ДВА ОДИНОЧЕСТВА

– Всё, помирать еду!

Старику было лет под девяносто, но в нём ещё чувствовалась живая жилка. Наступил вечер, полупустой плацкартный вагон раскачивало, и пожилому пассажиру захотелось заполнить этот вакуум разговором. Он вцепился острыми глазками в сидящего напротив молодого человека. Смуглый атлетичный юноша обладал той примечательной внешностью и манерами, какие встречаются у случайных попутчиков: по всем признакам легко определялось, что он издалека, исколесил немало дорог и, несмотря на ранние годы, повидал всякое.

– Одиночество заело, – продолжал старик. – В городе никого не осталось. Жена померла, дети бросили, не общаются. Вот, всё оставил и еду на малую родину в деревню могилку искать. Кончена жизнь.
– Хорошо, что всё это временно, – неожиданно цинично отрезал юноша и отвернулся к окну.

Старик запнулся и решил, что собеседник, не желая его обидеть, выразился неуклюже, поэтому слезливо заговорил вновь:

– Была собака, и та сдохла. Тяжело жить одинокому человеку. Не с кем ни словом обмолвиться, ни одним воздухом подышать. Впрочем, сам виноват. От меня ведь никто ничего хорошего не видел. Кому теперь я сдался такой? Жену презирал, детей бил, а позже обзывал паразитами. Даже на работе меня обходили, потому что знали – Клим Степанович Клюев злой, жестокий человек. Но всё же человек, а? Придёшь домой из магазина и стоишь один в коридоре, даже свет не включаешь. И думаешь: зачем это всё? Зачем существую, землю топчу? Только чтоб есть? И смертельная тоска сердце стиснет! Сумки из рук выпустишь, качаешься и плачешь о судьбе своей несчастной. Быстрей бы в могилу…
– Послушайте, – тяжело вздохнув, вдруг обратился юноша, – не хочу показаться грубым, но все эти ваши причитания – нелепы и жалки. Вы ничего не знаете об одиночестве.

Неожиданная реплика до того возмутила Клюева, что у него перехватило дух. При этом он подумал, что речь у молодого паренька неестественная, чересчур книжная.

– Но-но-но, – заученно сварливо погрозил бескровным пальцем Клюев. – Что ты можешь понимать, щенок, в одиночестве? Сейчас, небось, с дружками пьёшь да по бабам шляешься, а поживи с моё… Мотал бы на ус, что старшие говорят!
– Старшие? – усмехнулся юноша и взглянул на старика так, что тот похолодел.

Клюев заметил в глазах попутчика необыкновенную глубину и мрачную усталость. Ему сделалось страшно.

– Вы в коридоре слёзы льёте, – молодой человек откинулся на спинку сидения, – так в коридоре у вас хотя бы дверь есть. А представьте, что дверь есть, и другие раз за разом, год за годом за ней исчезают, а вам известно, что вы единственный, кто через эту дверь никогда не выйдет.
– Ты осуждённый что ли? – подозрительно спросил Клюев.

Собеседник изумился догадке и, подумав, нехотя подтвердил:

– Пожалуй, что так.

Старик с возросшим любопытством оглядел попутчика и увидел на нём предмет, который ему явно не шел. От неожиданного открытия Клюев даже поджал губы и поинтересовался:

– За что? Воровство? – он кивнул на старинный массивный золотой перстень с рубином на пальце у собеседника.

Юноша проследил за взглядом старика и скривил пренебрежительную гримасу.

– Я провёл интеллектуальный эксперимент, который, к сожалению, увенчался успехом.
– Да, общество никогда не принимало людей из другого теста, – согласился старик, намекая в том числе и на себя. – Вот мы – два грешных одиночества и сошлись. Только у тебя вся жизнь впереди, можешь ещё всё исправить…

Лицо молодого человека огрубело.

– А меня впереди ждёт только могилка, – жалобно закончил Клюев.
– Молитесь, чтобы ваша могила поскорее обрела хозяина, – с завистью посоветовал юноша, точно речь шла о мягкой кровати после трудного дня. – Для таких, как мы, одиноких и гнилых изнутри, смерть – последний шанс войти в общность с кем бы то ни было.
– Зачем ты так?! – испуганно взвизгнул старик. – Откуда тебе знать, что я так же плох, как и ты? Ты не мудрец и не философ – ты просто осуждённый преступник, и всё!
– Я знаю, – спокойно ответил юноша, – потому что был осуждён полторы тысячи лет назад.

Поезд остановился. Юноша поднялся и вышел из вагона на станции, счёт которым он уже потерял.

Паникующий чиновник нанимает голодающего писателя, чтобы тот за ночь создал для него идеальное сочинение и спас карьеру. Вместе они проходят через творческие муки и неожиданное озарение, которое перевернёт их представление о том, что хочет видеть начальство.

КАРЬЕРНЫЙ РОСТ

– Гриша, выручай! – простонал чиновник Поручалов, поздно вечером врываясь в дом к писателю Грише Чернилину.

Тот, худой, с впалой грудью и сутулыми плечами, жил в крайней бедности и зарабатывал тем, что писал всем и всё подряд, за что могла перепасть хотя бы копейка. Встретив встревоженного друга, он проводил гостя на кухню, разлил по чашкам бледный чай, закурил и приготовился слушать.

– Сегодня нам представили нового начальника! – захлёбываясь чаем, тараторил Поручалов. – А он, злодей, приказал служащим завтра с утра принести сочинение на свободную тему.
– Художественное? – вдумчиво переспросил Гриша.
– А какое ещё? – изумился Поручалов. – Веришь, брат, почувствовал себя школьником. А в школе я больше тройки за свои почеркушки не получал. Напишу плохо – уволит, гад! Помоги, Гриша, у тебя талант. А я тебя чем хочешь отблагодарю!

Чернилин нахмурился и строго посмотрел на своего глуповатого, но простодушного товарища.

