитить то единственное, что у него осталось — свою зависимость. Норман защищал мать. А на самом деле — защищал свою неспособность жить без неё.

Понятное дело,  в фильме все показано через патологию. И в реальной жизни вероятность того, что кто-то с ножом выскочит есть, конечно же, но она мала. 
Но метафорически нож в руке прекрасен. Как и занавеска с душем. 
И когда вы в следующий раз увидите занавеску в душе, которую кто-то резко отдёргивает, вспомните: страшен не нож. Страшно то, что может сделать с человеком любовь, в которой ему не оставили шанса быть собой.

Недавно вспоминал прекрасный фильм "Пролетая над гнездом кукушки". Помните ведь такой, да?

Вспомните, Рэндл Патрик Макмёрфи появляется в клинике так, будто не знает, что сюда приходят сломленными и испуганными. Он шутит, смеется, спорит, выглядит как балагур, одним словом. Со стороны кажется, что это просто характер. Но с точки зрения теории привязанности он единственный во всём отделении, у кого сохранилась внутренняя опора. Ему не нужно одобрение сестры Рэтчед, чтобы чувствовать себя живым. Он не ждёт, что кто-то большой и сильный даст ему разрешение на желание. Он просто желает и делает, и в этом заключена его главная, почти непереносимая для системы сила.

Остальные пациенты давно усвоили правило: хочешь быть в безопасности — будь удобным. Будь тихим и послушным. Таким как тебя хотят видеть. Это и есть тревожная или избегающая привязанность, вывернутая наизнанку. А Макмёрфи в эту логику не помещается. Он не даёт Рэтчед мандат на власть над собой и потому оказывается неуязвимым для главного оружия системы: страха отвержения. Его нельзя пристыдить молчанием, нельзя наказать неодобрением. Он не зависит от чужой оценки и именно это даёт ему возможность завершать начатое.

В гештальт-подходе мы называем это способностью проходить полный цикл контакта: почувствовать потребность, выдержать возбуждение, сделать шаг и получить результат. Макмёрфи хочет посмотреть бейсбол — раз! — и он включает воображаемый телевизор, несмотря на запрет. Хочет дать другим глоток свободы - повез всех на рыбалку. Надо переломить голосование? Значит надо найти слабое звено в правилах. Каждый раз его импульс не гаснет в страхе или стыде, а превращается в действие. Пациенты смотрят на это как на чудо, потому что сами привыкли обрывать себя на полуслове.

Когда система в ответ применяет электрошок, а потом лоботомию, она как будто побеждает. Но Вождь, годами притворявшийся немым, вдруг говорит с Макмёрфи и заканчивает его побег. Он поднимает ту самую колонку, которую Макмёрфи не смог сдвинуть в начале, и разбивает окно. С точки зрения привязанности это главный итог: Вождь встроил внутрь себя голос человека, который верил в него, и теперь способен сам стать для себя опорой. Здоровая привязанность тем и отличается от токсичной, что не держит мёртвой хваткой, а даёт силы однажды отпустить и пойти дальше.

Бывает у вас такое: сегодня вы прячетесь от всех и хотите, чтобы оставили в покое, завтра готовы горы свернуть ради чужого одобрения, а послезавтра больше всего на свете боитесь, что близкий человек уйдет? Со мной такое случается постоянно. И долгое время мне казалось, что во мне уживаются три разных человека, которые никак не могут договориться. А потом я узнал про одну классную концепцию и сразу про нее вспомнил.

Есть такая динамическая концепция личности в гештальт-терапии. Не пугайтесь, это не скучная теория. Даниил Хломов, который ее придумал, предложил представить нашу психику в виде Змея-Горыныча. Только головы не враждуют, а по очереди берут управление на себя. Первая голова, шизоидная, — это наш бронированный отсек. Она вечно на страже, чтобы никто не подобрался слишком близко и не сделал больно. Ее коронная фраза: «Не трогайте меня, мне и одному хорошо». Вторая, невротическая, наоборот, отчаянно ищет тепла и близости. Она спрашивает: «Ты меня не бросишь? Я тебе точно нужен?» И третья, нарциссическая, та самая, что хочет блистать, ставить рекорды и ловить восхищенные взгляды. Ее главная мысль: «Я должен быть лучшим, иначе я никто».

