НЕ ПРОДАЁТСЯ!
– Старина, я знаю, где продаётся гитара, которую ты искал!
Кучерявый небритый Савушкин досадливо похлопал по пустому карману своего потёртого пальто.
– Брось! – возразил краснощёкий Потапов, одетый не в пример чище и богаче. – Стоит копейки! Подержанная, но в отличном состоянии. Лично проверил каждый лад. Сделаешь себе подарок к Новому году!
Савушкин ещё немного поколебался, но всё же капитулировал. Мечта о подлинной электрогитаре «Гаррисон AH-11» оказалась слишком сильна. И вот приятели уже зашагали по заснеженной улице в сторону комиссионного магазина «Вторая жизнь вещей». Войдя внутрь и отдуваясь с мороза, они вдохнули запах пыли и увидели у прилавка усатого продавца с хмурой физиономией и густыми бровями.
– Здравствуйте! – бойко начал Потапов, пока Савушкин разглядывал заваленные подержанными вещами полки. – Я к вам в среду заходил, интересовался гитарой «Гаррисон». Вон той! Теперь привёл покупателя. Покажете нам её?
Торговец развернулся и снял инструмент со стены. Глаза Савушкина заблестели при виде «Гаррисона». Да, гитара имела потёртости и сколы, и не имела струн, но в остальном…
– Беру! – засуетился Савушкин и обратился к Потапову. – Если не хватит – добавишь?
– О чём речь?
– Превосходно! Сколько с меня?
– Не продаётся! – неожиданно отчеканил торговец.
Приятели переглянулись.
– Как не продаётся? – переспросил Савушкин. – Это комиссионный магазин?
– Да, – подтвердил торговец. – Но не для покупателей, а для продавцов.
– Чепуха! Что это значит? – ввязался Потапов. – Кто-то уже занял? Так мы накинем пару тысяч, и все останутся в выигрыше.
– О, раз так, – продавец закатил глаза, – теперь точно не продам!
– Послушай, братец, – доверительно опёрся о прилавок Потапов. – Мы – покупатели, пришли выкупить товар. Вещь старая, потасканная, но мы с радостью возьмём, а ты получишь комиссию.
– У меня и без этого комиссия хорошая, – отвернулся продавец.
Приятели растерялись. Выходило что-то нелепое. Но расстроенное лицо Савушкина заставило Потапова пойти в новое наступление:
– Почему не продаётся? Наши деньги какие-то не такие?
– Не продаётся! – буркнул продавец.
– Да что за балаган?! – сорвался Савушкин. – Вам принесли гитару на продажу, а вы свои условия ставите!
– Витя, держи себя в руках! – сказал Потапов. – Сейчас разберёмся! Кто владелец этой вещи? Как с ним связаться?
Однако, к удивлению приятелей, на этот раз продавец не заупрямился.
– А вот это с радостью, – ответил он и, набрав номер, передал телефон Потапову.
– Да, хотим вашу гитару купить! – отрывисто говорил в аппарат Потапов. – Не продаёт! Через сколько? Хорошо, подождём. Сейчас приедет, – кивнул он Савушкину, и незадачливые покупатели остались ждать.
Через час в дверь вбежал взволнованный молодой человек легкомысленной наружности. Без слов он схватил свою гитару и с силой прижал её к груди.
– Вы покупатели? – уставился он на запревших Савушкина и Потапова. – Так почему вы хотите купить мою гитару?
– Так это же «Гаррисон AH-11!» – поднимаясь навстречу, заговорил Савушкин, решив, что владелец хочет увериться, что передаёт инструмент в надёжные руки.
Савушкин пустился в горячие объяснения и рассказал о характерной форме гитары, её особом звучании, и что именно эту модель любил легендарный Билли Риффнер. Закончил он заявлением, что для него стало бы большой честью владеть таким инструментом.
На глаза молодого человека навернулись слёзы.
"Он растроган, сделка в кармане!" – обрадовался Потапов, но не тут-то было.
– Спасибо, друзья! – владелец «Гаррисона» пожимал всем присутствующим руки. – Дали гитаре вторую жизнь! Я ведь новую хотел, а эта ободранной и позорной казалась! Но благодаря вам уже гордиться ей буду! – и выбежал из комиссионного магазина.
– Я же сказал, что магазин для продавцов, – пояснил торговец в ответ на изумлённые лица приятелей. – Сдают всякое, смотрят, как другие нахваливают их товар, и с радостью забирают обратно. Неплохие комиссионные, между прочим.
Савушкин и Потапов почувствовали себя обманутыми, плюнули и вышли на улицу. Но через неделю Потапов вернулся, и почему-то с женой.
– Старина, я знаю, где продаётся гитара, которую ты искал!
Кучерявый небритый Савушкин досадливо похлопал по пустому карману своего потёртого пальто.