– Чем захочу, говоришь? – мечтательно переспросил писатель.
– Только бы выбраться из передряги! – вскликнул Поручалов. – В толк не возьму, зачем дураку весь этот цирк с сочинениями понадобился.
– О! Он не дурак, – возразил Чернилин и, предвидя долгую ночную работу, принялся заваривать кофе. – Твой начальник – мудрый тип.
– Мудрый? – возмутился Поручалов.
– Витя, – обратился Чернилин, возвращаясь с чашкой горячего кофе, который он пил только ради работы, – ты разве не знаешь, что литературное произведение есть обнажённая душа человека? У кого, как говорится, что болит, тот о том и говорит.
– Пишет? – поправил Поручалов.
– Ну, пишет, – отмахнулся писатель и продолжил: – Как бы автор ни пытался скрыть своё нутро или тайны, на бумаге всё равно себя выдаст. Взять хоть классиков: Достоевский в нескольких романах повторяет сюжет о приговорённых к смерти. А Пушкин с женскими ножками, а Гоголь с носами, а Эдгар По, помешанный на глазах? Хочешь узнать тайное в человеке – прочти его сочинение. Вот твой начальник одним махом всех вас насквозь и просмотрит.

Поручалов побледнел.

– Гриша, ты это, давай, напиши как следует. Изобрази меня в лучшем виде!
– Будь спокоен! – заверил Чернилин, поднимаясь. – Час работы – и твой образ в глазах руководства заблещет ярче радуги.

Писатель ушёл в кабинет, а Поручалов остался нервничать. Через два часа, сжимая в руке листы, Чернилин вернулся.

– Держи! – точно квартальную премию, вручил он сочинение чиновнику. – Прочитав это, твой шеф поймёт, что ты уникального ума человек.

Поручалов жадно схватил рассказ, но прочитав его, воскликнул:

– Это что же? Это же детектив! Какие-то убийства, преступления, грабёж… Написано, положим, хорошо, но что обо мне подумают? Что я вор или того хуже – сыщик?
– Да, – почёсывая затылок, согласился писатель. – Перебор. Сейчас поправим.

Ещё через два часа он вернулся с новой рукописью.

– Убийств больше нет! – ободрил писатель чиновника. – Теперь начальник решит, что ты добрейший и чуткий подчинённый.
– О, нет! – пробегая глазами строки, возразил Поручалов. – Это же мелодрама. Переживания, безусловно, описаны талантливо, но я на службу хожу не романы крутить!

Чернилин недовольно засопел, устало взглянул на часы, молча забрал рукопись и вновь исчез за дверью кабинета. Уже под утро радостный писатель ворвался на кухню.

– Держи, друг! – самодовольно закуривая и сияя, протянул чиновнику новый рассказ Чернилин. – Тут, брат, всё: от научной фантастики до истории, и всё с комедийным оттенком. На тебя будут смотреть, как на гения!
– Ты с ума сошёл?! – фыркнул Поручалов, читая рассказ. – Я что, фантазёр и клоун в одном лице? Гриша, с таким сочинением меня уволят!
– Скажи правду, что ты хочешь? – рассердился писатель.
– Повышения…– застеснялся чиновник.
– Так бы сразу и сказал! – возмутился Чернилин и, сбегав в кабинет, вернулся с папкой в руках. – Вот! Берёг это как раз для карьерного роста. Сейчас с такой характеристикой всех повышают! – и, не дав опомниться, вытолкал товарища за порог.

В подъезде Поручалов раскрыл папку и с ужасом увидел в ней чистые листы. Но выбора не оставалось. Утром он отнёс их начальству, а через день его повысили.

Друзья! Пора снова раскрутить маховик новогоднего настроения — давайте вспомним одну историю из 2023 года. Рассказ о взрослом человеке, который встретил самого настоящего Деда Мороза, и о той грустной и светлой правде, что ждала его в пустом погребе.

ПОЗДНО

Мурин смотрел на актёра и не мог вспомнить, где он его уже видел. В фальшивом Деде Морозе всё было знакомо: и манеры, и голос, и глаза под густыми бровями, которые становились то насмешливыми, то строгими, то удивлёнными. Выражение лица менялось от того, какую шутку выкинут маленькие Миша и Катя, как ловко они отгадают загадку или как складно прочтут стишок по ролям. Всё представление дети смеялись и прыгали по комнате, ловя невидимые отцу снежинки, огненных птиц и зверей, которых Дед Мороз, не скупясь, доставал из мешка.
Когда хоровод у ёлки закончился, а все подарки вручили, Мурин подошёл к актёру в прихожей.

– Простите, где я мог видеть вас раньше?

Дед Мороз пристально взглянул на заказчика.

– Определённо, я где-то вас видел, – настаивал Мурин. – В кино, в театре?
– Не играю, – басом отрезал волшебник.

Мурин задумался. Дед Мороз закинул мешок на спину и уже переступил через порог, как хозяин квартиры вскрикнул.

– Постойте!

Дед Мороз развернулся.

– Вспомнил! – вскричал Мурин. – Однажды вы уже уходили под Новый год точно так же. А я заплакал, что больше никогда вас не увижу. Только это было… Было… Тридцать лет назад!

Наступило молчание, а затем Мурин подошёл к волшебнику и, не отдавая отчёта в своих действиях, дёрнул его за белую, сияющую серебром бороду.

– Да ты ошалел, что ли? – Дед Мороз посохом больно огрел наглеца по плечу.
– Вы настоящий, – пролепетал Мурин, и радостно воскликнул. – Это всё правда! А мне не верили! Ни мама, ни папа, ни бабушка, никто. А я видел, как вы запускали жар-птицу, как в вашем мешке сидели зайцы, как вы из моей комнаты зажигали звёзды на небе. И уехали вы не в такси, а на санях с тройкой. Я это помню!
– И что? – сурово спросил Дед Мороз.
– Как что? Прошу вас, пожалуйста, вспомните меня! Вернитесь, я чай заварю. Прошу вас!

В углу кухни лежал огромный мешок, а за столом пил чай и ел бутерброд с икрой настоящий Дед Мороз. Он хмурился, поднося кружку ко рту, но с каждым глотком понемногу оттаивал после бесцеремонного прикосновения к его бороде.

