Про Микелино Молинари, которого чаще называют Микелино да Безоццо, итальянского художника и миниатюриста первой половины XV века, мы не так много знаем. Работал на миланских Висконти, после смерти герцога Джан Галеаццо уехал в Венецию, видимо, не найдя общего языка с наследником — что не удивительно, в общем.

Что до живописи и миниатюры — готика, проторенессанс, все положенные слова. "Обручение Святой Екатерины" кисти Микелино да Безоццо, висящее в Сиене, прекрасно, поищите-поглядите, но я о другом сейчас.

В библиотеке Авиньона хранится часослов, роспись которого приписывается Микелино да Безоццо. Почему "приписывается" — с тогдашними книжными миниатюрами всё непросто, они чаще всего создаются мастерской методом бригадного подряда; мог сам, могли ученики, но школа видна, рука узнаваема.

Сложность и в том, что авиньонский часослов сохранился не очень хорошо, миниатюры поосыпались и подстёрлись, но в этом, пожалуй, есть своё волшебство. Тени фигур, скорее угадывающихся, чем явленных, обретают, как ни парадоксально, собственную жизнь, дышат даже полнее, чем дошедшее до нас нетронутым.

У Микелино да Безоццо Мария рожала не в одиночестве — ну не могут многие художники позднего средневековья представить себе такое: как это, не нашлось никого помочь Богоматери (на всякий случай: про апокрифических Саломею и Гелому я знаю, но часослов XV века иллюстрирует никак не апокрифы, это всегда авторский выбор)? В хлеву толпится народ, одна из женщин пробует рукой воду в тазу, Младенца купать, другая разматывает свивальник, ангел в розовом парит над крышей, пастухи идут, вон, первый уже у дверей со своими овцами. И выставил мягкие бархатные уши осёл, и растрёпанная Мария оторвалась от книжки, подняла тонкую руку, и нимб её расцветает венком.

И мы смотрим на это сквозь шестьсот лет.

Avignon, Bibliothèque municipale, 0111 (anc. fonds 487), fol. 21

Дорогие калининградцы, доедите оливье — приходите слушать про Гофмана. Мы наконец-то продолжаем готовиться к его юбилею с любимой библиотекой.

Калининградцы, регистрация открыта.

В нашей постоянной, хоть и не регулярной рубрике #английский_знают_все сегодня разберём выражение It's/Such/What a shame.

Нет, оно не переводится как "это позор", "какой позор" и т.п. Это выражение сожаления, огорчения, удручённости, такого рода чувств, соответственно: "как жаль", "достойно сожаления", "печально", "прискорбно" и так далее, по ситуации.

Капитан Очевидность доклад окончил, спасибо за внимание.

Мои итоги года, как и чьи угодно другие, никому не сдались. Поэтому давайте я лучше научу вас гадать по тени от ёлки на потолке. Очень медитативное занятие.

С наступающим, нагадайте себе хорошего.

Село Тропарёво поздравляет всех с наступающим и показывает дорогу.

Напомню, что у меня есть канал со сказками. И в новогодние каникулы он традиционно пополняется.

Поговорили про сказки Гофмана, запись будет. А это вроде как тизер.

#кстатиоптичках

Оказывается, синицы — одни из самых умных птиц; после врановых, разумеется, те вне конкурса.

Во-первых, у них очень развитые коммуникативные навыки, они подают сигнал всем соседям о приближении хищника, и начало шестого сигнала количество повторов означает степень опасности пришельца. После того, как синица трубит тревогу, замолкают все, до отбоя. Если только та же синица не подаст новый сигнал, более высокий и резкий, означающий "атакуем вместе". Так мелкие птицы могут прогнать относительно крупного хищника: сову, ворону, кошку, или даже куницу.

Во-вторых, у синиц прекрасная пространственная память, они держат в уме все места, где есть или была еда, в том числе, свои многочисленные нычки. За это отвечает их развитый гиппокамп, который — внимание! — увеличивается в размерах с наступлением осени, когда еды становится меньше, и её локализация особенно важна. Осенью и зимой гиппокамп у синиц большой, с приходом весны и появлением живой добычи возвращается к норме. А вы говорите, зажировка.

Всегда знала, что синицы — это не просто так.

Поняла вдруг, что пропустила в этом году день рожденья мистера Холмса — шерлокианцы его традиционно празднуют 6 января.

Ну что ж, история в качестве извинения.

Всё начинается с того, что у тебя заводится собака.