– Брось! – возразил краснощёкий Потапов, одетый не в пример чище и богаче. – Стоит копейки! Подержанная, но в отличном состоянии. Лично проверил каждый лад. Сделаешь себе подарок к Новому году!
Савушкин ещё немного поколебался, но всё же капитулировал. Мечта о подлинной электрогитаре «Гаррисон AH-11» оказалась слишком сильна. И вот приятели уже зашагали по заснеженной улице в сторону комиссионного магазина «Вторая жизнь вещей». Войдя внутрь и отдуваясь с мороза, они вдохнули запах пыли и увидели у прилавка усатого продавца с хмурой физиономией и густыми бровями.
– Здравствуйте! – бойко начал Потапов, пока Савушкин разглядывал заваленные подержанными вещами полки. – Я к вам в среду заходил, интересовался гитарой «Гаррисон». Вон той! Теперь привёл покупателя. Покажете нам её?
Торговец развернулся и снял инструмент со стены. Глаза Савушкина заблестели при виде «Гаррисона». Да, гитара имела потёртости и сколы, и не имела струн, но в остальном…
– Беру! – засуетился Савушкин и обратился к Потапову. – Если не хватит – добавишь?
– О чём речь?
– Превосходно! Сколько с меня?
– Не продаётся! – неожиданно отчеканил торговец.
Приятели переглянулись.
– Как не продаётся? – переспросил Савушкин. – Это комиссионный магазин?
– Да, – подтвердил торговец. – Но не для покупателей, а для продавцов.
– Чепуха! Что это значит? – ввязался Потапов. – Кто-то уже занял? Так мы накинем пару тысяч, и все останутся в выигрыше.
– О, раз так, – продавец закатил глаза, – теперь точно не продам!
– Послушай, братец, – доверительно опёрся о прилавок Потапов. – Мы – покупатели, пришли выкупить товар. Вещь старая, потасканная, но мы с радостью возьмём, а ты получишь комиссию.
– У меня и без этого комиссия хорошая, – отвернулся продавец.
Приятели растерялись. Выходило что-то нелепое. Но расстроенное лицо Савушкина заставило Потапова пойти в новое наступление:
– Почему не продаётся? Наши деньги какие-то не такие?
– Не продаётся! – буркнул продавец.
– Да что за балаган?! – сорвался Савушкин. – Вам принесли гитару на продажу, а вы свои условия ставите!
– Витя, держи себя в руках! – сказал Потапов. – Сейчас разберёмся! Кто владелец этой вещи? Как с ним связаться?
Однако, к удивлению приятелей, на этот раз продавец не заупрямился.
– А вот это с радостью, – ответил он и, набрав номер, передал телефон Потапову.
– Да, хотим вашу гитару купить! – отрывисто говорил в аппарат Потапов. – Не продаёт! Через сколько? Хорошо, подождём. Сейчас приедет, – кивнул он Савушкину, и незадачливые покупатели остались ждать.
Через час в дверь вбежал взволнованный молодой человек легкомысленной наружности. Без слов он схватил свою гитару и с силой прижал её к груди.
– Вы покупатели? – уставился он на запревших Савушкина и Потапова. – Так почему вы хотите купить мою гитару?
– Так это же «Гаррисон AH-11!» – поднимаясь навстречу, заговорил Савушкин, решив, что владелец хочет увериться, что передаёт инструмент в надёжные руки.
Савушкин пустился в горячие объяснения и рассказал о характерной форме гитары, её особом звучании, и что именно эту модель любил легендарный Билли Риффнер. Закончил он заявлением, что для него стало бы большой честью владеть таким инструментом.
На глаза молодого человека навернулись слёзы.
"Он растроган, сделка в кармане!" – обрадовался Потапов, но не тут-то было.
– Спасибо, друзья! – владелец «Гаррисона» пожимал всем присутствующим руки. – Дали гитаре вторую жизнь! Я ведь новую хотел, а эта ободранной и позорной казалась! Но благодаря вам уже гордиться ей буду! – и выбежал из комиссионного магазина.
– Я же сказал, что магазин для продавцов, – пояснил торговец в ответ на изумлённые лица приятелей. – Сдают всякое, смотрят, как другие нахваливают их товар, и с радостью забирают обратно. Неплохие комиссионные, между прочим.
Савушкин и Потапов почувствовали себя обманутыми, плюнули и вышли на улицу. Но через неделю Потапов вернулся, и почему-то с женой.
1😁87❤12👍10
ТАЙНОПИСЬ
– Представьте сложную технологию, – начал инспектор, поигрывая чайной ложечкой. – Источник настолько изобретательно шифрует информацию, сплетённую из обыкновенных слов, что расшифровать её под силу далеко не каждому приёмнику. Парадокс в том, что чем сложнее передаваемый поток, тем изощрённее шифр. Отсюда и теснее круг тех, кто способен его понять.
– Я не инженер, а дорожный рабочий, – возразил Шуршин. – И никогда не занимался дешифровкой.