– У меня столько вопросов, столько вопросов, – волновался хозяин. – Значит, вы настоящий?
– Мы это уже выяснили, – напомнил Дед Мороз.
– А волшебство? Значит и оно существует? И чудеса?
– Существуют, – не без гордости ответил волшебник.
– Так. А где это всё? – озадачился Мурин.
– Это у вас надо спросить! – ответил Дед Мороз. – Почему вы про них забыли? Вспомните своё детство. В то время в каждом пруду водились чудища, обычная палка превращалась в магический посох, можно было научиться летать. Разве не так?
– Да, но это в детстве… А сейчас?
– Если время прошло, то и волшебства не стало? – Дед Мороз трубно рассмеялся. – Подавай чудеса по заявке? Нет уж. Один раз всем детям, которые по природе своей чисты и бескорыстны, мы открываем мир волшебства. Взрослым нельзя: если узнают, то половина из них сойдёт с ума, а другая – попытается использовать чудо для личной выгоды. К тому же человек имеет свободу выбора.
– Выбора чего?
– Верить или нет, – серьёзно сообщил Дед Мороз. – И кто сохранит с детства веру в чудеса, тот сам станет волшебником.
– В мире не знают ни одного волшебника, – усмехнулся Мурин.

Дед Мороз начал перечислять фамилии учёных и врачей, полководцев и писателей, тех, кто, по мнению окружающих, творил чудеса, нарушая унылые законы обыденности.

– Все они, будучи ещё детьми, придумали волшебство здесь, – Дед Мороз указал на голову, – пронесли его через взросление, и с верой выплеснули его в мир.

Как только Дед Мороз ушёл, Мурин засобирался. Он спешил за город в брошенную деревню, где когда-то жили его родители. Там, вниз по улице стоял старый дом, в погребе которого, как рассказывали, была спрятана удивительная машина, умеющая перемещать людей во времени. Охранял её огромный чёрный пёс. Мурин помнил эту историю с детства и даже, кажется, видел страшного пса, когда ребёнком прогуливался с друзьями около старого дома. Он сел в автомобиль и поехал. Добравшись до места, Мурин перелез через забор и взломал дверь. Откинув крышку погреба, он спустился вниз и осветил фонариком крохотное помещение. Оно было пустым.

31.12.23

Профессиональный вор проникает в тихую квартиру, где его планам противостоит не сигнализация, а пушистый и своенравный домосед. Ночное противостояние с котом ставит под сомнение главное правило вора — никогда не уходить без добычи.

КОТ, СЕЙФ И ВОР

Тишкин бесшумно проскользнул в тёмную прихожую и прикрыл за собой дверь. Сердце билось ровно, потому что Тишкин был профессионалом и никогда не уходил без добычи. Он замер, давая глазам привыкнуть к мраку, и несколько минут просто слушал, сливаясь со средой чужой квартиры. Ловил скрип мебели и паркета, гул водопровода и батарей – житейские звуки, подтверждающие, что взлом прошёл незамеченным.

Лишь одно смутило вора при входе: когда свет с лестничной клетки проник вслед за ним в квартиру, в глубине черноты вспыхнули и повисли в пустоте две изумрудные точки.

«Что это?» – подумал Тишкин и сразу услышал, как нечто тяжёлое и неповоротливое бухнулось на паркет и засеменило к нему, стуча коготками.

Кот. Жирный, мохнатый, с полосами и белым пятнышком на пузе. Он спрыгнул с комода и спешил проверить, кто нарушил его покой.
О наличии кота в квартире Тишкин не знал. Он не любил котов. Во всяком случае, успокоил он себя, кот – не собака, проблем с ним не будет.
А зверь меж тем подошёл к ночному гостю и выкинул такую штуку: потянулся, упал на бок и перекатился на спину, с гордостью демонстрируя свой круглый плотный живот. Он знал, что такой приём с лучшей стороны демонстрирует его привлекательность и вызывает у людей умиление. Но Тишкин не умилился, а хладнокровно переступил, оставив валяющегося кота с удивлённой от наглого пренебрежения мордой.
Вор заранее выяснил, что небольшой сейф, вмонтированный в бетонную перегородку, спрятан в комнате за картиной. Не мешкая, он отыскал натюрморт в толстой раме на петлях и откинул его.

«Мяу!» – услышал Тишкин и опустил глаза.

Под ногами вертелся, нарезая круги, позабывший обиду кот и временами, опираясь лапками о стену, вытягивался столбиком. Маленький хищник, знавший о сейфе, но ни разу не сумевший его обнюхать, надеялся, что незнакомец выполнит его желание. Однако вместо покладистости Тишкин лишь раздражённо шикнул: «Брысь!» – и это всё, что получил мохнатый проситель.

Головка стетоскопа легла на металл, а чуткие пальцы коснулись лимба. Тишкин отгородился от реальности. Ему требовалась нечеловеческая концентрация, чтобы уловить едва заметный щелчок внутри двери. Он затаил дыхание, повернул лимб… и с досадой сорвал стетоскоп. В ночной тишине по пустой квартире пронёсся хруст, точно кто-то сыпал крупный гравий в дробильную машину.

«Мяу!» – подняв мордочку, произнёс кот, когда Тишкин застал его у миски. Оправдывая свою профессию, Тишкин отобрал у кота сухари и вернулся к сейфу.

Прикрыв глаза, он вновь впал в медитативное состояние. Головка стетоскопа, дрожь в напряжённых пальцах – всё служило достижению цели. Тишкин коснулся заветного лимба… и зло заскрежетал зубами.

Где-то в глубине квартиры мохнатый враг вступил в яростное сражение со своим лотком. Раскидывая наполнитель, он гремел и рыл грунт с таким усердием, словно зарабатывал почётную грамоту от метростроя.

Тишкин беспомощно опустился на стул, но, обрадованный внезапной мыслью, бросился закрывать дверь в комнату.

Однако, прежде чем вновь взяться за работу, Тишкин выждал. Возня в лотке длилась бесконечно, но вот, наконец, в квартире воцарилась тишина. Когда вор было уже уверился в победе над пушистым нахалом, под дверью появилась лапа. Следом вторая. Затем они вместе вцепились в дверь и с истошным криком затрясли её так, будто собирались разбудить дом. Тишкин кинулся открывать, и тотчас мимо него пролетела полосатая молния с прижатыми ушами. Она взмыла на стол, дальше на полку, проскакала по шкафам и, переполненная счастьем, рухнула на Тишкину голову. Тот взвыл и ринулся на кухню, выискивая в темноте орудие, которым можно было бы огреть лохматого негодяя. Вернувшись со скалкой в руке, он понял, что всё кончено. Кот лежал на лежанке и вылизывался. Сейф остался нетронутым, а за окном брезжил рассвет. Ночные смены обоих противников подошли к концу.