Проблемы начинаются не тогда, когда одна из этих голов просыпается, а когда она захватывает пульт и не отдает его остальным. Если рулит только невротическая часть, мы теряем себя в других. Если однажды главной стала нарциссическая, мы без остановки гонимся за успехом, но он не приносит радости. А если застряла во власти шизоидная, мы сидим в своей башне и удивляемся, почему мир стал таким пустым.

Суть ведь не в том, чтобы отрубить одну из голов, как в сказке. А в том, чтобы наладить между ними диалог. И первый, самый важный шаг — просто заметить, кто сейчас говорит внутри вас. Может быть, та часть, которой давно пора дать слово, только и ждет, когда вы наконец обратите на нее внимание.

Матушка Готель не просто похитила Рапунцель. Она выстроила с ней такие отношения, в которых любовь невозможно отличить от угрозы. «Мама знает лучше» звучит как забота, но на деле это означает «ты без меня ни на что не способна». Рапунцель растёт, усваивая двойное послание: самый близкий человек одновременно является единственной опорой и главным источником страха перед внешним миром. Это дезорганизованная привязанность, при которой ребёнок не может ни приблизиться за утешением, ни отстраниться для защиты, потому что утешает и наказывает один и тот же человек.

Готель годами блокирует не только действия Рапунцель, но и само её право желать. Едва у девушки появляется мечта увидеть фонарики, мать тут же объясняет, почему это опасно, глупо и неблагодарно. Так потребность прерывается задолго до того, как могла бы оформиться в шаг наружу. В гештальт-подходе это называется сломом цикла контакта на стадии преконтакта. Желание объявляется неправильным ещё до того, как становится осознанным, и Рапунцель сама учится гасить свои импульсы, не дожидаясь внешнего окрика. Созависимость здесь выглядит как послушание, но по сути это отказ от себя ради сохранения связи с фигурой, которая эту связь использует.

Появление Флинна вносит в эту конструкцию трещину, потому что он предлагает другой тип близости. Не слияние, где двое живут общей тревогой, а контакт, в котором каждый остаётся собой. Он не пытается контролировать Рапунцель и не решает за неё. Впервые её потребность быть увиденной и принятой не в обмен на волшебную силу, а просто так может завершиться, а не зависнуть в тревоге. Сцена у костра, где она рассказывает о волосах, становится точкой, где цикл контакта замыкается. Страх быть использованной сменяется опытом, в котором уязвимость не наказывается, а принимается с уважением.

Финал с обрезанием волос часто читают как потерю дара, но для Рапунцель это в первую очередь выход из слияния с матерью. Готель держалась за неё не ради неё самой, а ради источника молодости, и когда тот исчезает, связь рвётся. Для Рапунцель это не разрыв в ненависти, а долгожданное право быть не чьим-то ресурсом, а просто собой. Она возвращается в мир, где есть родители, восемнадцать лет запускавшие фонарики, и человек, который оказался готов отдать за неё жизнь. Так созависимость уступает место взаимозависимости, в которой можно быть рядом и одновременно оставаться собой.

Радость, Печаль и Страх в «Головоломке» работают как три части одной психики, и у каждой своя задача. Радость отвечает за активность, достижения и ощущение, что всё хорошо. Она хочет, чтобы Райли улыбалась, справлялась и нравилась окружающим. Печаль отвечает за способность останавливаться, чувствовать потерю и получать поддержку. Страх отвечает за безопасность: он сканирует мир на угрозы и включается раньше, чем Райли успевает подумать. В здоровой системе эти части сменяют друг друга по очереди. Но с первых минут фильма видно, что Радость не просто главная. Она единственная, кому дают право голоса, а Печаль и Страх воспринимаются как ошибки, которые надо исправить или хотя бы отодвинуть подальше.

Когда семья переезжает и жизнь Райли трещит по швам, Радость продолжает гнуть свою линию: всё будет отлично, мы справимся, никакой грусти. Она запрещает Печали прикасаться к воспоминаниям, потому что боится, что та всё испортит. Страх в это время пытается предупредить о рисках, но его тоже не слышат. В итоге система теряет равновесие. Эмоциональный пульт захвачен одной частью, а две другие изолированы. И чем сильнее Радость старается удержать контроль, тем быстрее всё сыплется. Райли перестаёт чувствовать что-либо кроме тревоги, а потом и вовсе решается на побег, потому что внутри не осталось ни радости, ни грусти — только пустота.