– Занимались, – уверил инспектор, – только ещё не знаете об этом.
Рано утром в квартиру Шуршина явился молодой инспектор с простоватым, даже немного наивным лицом и высоко посаженными бровями, точно он постоянно пребывал в состоянии изумления. Но Шуршин, крупный и небритый работяга в возрасте, превосходно знал, что внешность гостя обманчива. Он слышал, что для службы специально подбирают таких людей, чтобы им больше доверяли.
Инспектору, сидящему за старым столом среди спартанской обстановки, Шуршин предложил чай.
– Знаете, что я сейчас описал? – продолжал инспектор.
Шуршин хмуро качнул головой.
– Я описал литературу. Да, ту самую, известную со школьной парты литературу, – пояснил инспектор и вдруг спросил: – Вы же читаете Вороста?
– Олега Вороста? – удивился Шуршин и усмехнулся. – Не думал, что о нём вообще кому-то известно, кроме меня.
– Вы десятый, – инспектор сделал глоток, – и последний его читатель.
Шуршин долго и молчаливо рассматривал гостя, а затем, скрестив на груди руки, спросил:
– А что произошло с предыдущими девятью?
– Именно поэтому я здесь, – инспектор отложил ложечку.
За окном кружил тревожный декабрьский снег, налипая на подоконник, ветки и согнутый над дорогой уличный фонарь, светивший в предрассветной тьме нездоровым светом. Снаружи казалось уютнее, чем внутри.
– И что с ними стало? – повторил Шуршин.
– Они нашли счастье и пропали.
– Как это понимать?
– Так и понимайте, – пожал плечами инспектор. – Они что-то нашли в текстах Вороста. Разгадали какую-то загадку, которую он туда вписал.
– Нашли счастье? – недоверчиво переспросил Шуршин.
– Во всяком случае, так сообщила одна из его читательниц в прощальной записке, найденной в её опустевшей квартире, – задумчиво посматривая на пожелтевший потолок, ответил инспектор. – Скажите, что же такое насочинял Ворост?
– А не лучше ли с этим вопросом обратиться к специалистам? – предложил Шуршин.
– Текст непростой, многослойный, – возразил инспектор, – поэтому нашлось всего десять почитателей писателя. И вы один из тех, кого заинтересовали его произведения. Значит вы что-то в них поняли.
Шуршин встал и подошёл к окну, чтобы посмотреть на заметаемую улицу. Через щели в рамах сквозил колючий холод.
– Спросите лучше у автора, что он вкладывал в свои тексты.
– Автор – я, – гулко отозвался инспектор.
Шуршин резко обернулся.
– Да, не удивляйтесь, – подтвердил гость. – Ворост – мой псевдоним. Согласитесь, неудобно на службе использовать свою фамилию.
– И вы сами не знаете, что написали?
– Читатель – такой же соучастник литературного процесса, как и автор. Он тот самый приёмник, способный расшифровать даже неосознанные посылы писателя. В его воображении рождаются образы порой куда более яркие и чёткие, чем заложенные в изначальный текст. На оставленном автором намёке читатель выстраивает целый мир.
– И что вы хотите? Чтобы я помог найти пропавших?
– Я тоже хочу получить своё счастье, как и те девять, – после паузы признался инспектор. – И вам должно быть известно, как это сделать. Вы полюбили моё творчество и увидели в нём смысл, а это редкий навык – уметь расшифровывать.
– Мне пора на работу, – посмотрев на часы, сухо сообщил Шуршин.
– Но вы мне поможете?
– Сейчас не время и не место, – отрезал Шуршин. – Заходите вечером, и обо всём потолкуем.
Спустившись на этаж ниже, инспектор остановился. Внезапно ему на ум пришла неприятная мысль. Он взбежал обратно и нажал на звонок. Никто не ответил. Тогда он начал стучать, и дверь, поддавшись на удары, медленно отворилась. Инспектор шагнул внутрь. Обойдя все комнаты и вернувшись в прихожую, он в отчаянии опустился на пол и обхватил голову руками. Квартира была пуста.
– Представьте сложную технологию, – начал инспектор, поигрывая чайной ложечкой. – Источник настолько изобретательно шифрует информацию, сплетённую из обыкновенных слов, что расшифровать её под силу далеко не каждому приёмнику. Парадокс в том, что чем сложнее передаваемый поток, тем изощрённее шифр. Отсюда и теснее круг тех, кто способен его понять.
– Я не инженер, а дорожный рабочий, – возразил Шуршин. – И никогда не занимался дешифровкой.
– Занимались, – уверил инспектор, – только ещё не знаете об этом.
Рано утром в квартиру Шуршина явился молодой инспектор с простоватым, даже немного наивным лицом и высоко посаженными бровями, точно он постоянно пребывал в состоянии изумления. Но Шуршин, крупный и небритый работяга в возрасте, превосходно знал, что внешность гостя обманчива. Он слышал, что для службы специально подбирают таких людей, чтобы им больше доверяли.