– Я никогда не ухожу без добычи, – прошипел Тишкин и, тряхнув перед носом кота найденной на полу игрушечной мышью, положил её в карман.

Безразлично посмотрев, кот отвернулся. Эта мышь ему никогда не нравилась, а спать он укладывался строго по расписанию.

Друзья! Миниатюра будет в пятницу, а сегодня — фотография Баси с бюстиком Фёдора Михайловича. Кажется, они что-то не поделили.

Два неожиданных визита в комиссионный магазин изменяют представление друзей о ценности вещей и не только. Уверен, многие, конечно, вспомнят один известный мультфильм.

НЕ ПРОДАЁТСЯ!

– Старина, я знаю, где продаётся гитара, которую ты искал!

Кучерявый небритый Савушкин досадливо похлопал по пустому карману своего потёртого пальто.

– Брось! – возразил краснощёкий Потапов, одетый не в пример чище и богаче. – Стоит копейки! Подержанная, но в отличном состоянии. Лично проверил каждый лад. Сделаешь себе подарок к Новому году!

Савушкин ещё немного поколебался, но всё же капитулировал. Мечта о подлинной электрогитаре «Гаррисон AH-11» оказалась слишком сильна. И вот приятели уже зашагали по заснеженной улице в сторону комиссионного магазина «Вторая жизнь вещей». Войдя внутрь и отдуваясь с мороза, они вдохнули запах пыли и увидели у прилавка усатого продавца с хмурой физиономией и густыми бровями.

– Здравствуйте! – бойко начал Потапов, пока Савушкин разглядывал заваленные подержанными вещами полки. – Я к вам в среду заходил, интересовался гитарой «Гаррисон». Вон той! Теперь привёл покупателя. Покажете нам её?

Торговец развернулся и снял инструмент со стены. Глаза Савушкина заблестели при виде «Гаррисона». Да, гитара имела потёртости и сколы, и не имела струн, но в остальном…

– Беру! – засуетился Савушкин и обратился к Потапову. – Если не хватит – добавишь?
– О чём речь?
– Превосходно! Сколько с меня?
– Не продаётся! – неожиданно отчеканил торговец.

Приятели переглянулись.

– Как не продаётся? – переспросил Савушкин. – Это комиссионный магазин?
– Да, – подтвердил торговец. – Но не для покупателей, а для продавцов.
– Чепуха! Что это значит? – ввязался Потапов. – Кто-то уже занял? Так мы накинем пару тысяч, и все останутся в выигрыше.
– О, раз так, – продавец закатил глаза, – теперь точно не продам!
– Послушай, братец, – доверительно опёрся о прилавок Потапов. – Мы – покупатели, пришли выкупить товар. Вещь старая, потасканная, но мы с радостью возьмём, а ты получишь комиссию.
– У меня и без этого комиссия хорошая, – отвернулся продавец.

Приятели растерялись. Выходило что-то нелепое. Но расстроенное лицо Савушкина заставило Потапова пойти в новое наступление:

– Почему не продаётся? Наши деньги какие-то не такие?
– Не продаётся! – буркнул продавец.
– Да что за балаган?! – сорвался Савушкин. – Вам принесли гитару на продажу, а вы свои условия ставите!
– Витя, держи себя в руках! – сказал Потапов. – Сейчас разберёмся! Кто владелец этой вещи? Как с ним связаться?

Однако, к удивлению приятелей, на этот раз продавец не заупрямился.

– А вот это с радостью, – ответил он и, набрав номер, передал телефон Потапову.
– Да, хотим вашу гитару купить! – отрывисто говорил в аппарат Потапов. – Не продаёт! Через сколько? Хорошо, подождём. Сейчас приедет, – кивнул он Савушкину, и незадачливые покупатели остались ждать.

Через час в дверь вбежал взволнованный молодой человек легкомысленной наружности. Без слов он схватил свою гитару и с силой прижал её к груди.

– Вы покупатели? – уставился он на запревших Савушкина и Потапова. – Так почему вы хотите купить мою гитару?
– Так это же «Гаррисон AH-11!» – поднимаясь навстречу, заговорил Савушкин, решив, что владелец хочет увериться, что передаёт инструмент в надёжные руки.

Савушкин пустился в горячие объяснения и рассказал о характерной форме гитары, её особом звучании, и что именно эту модель любил легендарный Билли Риффнер. Закончил он заявлением, что для него стало бы большой честью владеть таким инструментом.
На глаза молодого человека навернулись слёзы.

"Он растроган, сделка в кармане!" – обрадовался Потапов, но не тут-то было.

– Спасибо, друзья! – владелец «Гаррисона» пожимал всем присутствующим руки. – Дали гитаре вторую жизнь! Я ведь новую хотел, а эта ободранной и позорной казалась! Но благодаря вам уже гордиться ей буду! – и выбежал из комиссионного магазина.

– Я же сказал, что магазин для продавцов, – пояснил торговец в ответ на изумлённые лица приятелей. – Сдают всякое, смотрят, как другие нахваливают их товар, и с радостью забирают обратно. Неплохие комиссионные, между прочим.

Савушкин и Потапов почувствовали себя обманутыми, плюнули и вышли на улицу. Но через неделю Потапов вернулся, и почему-то с женой.

Литература — это сложный шифр. И ключ к нему есть только у читателя.

ТАЙНОПИСЬ

– Представьте сложную технологию, – начал инспектор, поигрывая чайной ложечкой. – Источник настолько изобретательно шифрует информацию, сплетённую из обыкновенных слов, что расшифровать её под силу далеко не каждому приёмнику. Парадокс в том, что чем сложнее передаваемый поток, тем изощрённее шифр. Отсюда и теснее круг тех, кто способен его понять.
– Я не инженер, а дорожный рабочий, – возразил Шуршин. – И никогда не занимался дешифровкой.
– Занимались, – уверил инспектор, – только ещё не знаете об этом.