Не «ты заводишь», нет. Куда тебе собаку, в гостинице ей рады не будут, да и денег — самому бы прокормиться, и будущее слишком неясно. Просто однажды возвращаешься к себе по тёмной, снег никак не выпадет, стылой декабрьской улице, ветер подхватывает окостеневшие от мороза палые листья, тащит их следом, они стучат и скребут по мостовой, как собачьи когти. Кажется, что за тобой бежит собака — чуть поодаль, словно не решается подойти.

Ты усмехаешься, похлопываешь по бедру, не вынимая руки из кармана, мысленно говоришь: рядом. И невидимая собака идёт рядом, и не оставлять же её теперь на улице, сам позвал, и потом — так ведь и проживёшь всю жизнь без собаки.

Целиком.

А вот и запись беседы о Гофмане, спасибо любимой Калининградской областной научной библиотеке.

Всем, кто просил.

Сегодня день рожденья дорогого Эрнста Теодора нашего Амадея/Вильгельма Гофмана, по каковому поводу мы со Смысловой 226 валяем дурака, показываем картинки и немножко рассказываем об имениннике.

Продолжение следует!

Когда же, как не в день рожденья любимого Гофмана, высказать совершенно не научное предположение, что фрау Лиза, мать Цахеса, и "старая Лиза", фрау Рауэрин, ведьма из "Золотого горшка" — одна и та же Лиза?

У обеих странная родня, обе считают фрукты-овощи своими детишками, обе знаются с волшебными существами. А семейная история ведьмы заодно объяснила бы, почему Цахес так похож на альрауна.

После бесславной гибели Цахеса Лиза вполне могла бросить свои луковые грядки, как бы сладок и горяч ни сделался лук по воле феи Розабельверде, и перебраться в Дрезден. Пирожки да яблочки, гадание да амулеты, а то и чужих детей поняньчить, своего вспомнить.

С днём рожденья, Эрнст Теодор.
Без тебя мир был бы куда скуднее.

Ради воскресенья, дня рожденья Роберта Бёрнса и прочих дат, а также просто так поделюсь с вами чем-то прекрасным не про язык и литературу.

Вконтактик радуется, пусть и телега порадуется, чего. Александра Бальдак и Фернандо Хорхе — как он за ней устремляется в самом начале, умереть.

На фото канала "Химера жужжащая" должна быть химера — и теперь она там есть. С краснофигурного кратера из собрания берлинского Altes Museum, его можно посмотреть под шифром F3258, он густонаселённый.

У химеры очень правильное выражение львиной морды. А коза спит, не её смена.

Давным-давно, в прошлой жизни, я об этом уже писала — но не грех и повторить, повод есть.

С днём рожденья, дорогой Додо.

Не первую неделю катаю в уме историю из книжки в работе: переписчик XV века, монастырский, судя по тому, что манускрипт из собрания аббатства, взял да и переписал текст по своему усмотрению. И есть экземпляр одного из основных памятников европейской литературы, где всё немножко не так, как в остальных.

Размножение типографским способом возможность такого прихлопнуло, но вот сейчас... Залезь в сетевую библиотеку, из которой все читают, да поменяй пресловутые синие занавески на весёленький ситчик, несложно.

Жаль, Борхес умер — его сюжет.

Так исторически сложилось, что я не перевожу поэзию, особенно рифмованную. Не потому, что не умею рифмовать, это как раз несложно. А вот потери при упихивании в жёсткую форму неизбежны, и тут либо пренебречь и пытаться вальсировать с ядром на ноге, либо искренне уверовать, что ещё как вальсируешь, автора переплясал; для первого я недостаточно спортивна, для второго — слишком склонна к рефлексии.

(Отдельно для тех, кто занёс пальцы написать про гениальные переводы: они есть, вернее, есть гениальные находки, но сознавать, что ты не гений, необходимо, иначе получится неловко, примеры ad lib).

Как бы то ни было, поэзию я не перевожу.
И именно поэтому мне вечно приходится переводить стихи, обязательно в рифму, да ещё эдакие. То автор с классическим образованием норовит снабдить каждую главку эпиграфом, то в тексте никак не обойтись без цитаты в три октавы. Разумеется, фрагменты эти никто или даже не думал переводить на русский, или перевёл, в поэзии соперник, так, что потерял то, ради чего цитируется оригинал.

Так я съела слона по частям напереводила Шекспира на приличный том, Бёрнса, до которого не дошли руки у Маршака, Честертона, Киплинга, авторский лист фольклорной поэзии, далее везде. Вот и сейчас, извините, да, за неровный почерк, Чосер и всевозможный второй ряд XV века, и куда я денусь.

Кто чего боится, то с тем и случится — Ахматова предупреждала, да кто ж поверит, что именно тебя.

По-моему, вам в этот воскресный вечер необходим Шон Бин, читающий стихи о воробье.