Инспектору, сидящему за старым столом среди спартанской обстановки, Шуршин предложил чай.
– Знаете, что я сейчас описал? – продолжал инспектор.
Шуршин хмуро качнул головой.
– Я описал литературу. Да, ту самую, известную со школьной парты литературу, – пояснил инспектор и вдруг спросил: – Вы же читаете Вороста?
– Олега Вороста? – удивился Шуршин и усмехнулся. – Не думал, что о нём вообще кому-то известно, кроме меня.
– Вы десятый, – инспектор сделал глоток, – и последний его читатель.
Шуршин долго и молчаливо рассматривал гостя, а затем, скрестив на груди руки, спросил:
– А что произошло с предыдущими девятью?
– Именно поэтому я здесь, – инспектор отложил ложечку.
За окном кружил тревожный декабрьский снег, налипая на подоконник, ветки и согнутый над дорогой уличный фонарь, светивший в предрассветной тьме нездоровым светом. Снаружи казалось уютнее, чем внутри.
– И что с ними стало? – повторил Шуршин.
– Они нашли счастье и пропали.
– Как это понимать?
– Так и понимайте, – пожал плечами инспектор. – Они что-то нашли в текстах Вороста. Разгадали какую-то загадку, которую он туда вписал.
– Нашли счастье? – недоверчиво переспросил Шуршин.
– Во всяком случае, так сообщила одна из его читательниц в прощальной записке, найденной в её опустевшей квартире, – задумчиво посматривая на пожелтевший потолок, ответил инспектор. – Скажите, что же такое насочинял Ворост?
– А не лучше ли с этим вопросом обратиться к специалистам? – предложил Шуршин.
– Текст непростой, многослойный, – возразил инспектор, – поэтому нашлось всего десять почитателей писателя. И вы один из тех, кого заинтересовали его произведения. Значит вы что-то в них поняли.
Шуршин встал и подошёл к окну, чтобы посмотреть на заметаемую улицу. Через щели в рамах сквозил колючий холод.
– Спросите лучше у автора, что он вкладывал в свои тексты.
– Автор – я, – гулко отозвался инспектор.
Шуршин резко обернулся.
– Да, не удивляйтесь, – подтвердил гость. – Ворост – мой псевдоним. Согласитесь, неудобно на службе использовать свою фамилию.
– И вы сами не знаете, что написали?
– Читатель – такой же соучастник литературного процесса, как и автор. Он тот самый приёмник, способный расшифровать даже неосознанные посылы писателя. В его воображении рождаются образы порой куда более яркие и чёткие, чем заложенные в изначальный текст. На оставленном автором намёке читатель выстраивает целый мир.
– И что вы хотите? Чтобы я помог найти пропавших?
– Я тоже хочу получить своё счастье, как и те девять, – после паузы признался инспектор. – И вам должно быть известно, как это сделать. Вы полюбили моё творчество и увидели в нём смысл, а это редкий навык – уметь расшифровывать.
– Мне пора на работу, – посмотрев на часы, сухо сообщил Шуршин.
– Но вы мне поможете?
– Сейчас не время и не место, – отрезал Шуршин. – Заходите вечером, и обо всём потолкуем.
Спустившись на этаж ниже, инспектор остановился. Внезапно ему на ум пришла неприятная мысль. Он взбежал обратно и нажал на звонок. Никто не ответил. Тогда он начал стучать, и дверь, поддавшись на удары, медленно отворилась. Инспектор шагнул внутрь. Обойдя все комнаты и вернувшись в прихожую, он в отчаянии опустился на пол и обхватил голову руками. Квартира была пуста.
👍49🔥25🤔14❤2😁2
БРЕТЁР
– Говорят, что вы искусно владеете шпагой, равно как и пистолетом, и не проиграли ни одной дуэли. Это правда?
– Если я жив и сейчас сижу перед вами, вряд ли здесь может быть ошибка.
– Тогда прошу, научите меня вашему ремеслу.
В усадьбе, окружённой запущенным садом, в гостиной дома сидели двое. Окно было распахнуто, и в комнату проникал аромат надвигающейся грозы. Хозяин, средних лет мужчина скромного телосложения, с серо-голубыми глазами и длинным орлиным носом улыбнулся в ответ с досадой:
– Вы ошиблись, юноша, я не обучаю обращению с оружием.
– Помилуйте, – с жаром возразил гость – безусый молодой человек со здоровым румянцем, бойким взглядом и каштановыми непослушными вихрами. – Возможно, вы не учитель, но вы тот самый знаменитый бретёр, который объездил всю Европу и вызывал на поединок всякого, кто не соблюдал законы чести! И всегда убивали подлеца. Откройте секрет искусства вызова на дуэль и победы в ней.