Рано утром в квартиру Шуршина явился молодой инспектор с простоватым, даже немного наивным лицом и высоко посаженными бровями, точно он постоянно пребывал в состоянии изумления. Но Шуршин, крупный и небритый работяга в возрасте, превосходно знал, что внешность гостя обманчива. Он слышал, что для службы специально подбирают таких людей, чтобы им больше доверяли.
Инспектору, сидящему за старым столом среди спартанской обстановки, Шуршин предложил чай.

– Знаете, что я сейчас описал? – продолжал инспектор.

Шуршин хмуро качнул головой.

– Я описал литературу. Да, ту самую, известную со школьной парты литературу, – пояснил инспектор и вдруг спросил: – Вы же читаете Вороста?
– Олега Вороста? – удивился Шуршин и усмехнулся. – Не думал, что о нём вообще кому-то известно, кроме меня.
– Вы десятый, – инспектор сделал глоток, – и последний его читатель.

Шуршин долго и молчаливо рассматривал гостя, а затем, скрестив на груди руки, спросил:

– А что произошло с предыдущими девятью?
– Именно поэтому я здесь, – инспектор отложил ложечку.

За окном кружил тревожный декабрьский снег, налипая на подоконник, ветки и согнутый над дорогой уличный фонарь, светивший в предрассветной тьме нездоровым светом. Снаружи казалось уютнее, чем внутри.

– И что с ними стало? – повторил Шуршин.
– Они нашли счастье и пропали.
– Как это понимать?
– Так и понимайте, – пожал плечами инспектор. – Они что-то нашли в текстах Вороста. Разгадали какую-то загадку, которую он туда вписал.
– Нашли счастье? – недоверчиво переспросил Шуршин.
– Во всяком случае, так сообщила одна из его читательниц в прощальной записке, найденной в её опустевшей квартире, – задумчиво посматривая на пожелтевший потолок, ответил инспектор. – Скажите, что же такое насочинял Ворост?
– А не лучше ли с этим вопросом обратиться к специалистам? – предложил Шуршин.
– Текст непростой, многослойный, – возразил инспектор, – поэтому нашлось всего десять почитателей писателя. И вы один из тех, кого заинтересовали его произведения. Значит вы что-то в них поняли.

Шуршин встал и подошёл к окну, чтобы посмотреть на заметаемую улицу. Через щели в рамах сквозил колючий холод.

– Спросите лучше у автора, что он вкладывал в свои тексты.
– Автор – я, – гулко отозвался инспектор.

Шуршин резко обернулся.

– Да, не удивляйтесь, – подтвердил гость. – Ворост – мой псевдоним. Согласитесь, неудобно на службе использовать свою фамилию.
– И вы сами не знаете, что написали?
– Читатель – такой же соучастник литературного процесса, как и автор. Он тот самый приёмник, способный расшифровать даже неосознанные посылы писателя. В его воображении рождаются образы порой куда более яркие и чёткие, чем заложенные в изначальный текст. На оставленном автором намёке читатель выстраивает целый мир.
– И что вы хотите? Чтобы я помог найти пропавших?
– Я тоже хочу получить своё счастье, как и те девять, – после паузы признался инспектор. – И вам должно быть известно, как это сделать. Вы полюбили моё творчество и увидели в нём смысл, а это редкий навык – уметь расшифровывать.
– Мне пора на работу, – посмотрев на часы, сухо сообщил Шуршин.
– Но вы мне поможете?
– Сейчас не время и не место, – отрезал Шуршин. – Заходите вечером, и обо всём потолкуем.

Спустившись на этаж ниже, инспектор остановился. Внезапно ему на ум пришла неприятная мысль. Он взбежал обратно и нажал на звонок. Никто не ответил. Тогда он начал стучать, и дверь, поддавшись на удары, медленно отворилась. Инспектор шагнул внутрь. Обойдя все комнаты и вернувшись в прихожую, он в отчаянии опустился на пол и обхватил голову руками. Квартира была пуста.

Друзья! Пока сборник и другие заботы отнимают всё время, не хочется выходить к вам с чем-то проходным. Поэтому сегодня решил опубликовать старую, но одну из самых любимых миниатюр — «Бретёр».

БРЕТЁР

– Говорят, что вы искусно владеете шпагой, равно как и пистолетом, и не проиграли ни одной дуэли. Это правда?
– Если я жив и сейчас сижу перед вами, вряд ли здесь может быть ошибка.
– Тогда прошу, научите меня вашему ремеслу.

В усадьбе, окружённой запущенным садом, в гостиной дома сидели двое. Окно было распахнуто, и в комнату проникал аромат надвигающейся грозы. Хозяин, средних лет мужчина скромного телосложения, с серо-голубыми глазами и длинным орлиным носом улыбнулся в ответ с досадой:

– Вы ошиблись, юноша, я не обучаю обращению с оружием.
– Помилуйте, – с жаром возразил гость – безусый молодой человек со здоровым румянцем, бойким взглядом и каштановыми непослушными вихрами. – Возможно, вы не учитель, но вы тот самый знаменитый бретёр, который объездил всю Европу и вызывал на поединок всякого, кто не соблюдал законы чести! И всегда убивали подлеца. Откройте секрет искусства вызова на дуэль и победы в ней.

Бретёр встал и, заложив руки за спину, подошёл к окну, устремив взгляд в сад.

– Я хорошо оплачу ваш труд, – добавил молодой человек.
– Вы вновь ошиблись, дорогой друг, – не оборачиваясь сказал хозяин. – Поверьте, нет в мире человека добрее меня.
– Разве, – с недоверием усмехнулся юноша. – Не хотите ли вы сказать, что и комнаты трофеев не существует, где по слухам, вы собираете вещи убитых противников?
– Желаете на неё взглянуть? Что ж, извольте, – пожал плечами бретёр и повёл молодого человека по длинной анфиладе, ведущей к большой комнате без окон.