В терапии такой сценарий встречается часто. Человек приходит с ощущением, что внутри что-то сломалось, хотя внешне всё нормально. Он улыбался, справлялся, не жаловался — и вдруг перестал чувствовать вообще. Оказывается, годами работала только одна часть: та, которая «держит лицо» и не позволяет себе ни грустить, ни бояться. А Печаль и Страх сидели в изоляции, потому что когда-то их признали неправильными. Восстановление начинается не с того, чтобы снова включить Радость на полную громкость. А с того, чтобы дать слово тем частям, которые молчали. Услышать свой страх, не обесценивая его. Разрешить себе грусть, не называя её слабостью. И тогда пульт управления снова становится разноцветным, а внутри появляется не наигранный оптимизм, а способность дышать полной грудью и чувствовать жизнь такой, какая она есть.

Все это, и радость, и печаль, и страх есть в каждом из нас. И они всегда равноценны для нас. И про это никогда не стоит забывать.

Привязанность — это не скучная теория, а то, как мы ведём себя с близкими. Тянемся или отстраняемся, просим или молчим, доверяем или проверяем. У каждого из нас есть свой привычный способ строить отношения, и психологи выделяют четыре типа. Давайте посмотрим на них через героев, которых вы точно знаете.

Безопасный тип. Такой человек умеет быть рядом, но не теряет себя. Он может попросить о помощи, выдержать паузу и не разрушиться, если другой временно недоступен. Сэмвайз Гэмджи из «Властелина колец» идёт с Фродо до конца, но когда Фродо его отталкивает, Сэм не рассыпается от обиды. Он отходит в сторону и ждёт. А когда нужно, возвращается и спасает. Ему не нужно каждую минуту подтверждать, что связь на месте.

Тревожно-амбивалентный тип. Такой человек постоянно ищет подтверждения, что он нужен. Ему трудно успокоиться, пока он не получит стопроцентной гарантии: «Ты точно здесь? Точно не бросишь?». Кэрри Брэдшоу из «Секса в большом городе» раз за разом возвращается к Мистеру Бигу, потому что неопределённость для неё невыносимее, чем очевидная несовместимость. Она ждёт звонков, анализирует каждое слово, уговаривает себя, что в этот раз всё будет иначе. Психика, привыкшая в детстве к непредсказуемому родителю, во взрослом возрасте мониторит отношения без остановки. Любая пауза ощущается как угроза разрыва.

Избегающий тип. Потребность в близости есть, но человек убедил себя, что она не так уж важна. Проще отстраниться заранее, чем снова получить равнодушие в ответ. Мистер Дарси на балу стоит с каменным лицом и отказывается танцевать. Элизабет говорит: «Вы могли бы хотя бы сделать вид, что вам интересно». Он не может. Его чувства спрятаны так глубоко, что он сам их почти не слышит. Это не высокомерие, а защита, выученная задолго до встречи с ней.

Дезорганизованный тип. Самый мучительный вариант. Близкий человек одновременно и источник страха, и источник утешения. Отношения превращаются в качели: то любовь до гроба, то бегство. Гамлет клянётся Офелии в чувствах, а через минуту приказывает уйти в монастырь. Приблизиться опасно, отдалиться невыносимо. В детстве такой человек часто сталкивался с пугающим поведением того, кого он любил. И теперь внутри него любовь и угроза намертво перепутаны.

Это не клеймо и не приговор. Это просто привычный способ строить контакт, который когда-то помог выжить. А став взрослыми, мы можем заметить, что какая-то стратегия нам больше мешает, чем помогает, и потихоньку начать пробовать иначе. Не чтобы стать идеальным, а чтобы вернуть себе свободу выбирать, когда приближаться, а когда отойти, и не терять себя в этом движении.

Заметить свой тип привязанности непросто, потому что мы смотрим на мир своими же глазами и не видим собственных шаблонов. Для этого нужен кто-то ещё, кто может бережно показать: вот здесь вы обрываете контакт, а вот здесь, наоборот, не отпускаете. Если вам откликается эта тема и хочется разобраться, как ваш тип привязанности влияет на отношения, приходите. Можно сделать это вместе, шаг за шагом и без насилия над собой.