Бретёр встал и, заложив руки за спину, подошёл к окну, устремив взгляд в сад.
– Я хорошо оплачу ваш труд, – добавил молодой человек.
– Вы вновь ошиблись, дорогой друг, – не оборачиваясь сказал хозяин. – Поверьте, нет в мире человека добрее меня.
– Разве, – с недоверием усмехнулся юноша. – Не хотите ли вы сказать, что и комнаты трофеев не существует, где по слухам, вы собираете вещи убитых противников?
– Желаете на неё взглянуть? Что ж, извольте, – пожал плечами бретёр и повёл молодого человека по длинной анфиладе, ведущей к большой комнате без окон.
Её стены были увешаны шпагами, саблями и пистолетами. На полках лежали медальоны, часы, перчатки, очевидно, принадлежавшие разным людям. В центре комнаты стоял стол, усыпанный конвертами и бумагами, покрытыми бурыми пятнами. Юноша застыл на пороге.
– Потрясающе, – прошептал он и подбежал к одной из шпаг, украшенной драгоценными камнями: – А это чья, кого вы убили?
– Мне горько это вспоминать, – мрачно сказал бретёр. – Это было в Париже. Пустяковый повод. Он протиснулся в дверь вперёд меня. Я говорил ему, брат, забудем неловкость, прекратим ссору, я не держу на тебя зла. Мы ещё можем стать друзьями. Но чем больше я успокаивал его, проявляя любовь и сострадание, тем сильнее набухали вены на его висках и краснели глаза… Что ж… Мне пришлось его заколоть.
Юноша с недоверием посмотрел на бретёра, а тот печально вздохнул и добавил:
– Как свинью…
– Хорошо, а это чья? – подойдя к другому трофею, спросил молодой человек, указывая на шляпу с дырой.
– Мне горько это вспоминать, – вновь отозвался бретёр. – Это случилось в Вене. Пустяковый повод. Он покусился на мою лошадь. Я уверял, что не держу на него зла. Видя его плачевное положение, я даже благородно предложил ему денег. Но чем больше я проявлял к несчастному доброту и человеколюбие, тем злее становился его взгляд и крепче сжимались кулаки. Пришлось его застрелить.
– Как свинью? – уточнил юноша.
Бретёр виновато развёл руками.
– А это чьи? – юноша указал на карманные часы с трещиной на стекле.
– Мне горько это вспоминать, – повторил бретёр. – Это произошло в Лондоне. Пустяковый повод. Он толкнул меня на балу. Я сказал, брат, не стоит затевать из-за мелочи ссору, забудем это ради гармонии и мира. Но чем больше я демонстрировал своё братолюбие, тем жарче закипала в нём дьявольская ненависть. В конце концов, я вышел на поединок и… – Бретёр вздохнул. – Как свинью…
– А знаете что, милостивый государь, – вдруг обернулся юноша к хозяину дома и глаза его вспыхнули. – Я понял! Вы и правда не бретёр! Вы – трус и телёнок! Мне стыдно, что я пришёл просить вас стать моим учителем. Вы недостойно носите звание лучшего дуэлянта!
– Юный друг, прошу тебя, – мягко перебил гостя бретёр, – не надо начинать ссору.
– Вы… Вы…– юноша задыхался от злобы. – Заячья душа, вы позорите искусство дуэли…
– Мы ещё можем стать друзьями…
– Вы запятнали свою честь! А теперь и мою!
– Ради будущего согласия и общего блага…– задушевно продолжал бретёр.
– Дуэль! Я вызываю тебя, сукиного сына, на дуэль! – кричал юноша.
Бретёр вздохнул, посмотрел на стену, словно выискивая на ней пустое место и ответил:
– Мне будет горько это вспоминать…
01.10.24
– Говорят, что вы искусно владеете шпагой, равно как и пистолетом, и не проиграли ни одной дуэли. Это правда?
– Если я жив и сейчас сижу перед вами, вряд ли здесь может быть ошибка.
– Тогда прошу, научите меня вашему ремеслу.
В усадьбе, окружённой запущенным садом, в гостиной дома сидели двое. Окно было распахнуто, и в комнату проникал аромат надвигающейся грозы. Хозяин, средних лет мужчина скромного телосложения, с серо-голубыми глазами и длинным орлиным носом улыбнулся в ответ с досадой:
– Вы ошиблись, юноша, я не обучаю обращению с оружием.
– Помилуйте, – с жаром возразил гость – безусый молодой человек со здоровым румянцем, бойким взглядом и каштановыми непослушными вихрами. – Возможно, вы не учитель, но вы тот самый знаменитый бретёр, который объездил всю Европу и вызывал на поединок всякого, кто не соблюдал законы чести! И всегда убивали подлеца. Откройте секрет искусства вызова на дуэль и победы в ней.
Бретёр встал и, заложив руки за спину, подошёл к окну, устремив взгляд в сад.
– Я хорошо оплачу ваш труд, – добавил молодой человек.