Её стены были увешаны шпагами, саблями и пистолетами. На полках лежали медальоны, часы, перчатки, очевидно, принадлежавшие разным людям. В центре комнаты стоял стол, усыпанный конвертами и бумагами, покрытыми бурыми пятнами. Юноша застыл на пороге.

– Потрясающе, – прошептал он и подбежал к одной из шпаг, украшенной драгоценными камнями: – А это чья, кого вы убили?
– Мне горько это вспоминать, – мрачно сказал бретёр. – Это было в Париже. Пустяковый повод. Он протиснулся в дверь вперёд меня. Я говорил ему, брат, забудем неловкость, прекратим ссору, я не держу на тебя зла. Мы ещё можем стать друзьями. Но чем больше я успокаивал его, проявляя любовь и сострадание, тем сильнее набухали вены на его висках и краснели глаза… Что ж… Мне пришлось его заколоть.

Юноша с недоверием посмотрел на бретёра, а тот печально вздохнул и добавил:

– Как свинью…
– Хорошо, а это чья? – подойдя к другому трофею, спросил молодой человек, указывая на шляпу с дырой.
– Мне горько это вспоминать, – вновь отозвался бретёр. – Это случилось в Вене. Пустяковый повод. Он покусился на мою лошадь. Я уверял, что не держу на него зла. Видя его плачевное положение, я даже благородно предложил ему денег. Но чем больше я проявлял к несчастному доброту и человеколюбие, тем злее становился его взгляд и крепче сжимались кулаки. Пришлось его застрелить.
– Как свинью? – уточнил юноша.

Бретёр виновато развёл руками.

– А это чьи? – юноша указал на карманные часы с трещиной на стекле.
– Мне горько это вспоминать, – повторил бретёр. – Это произошло в Лондоне. Пустяковый повод. Он толкнул меня на балу. Я сказал, брат, не стоит затевать из-за мелочи ссору, забудем это ради гармонии и мира. Но чем больше я демонстрировал своё братолюбие, тем жарче закипала в нём дьявольская ненависть. В конце концов, я вышел на поединок и… – Бретёр вздохнул. – Как свинью…
– А знаете что, милостивый государь, – вдруг обернулся юноша к хозяину дома и глаза его вспыхнули. – Я понял! Вы и правда не бретёр! Вы – трус и телёнок! Мне стыдно, что я пришёл просить вас стать моим учителем. Вы недостойно носите звание лучшего дуэлянта!
– Юный друг, прошу тебя, – мягко перебил гостя бретёр, – не надо начинать ссору.
– Вы… Вы…– юноша задыхался от злобы. – Заячья душа, вы позорите искусство дуэли…
– Мы ещё можем стать друзьями…
– Вы запятнали свою честь! А теперь и мою!
– Ради будущего согласия и общего блага…– задушевно продолжал бретёр.
– Дуэль! Я вызываю тебя, сукиного сына, на дуэль! – кричал юноша.

Бретёр вздохнул, посмотрел на стену, словно выискивая на ней пустое место и ответил:

– Мне будет горько это вспоминать…

01.10.24

Немецкий предприниматель в российской глубинке встречает Новый год по берлинскому времени, демонстрируя железные принципы. Но однажды его немецкая пунктуальность сталкивается с русской традицией, заставляя заплатить за счастье неожиданную цену.

НЕМЕЦКОЕ СЧАСТЬЕ

– Нет ничего более объединяющего, чем общее время! – говорил нам с лёгким акцентом Вильгельм Кнопф, и в его тоне по обыкновенную звучали наставнические нотки.

Этот немец приехал в Россию лет пять назад по торговым делам и обосновался в нашем провинциальном городке. Новая жизнь пришлась ему по душе, но держался он особняком и с исключительной гордостью. К месту и не к месту он поучал нас и с высоты своего мнимого европейского образования подчёркивал, что Россия – это одно, а Европа, и в особенности Германия, – нечто совсем другое.

– Я заметил, что у русских есть обычай смотреть по телевизору перед Новым Годом старые комедии, — продолжал Кнопф. — И не мог понять, зачем это делать, если можно включить любой из этих фильмов в другое удобное время? К чему эта обязательность – именно тридцать первого декабря и именно по телевизору? Но я закончил Зильбархштрубский университет и нашёл отгадку. Главное – не кто ты и где ты. Главное, что в означенную минуту ты делаешь то же, что и миллионы твоих соотечественников – вместе со всеми смотришь на экран телевизора и улыбаешься.

Мы удивлялись наблюдательности Кнопфа и соглашались с ним, однако был у него характерный пункт, не позволявший ему полностью влиться в наше общество.

– Именно поэтому, – Кнопф поднимал вверх указательный палец, – я никогда не буду праздновать вместе с русскими наступление Нового года! Как благонадёжный гражданин Германии, чьё государство переживает период напряжения в отношениях с вашей страной, я обязан проявлять высшую степень лояльности. Дабы исключить любую тень подозрений в симпатиях к России, я буду отмечать наступление года исключительно по берлинскому времени. Это вопрос гражданской дисциплины, о чём я известил консульство.

Принципиальный патриотизм Кнопфа доходил до того, что, когда под бой курантов мы весело звенели бокалами, он демонстративно сидел в угрюмом молчании и ковырял оливье вилкой. Своей болезненной жене и неказистым ребятишкам он тоже строго-настрого запрещал радоваться. Зато его упрямство давало нам повод для второго, куда более ироничного тоста, когда спустя два часа Новый Год наступал по берлинскому времени.

На Кнопфа мы не обижались и даже сочувствовали его непростому положению. В конце концов, торговать с Россией – одно. Но разделить с ней миг праздничного торжества – совсем другое. По современным западным меркам даже одна вилка съеденного оливье могла быть расценена чуть ли не как акт государственной измены.

Но однажды с Кнопфом случилась неприятность. В тот год мы, поддавшись ребячеству, пригласили на праздник Деда Мороза. Нашли актёра, и он, как и полагается, обошёл всех гостей, вручая подарки с пожеланиями счастья. Когда очередь дошла до Кнопфа, забившегося в угол, Дед Мороз поинтересовался:

– А что же этот добрый господин не подходит за своим подарком?
– Не время, – выставив острый подбородок, отрезал тот.
– Эге, братец! Как это не время? Пока ты будешь ждать, я всё новогоднее счастье уже раздам и тебе ничего не достанется.
– У меня есть своё, немецкое счастье! – объявил Кнопф.