– Вы вновь ошиблись, дорогой друг, – не оборачиваясь сказал хозяин. – Поверьте, нет в мире человека добрее меня.
– Разве, – с недоверием усмехнулся юноша. – Не хотите ли вы сказать, что и комнаты трофеев не существует, где по слухам, вы собираете вещи убитых противников?
– Желаете на неё взглянуть? Что ж, извольте, – пожал плечами бретёр и повёл молодого человека по длинной анфиладе, ведущей к большой комнате без окон.
Её стены были увешаны шпагами, саблями и пистолетами. На полках лежали медальоны, часы, перчатки, очевидно, принадлежавшие разным людям. В центре комнаты стоял стол, усыпанный конвертами и бумагами, покрытыми бурыми пятнами. Юноша застыл на пороге.
– Потрясающе, – прошептал он и подбежал к одной из шпаг, украшенной драгоценными камнями: – А это чья, кого вы убили?
– Мне горько это вспоминать, – мрачно сказал бретёр. – Это было в Париже. Пустяковый повод. Он протиснулся в дверь вперёд меня. Я говорил ему, брат, забудем неловкость, прекратим ссору, я не держу на тебя зла. Мы ещё можем стать друзьями. Но чем больше я успокаивал его, проявляя любовь и сострадание, тем сильнее набухали вены на его висках и краснели глаза… Что ж… Мне пришлось его заколоть.
Юноша с недоверием посмотрел на бретёра, а тот печально вздохнул и добавил:
– Как свинью…
– Хорошо, а это чья? – подойдя к другому трофею, спросил молодой человек, указывая на шляпу с дырой.
– Мне горько это вспоминать, – вновь отозвался бретёр. – Это случилось в Вене. Пустяковый повод. Он покусился на мою лошадь. Я уверял, что не держу на него зла. Видя его плачевное положение, я даже благородно предложил ему денег. Но чем больше я проявлял к несчастному доброту и человеколюбие, тем злее становился его взгляд и крепче сжимались кулаки. Пришлось его застрелить.
– Как свинью? – уточнил юноша.
Бретёр виновато развёл руками.
– А это чьи? – юноша указал на карманные часы с трещиной на стекле.
– Мне горько это вспоминать, – повторил бретёр. – Это произошло в Лондоне. Пустяковый повод. Он толкнул меня на балу. Я сказал, брат, не стоит затевать из-за мелочи ссору, забудем это ради гармонии и мира. Но чем больше я демонстрировал своё братолюбие, тем жарче закипала в нём дьявольская ненависть. В конце концов, я вышел на поединок и… – Бретёр вздохнул. – Как свинью…
– А знаете что, милостивый государь, – вдруг обернулся юноша к хозяину дома и глаза его вспыхнули. – Я понял! Вы и правда не бретёр! Вы – трус и телёнок! Мне стыдно, что я пришёл просить вас стать моим учителем. Вы недостойно носите звание лучшего дуэлянта!
– Юный друг, прошу тебя, – мягко перебил гостя бретёр, – не надо начинать ссору.
– Вы… Вы…– юноша задыхался от злобы. – Заячья душа, вы позорите искусство дуэли…
– Мы ещё можем стать друзьями…
– Вы запятнали свою честь! А теперь и мою!
– Ради будущего согласия и общего блага…– задушевно продолжал бретёр.
– Дуэль! Я вызываю тебя, сукиного сына, на дуэль! – кричал юноша.
Бретёр вздохнул, посмотрел на стену, словно выискивая на ней пустое место и ответил:
– Мне будет горько это вспоминать…
01.10.24
2🔥73👍23😁15🤔3❤1
НЕМЕЦКОЕ СЧАСТЬЕ
– Нет ничего более объединяющего, чем общее время! – говорил нам с лёгким акцентом Вильгельм Кнопф, и в его тоне по обыкновенную звучали наставнические нотки.
Этот немец приехал в Россию лет пять назад по торговым делам и обосновался в нашем провинциальном городке. Новая жизнь пришлась ему по душе, но держался он особняком и с исключительной гордостью. К месту и не к месту он поучал нас и с высоты своего мнимого европейского образования подчёркивал, что Россия – это одно, а Европа, и в особенности Германия, – нечто совсем другое.
– Я заметил, что у русских есть обычай смотреть по телевизору перед Новым Годом старые комедии, — продолжал Кнопф. — И не мог понять, зачем это делать, если можно включить любой из этих фильмов в другое удобное время? К чему эта обязательность – именно тридцать первого декабря и именно по телевизору? Но я закончил Зильбархштрубский университет и нашёл отгадку. Главное – не кто ты и где ты. Главное, что в означенную минуту ты делаешь то же, что и миллионы твоих соотечественников – вместе со всеми смотришь на экран телевизора и улыбаешься.
Мы удивлялись наблюдательности Кнопфа и соглашались с ним, однако был у него характерный пункт, не позволявший ему полностью влиться в наше общество.
– Именно поэтому, – Кнопф поднимал вверх указательный палец, – я никогда не буду праздновать вместе с русскими наступление Нового года! Как благонадёжный гражданин Германии, чьё государство переживает период напряжения в отношениях с вашей страной, я обязан проявлять высшую степень лояльности. Дабы исключить любую тень подозрений в симпатиях к России, я буду отмечать наступление года исключительно по берлинскому времени. Это вопрос гражданской дисциплины, о чём я известил консульство.
Принципиальный патриотизм Кнопфа доходил до того, что, когда под бой курантов мы весело звенели бокалами, он демонстративно сидел в угрюмом молчании и ковырял оливье вилкой. Своей болезненной жене и неказистым ребятишкам он тоже строго-настрого запрещал радоваться. Зато его упрямство давало нам повод для второго, куда более ироничного тоста, когда спустя два часа Новый Год наступал по берлинскому времени.
На Кнопфа мы не обижались и даже сочувствовали его непростому положению. В конце концов, торговать с Россией – одно. Но разделить с ней миг праздничного торжества – совсем другое. По современным западным меркам даже одна вилка съеденного оливье могла быть расценена чуть ли не как акт государственной измены.
Но однажды с Кнопфом случилась неприятность. В тот год мы, поддавшись ребячеству, пригласили на праздник Деда Мороза. Нашли актёра, и он, как и полагается, обошёл всех гостей, вручая подарки с пожеланиями счастья. Когда очередь дошла до Кнопфа, забившегося в угол, Дед Мороз поинтересовался:
– А что же этот добрый господин не подходит за своим подарком?
– Не время, – выставив острый подбородок, отрезал тот.
– Эге, братец! Как это не время? Пока ты будешь ждать, я всё новогоднее счастье уже раздам и тебе ничего не достанется.
– У меня есть своё, немецкое счастье! – объявил Кнопф.
Пожав плечами, Дед Мороз ушёл, и история позабылась. Но только не немцем. В один из жарких июльских дней Кнопф ворвался в Дом культуры, разыскал актёра, выступавшего в роли Деда Мороза, и настойчиво потребовал вручить не доданное ему счастье. Оказалось, с той поры дела его пошли прахом, дети болели, а жена задумала сбежать обратно в Германию.
– Чудак-человек, – усмехнулся актёр. – Я не волшебник. Это всё шутка, игра.
Кнопф возражал, что русские никогда не шутят, и ему, немцу, об этом очень хорошо известно.
– Нет никакого счастья! Ни немецкого, ни русского! Просто так принято на Новый год – обниматься и желать счастья!
Обидевшись, Кнопф решил, что в словах актёра скрыт подвох, и теперь нужно лишь педантично, по-немецки, выполнять данное указание. На следующем празднике после каждого тоста он уже лез ко всем с объятиями и поцелуями. Неизвестно, обрёл ли он после традиционных для России церемоний своё немецкое счастье, но, что поразило всех нас, выглядеть он стал и впрямь почему-то счастливее.
– Нет ничего более объединяющего, чем общее время! – говорил нам с лёгким акцентом Вильгельм Кнопф, и в его тоне по обыкновенную звучали наставнические нотки.
Этот немец приехал в Россию лет пять назад по торговым делам и обосновался в нашем провинциальном городке. Новая жизнь пришлась ему по душе, но держался он особняком и с исключительной гордостью. К месту и не к месту он поучал нас и с высоты своего мнимого европейского образования подчёркивал, что Россия – это одно, а Европа, и в особенности Германия, – нечто совсем другое.
– Я заметил, что у русских есть обычай смотреть по телевизору перед Новым Годом старые комедии, — продолжал Кнопф. — И не мог понять, зачем это делать, если можно включить любой из этих фильмов в другое удобное время? К чему эта обязательность – именно тридцать первого декабря и именно по телевизору? Но я закончил Зильбархштрубский университет и нашёл отгадку. Главное – не кто ты и где ты. Главное, что в означенную минуту ты делаешь то же, что и миллионы твоих соотечественников – вместе со всеми смотришь на экран телевизора и улыбаешься.
Мы удивлялись наблюдательности Кнопфа и соглашались с ним, однако был у него характерный пункт, не позволявший ему полностью влиться в наше общество.
– Именно поэтому, – Кнопф поднимал вверх указательный палец, – я никогда не буду праздновать вместе с русскими наступление Нового года! Как благонадёжный гражданин Германии, чьё государство переживает период напряжения в отношениях с вашей страной, я обязан проявлять высшую степень лояльности. Дабы исключить любую тень подозрений в симпатиях к России, я буду отмечать наступление года исключительно по берлинскому времени. Это вопрос гражданской дисциплины, о чём я известил консульство.