Пожав плечами, Дед Мороз ушёл, и история позабылась. Но только не немцем. В один из жарких июльских дней Кнопф ворвался в Дом культуры, разыскал актёра, выступавшего в роли Деда Мороза, и настойчиво потребовал вручить не доданное ему счастье. Оказалось, с той поры дела его пошли прахом, дети болели, а жена задумала сбежать обратно в Германию.

– Чудак-человек, – усмехнулся актёр. – Я не волшебник. Это всё шутка, игра.

Кнопф возражал, что русские никогда не шутят, и ему, немцу, об этом очень хорошо известно.

– Нет никакого счастья! Ни немецкого, ни русского! Просто так принято на Новый год – обниматься и желать счастья!

Обидевшись, Кнопф решил, что в словах актёра скрыт подвох, и теперь нужно лишь педантично, по-немецки, выполнять данное указание. На следующем празднике после каждого тоста он уже лез ко всем с объятиями и поцелуями. Неизвестно, обрёл ли он после традиционных для России церемоний своё немецкое счастье, но, что поразило всех нас, выглядеть он стал и впрямь почему-то счастливее.

Дорогие друзья!

Часы отсчитывают последние часы уходящего года. Где-то 2026-й уже наступил, а до нас вот-вот дойдёт его очередь в нашей большой стране.

Хочу поблагодарить тех, кто провёл этот год с моим телеграм-каналом: читал, делился миниатюрами, оставлял комментарии или даже помогал финансово. Ваше участие – это фундамент, на котором держится весь проект. Спасибо вам за это!

В качестве итога года хочу вспомнить миниатюру, ставшую самой популярной, вот она.

В наступающем году, который, несомненно, будет периодом перемен, хочется пожелать всем нам смелости и душевного спокойствия. И, разумеется, Победы! Но первым делом, начиная год, следует хорошенько отдохнуть на зимних каникулах. Не слушайте шарлатанов-экспертов, которые пугают последствиями выхода на улицу или лишней вилкой оливье. Помните: отдых – это не противник труда, а его важнейшая часть.

Я же, в свою очередь, надеюсь вскоре наконец порадовать вас серьёзной фантастической повестью в сборнике рассказов. Работа над ним давалась непросто. Возможны и другие яркие проекты. Поживём – увидим.

Следующая миниатюра планируется на вторник.

С Новым 2026 годом! Пусть он будет светлым, добрым и беззаботным, как все годы кота Тюбика!

В плацкартном вагоне, на скучной дороге между ничем не примечательными станциями, может оказаться необычный попутчик. Его вечное путешествие без начала и конца – не мистика, а современная драма

ПОПУТЧИК

Ивана Кондратьевича Ветровкина, сухопарого мужчину с седыми бакенбардами и безоправными очками на утином носу, я видел много раз. Он мой неизменный попутчик в поездках по служебным делам из одного города в другой. Он может быть и вашим попутчиком, если возьмёте билет и сядете в поезд, курсирующий между Олябьевым и Вездольским лугом. Ветровкин – завсегдатай на этой скучной равнине, где станции, как сёстры-близнецы, поражают своим однообразием.

Впервые я встретил его года три назад в плацкартном вагоне. Тогда он ещё не выглядел столь беспокойным, хотя в его манерах и обрывчатых фразах уже прослеживалась гражданская неуверенность.

– За счастьем еду! – торжественно сообщил он мне, снимая новенькое кашемировое пальто и поправляя шёлковый галстук.
– Куда же? – спросил я.
– На Восток, – значительно ответил он. – Там вся сила, ум и богатство истории. Стыдно, знаете ли, жить в эдаком болоте, – Ветровкин указал в окно, за которым виднелись лохматые кочки и неуютный промозглый пейзаж, – когда на другой стороне света люди испытывают гордость за себя и государство, не позволяя насмехаться над собой и обеспечивая достойную жизнь.

Я понимающе кивнул и вновь уткнулся в книгу. Таких попутчиков я видел немало, а так как сам поездил по миру, чужие фантазии давно не представляли для меня интереса.

– За нашу страну стыдно, – не унимался Ветровкин, и его голос слезливо задрожал. – Не будь я любящий её сын – в отличие от большинства, заметьте, – может и не реагировал бы так остро. Но, верите, уснуть ночами не могу. Всё думаю, думаю: почему же мы так слабы и неказисты? Всё вроде есть, а весь мир над нами потешается.
– Кто же потешается? – поинтересовался я.

Ветровкин радостно оживился, точно ждал момента открыть истину.

– Да вот же, читайте! – и подсунул мне телефон с новостями. – На Востоке такого не потерпели.

Я вежливо отклонил телефон, сославшись на усталость, а через станцию вышел.
Но каково же было моё удивление, когда спустя месяц, возвращаясь обратно той же дорогой, в вагоне я вновь встретил Ветровкина.

– Позвольте, – обратился я к нему с удивлением, – в прошлый раз, когда мы виделись, вы ехали на Восток, а теперь едете обратно?
– А, – зло махнул рукой небритый и осунувшийся Ветровкин. – К чёрту этот Восток! Запад – вот где сила, ум и богатство истории. Хорошо, что не доехал и успел перескочить на обратный поезд, а то бы опять промахнулся, как с нашей страной, и в лужу сел. Знаете, ведь никакой разницы между нами, оказывается, нет. А Запад! О, вы слышали, что там происходит, как он ведёт свои дела? Не чета нам с Востоком.

На этот раз попутчик пробудил моё любопытство, и я поинтересовался:

– Откуда вы так осведомлены обо всём на свете?
– А вот откуда! – Ветровкин с намёком продемонстрировал засаленный телефон с треснувшим экраном. – Новости читать надо и аналитику! Восток только внешне благополучен, подноготная же его черна и позорна. С ним никто в мире серьёзно не считается. Запад – реально уважаемый субъект. Технологии, комфорт, почтение...

Я неопределённо кивнул, а Ветровкин вдруг спросил:

– А вам разве стыдно не бывает?
– Я, знаете, новостей почти не читаю, – ответил я уклончиво. – Если только по работе.

Ветровкин скривил гримасу, а я вскоре сошёл с поезда. В третий раз мы встретились через полгода. От былого лоска в Ветровкине не осталось и следа. Он даже постарел за это время.

– Вы?! – изумился я. – Всё на Запад едете и никак не доедете? Вас что-то задержало?
– Я уже раз десять туда-обратно пересаживаюсь! – огрызнулся Ветровкин. – Все деньги прокатал. Даже часы продал, – тут он наклонился и зашептал, вращая дикими глазами: – Понимаете, на Западе сила, но на Востоке теперь тоже сила. Технологии и там, и там летят ввысь. Только рвану на Запад – бац, а Восток уже впереди. Поеду на Восток, а в новостях сообщают, как Запад обошёл Восток на повороте... Замотался совсем!

Я посочувствовал Ветровкину и предупредил, что скоро на этой линии запускают новый скоростной поезд, над которым я работал, и тогда метаться между Востоком и Западом станет непросто. Услышав эту новость, Ветровкин почему-то расстроился.

Праздничные каникулы на исходе, поэтому самое время порассуждать, а какой праздник был самым настоящим?

В метельную рождественскую ночь два приятеля спорят о том, где искать настоящий праздник — в шумном веселье или в тишине собственного дома, даже не подозревая, что ответ найдёт лишь один из них.

НАСТОЯЩИЙ ПРАЗДНИК

– Не люблю я Рождество!
– Почему?
– Да праздник какой-то ненастоящий. Вот Новый год – другое дело.

Хмельная пара плелась по тротуару, с трудом вытаскивая ноги из глубокого снега. Фонарный свет дрожал в ночной мгле, и Тимофеев, бородатый апологет Нового года, никак не мог взять в толк: рот у него не слушается от мороза или от выпитого.

– Праздник как праздник, – возражал низенький Горошкин в нелепой шапке. Каждый раз, оступаясь, он цеплялся за руку более крупного приятеля.
– Нет, что такое настоящий праздник?! – задался вопросом Тимофеев и тут же перевёл тему: – Слушай, а поедем в «Гавань»! Там, я знаю, до пяти утра сидят.
– Н-нет, не поеду! – устало замотал головой Горошкин.
– Ну, как скажешь, – обиделся Тимофеев и продолжил рассуждать: – Что такое настоящий праздник? Это прежде всего веселье. Хулиганство, если хочешь. Вот как мы сейчас: наелись, напились и напелись. А какая живая музыка была! Народ гудит, кричит. Лица горят, глаза блестят. Вот оно! А Рождество? Ты видел на Рождество что-то подобное?
– Не видел, – согласился Горошкин и, ухнув, повис на Тимофееве, потому что под снегом предательски прятался лёд.
– То-то и оно, – не унимался Тимофеев. – В Рождество принято делать блаженные физиономии и рассуждать о вечном, даже если ничего в этом не смыслишь. Уж лучше кутить, как в последний раз, так честнее.
– У меня жена Рождество очень любит, – вставил Горошкин, поднимая из снега разрядившийся телефон. – Ты верно подметил: много есть людей с блаженными, но злыми физиономиями. Она таких видела…
– А поедем в «Таёжный угол»? – перебил Тимофеев, останавливаясь в пятне фонаря перед перекрёстком. – Выпьем водки, согреемся, рульку съедим. Праздники же!
– Закрыто, – пробормотал Горошкин, глядя на чёрный экран телефона. – Домой пора.
– А я не согласен! – воскликнул Тимофеев, пытаясь удержать приятеля спором. – Нам говорят, что если хорошо вести себя при жизни, то после смерти нам будет радость. А какая радость нас ждёт? Петь псалмы, раскачиваясь на райских ветках? Нет уж, такой радости мне и задаром не надо. Скукота!
– Вызови мне такси, – попросил Горошкин.

Друзья неловко молчали в предвкушении прощания, топчась на перекрестке и ожидая автомобиль.

– А я завидую своей жене, – слова Горошкина заставили Тимофеева обернуться. – Ей никуда для праздника ехать не надо. И морозить нос, как мы, тоже. Знаешь, вот случаются мгновения, когда ты сидишь дома, задумаешься, что-то промелькнёт в сознании и ты вдруг понимаешь, что ты счастливый человек. Только очень редкие эти мгновения. Бывает?
– Не знаю, – буркнул Тимофеев.
– А у неё часто, и всё просто так получается. Только жалеет, что поделиться со мной этим ощущением не может, потому что тут секрет есть. Наверно, как со здоровьем. Самому всё устраивать надо.

Такси подъехало, но, прежде чем посадить друга, Тимофеев произнёс на прощанье:

– Как знаешь, а я поеду ещё погуляю.

Дверь хлопнула, и автомобиль покатил по вьюжным улицам, чтобы позже остановиться под одиноко горящим окном у дома Горошкина. А Тимофеев пошёл кутить дальше.
В найденном баре Тимофеев первым делом щедро угостил себя и вгляделся в раскрасневшиеся лица посетителей.

«Вот он, настоящий праздник!» – убеждал себя Тимофеев, слушая, как за окном и внутри зала гремели хлопушки и взрывались петарды. Со сцены кто-то нестройно, срываясь на визгливый фальцет, затянул песню. Тимофееву и это страшно понравилось. Шум стоял и в голове, и в ушах, и в заведении. Тимофеев поднимал рюмку за рюмкой, но праздник – тот самый, хулиганский и яростный – почему-то не приходил. Прекратив мучения и расплатившись, он вызвал такси.

«Это всё возраст!» – успокаивал он себя, пока автомобиль нескончаемо и издевательски долго вёз его до дома.

Он чувствовал себя уставшим, несвежим и пустым. Как назло, в подъезде Тимофеев столкнулся со своими соседями, которые неизвестно зачем в такую рань с детьми спешили на улицу. Стыдясь себя, он задержал дыхание и проскользнул мимо. Перед тем, как провалиться в тяжёлый сон, он вспомнил их живые лица и с тоской признал, что счастье, как и здоровье, даже на праздник подарить невозможно.