Принципиальный патриотизм Кнопфа доходил до того, что, когда под бой курантов мы весело звенели бокалами, он демонстративно сидел в угрюмом молчании и ковырял оливье вилкой. Своей болезненной жене и неказистым ребятишкам он тоже строго-настрого запрещал радоваться. Зато его упрямство давало нам повод для второго, куда более ироничного тоста, когда спустя два часа Новый Год наступал по берлинскому времени.
На Кнопфа мы не обижались и даже сочувствовали его непростому положению. В конце концов, торговать с Россией – одно. Но разделить с ней миг праздничного торжества – совсем другое. По современным западным меркам даже одна вилка съеденного оливье могла быть расценена чуть ли не как акт государственной измены.
Но однажды с Кнопфом случилась неприятность. В тот год мы, поддавшись ребячеству, пригласили на праздник Деда Мороза. Нашли актёра, и он, как и полагается, обошёл всех гостей, вручая подарки с пожеланиями счастья. Когда очередь дошла до Кнопфа, забившегося в угол, Дед Мороз поинтересовался:
– А что же этот добрый господин не подходит за своим подарком?
– Не время, – выставив острый подбородок, отрезал тот.
– Эге, братец! Как это не время? Пока ты будешь ждать, я всё новогоднее счастье уже раздам и тебе ничего не достанется.
– У меня есть своё, немецкое счастье! – объявил Кнопф.
Пожав плечами, Дед Мороз ушёл, и история позабылась. Но только не немцем. В один из жарких июльских дней Кнопф ворвался в Дом культуры, разыскал актёра, выступавшего в роли Деда Мороза, и настойчиво потребовал вручить не доданное ему счастье. Оказалось, с той поры дела его пошли прахом, дети болели, а жена задумала сбежать обратно в Германию.
– Чудак-человек, – усмехнулся актёр. – Я не волшебник. Это всё шутка, игра.
Кнопф возражал, что русские никогда не шутят, и ему, немцу, об этом очень хорошо известно.
– Нет никакого счастья! Ни немецкого, ни русского! Просто так принято на Новый год – обниматься и желать счастья!
Обидевшись, Кнопф решил, что в словах актёра скрыт подвох, и теперь нужно лишь педантично, по-немецки, выполнять данное указание. На следующем празднике после каждого тоста он уже лез ко всем с объятиями и поцелуями. Неизвестно, обрёл ли он после традиционных для России церемоний своё немецкое счастье, но, что поразило всех нас, выглядеть он стал и впрямь почему-то счастливее.
❤41👍39🔥19😁11
Дорогие друзья!
Часы отсчитывают последние часы уходящего года. Где-то 2026-й уже наступил, а до нас вот-вот дойдёт его очередь в нашей большой стране.
Хочу поблагодарить тех, кто провёл этот год с моим телеграм-каналом: читал, делился миниатюрами, оставлял комментарии или даже помогал финансово. Ваше участие – это фундамент, на котором держится весь проект. Спасибо вам за это!
В качестве итога года хочу вспомнить миниатюру, ставшую самой популярной, вот она.
В наступающем году, который, несомненно, будет периодом перемен, хочется пожелать всем нам смелости и душевного спокойствия. И, разумеется, Победы! Но первым делом, начиная год, следует хорошенько отдохнуть на зимних каникулах. Не слушайте шарлатанов-экспертов, которые пугают последствиями выхода на улицу или лишней вилкой оливье. Помните: отдых – это не противник труда, а его важнейшая часть.
Я же, в свою очередь, надеюсь вскоре наконец порадовать вас серьёзной фантастической повестью в сборнике рассказов. Работа над ним давалась непросто. Возможны и другие яркие проекты. Поживём – увидим.
Следующая миниатюра планируется на вторник.
С Новым 2026 годом! Пусть он будет светлым, добрым и беззаботным, как все годы кота Тюбика!
Часы отсчитывают последние часы уходящего года. Где-то 2026-й уже наступил, а до нас вот-вот дойдёт его очередь в нашей большой стране.
Хочу поблагодарить тех, кто провёл этот год с моим телеграм-каналом: читал, делился миниатюрами, оставлял комментарии или даже помогал финансово. Ваше участие – это фундамент, на котором держится весь проект. Спасибо вам за это!
В качестве итога года хочу вспомнить миниатюру, ставшую самой популярной, вот она.
В наступающем году, который, несомненно, будет периодом перемен, хочется пожелать всем нам смелости и душевного спокойствия. И, разумеется, Победы! Но первым делом, начиная год, следует хорошенько отдохнуть на зимних каникулах. Не слушайте шарлатанов-экспертов, которые пугают последствиями выхода на улицу или лишней вилкой оливье. Помните: отдых – это не противник труда, а его важнейшая часть.
Я же, в свою очередь, надеюсь вскоре наконец порадовать вас серьёзной фантастической повестью в сборнике рассказов. Работа над ним давалась непросто. Возможны и другие яркие проекты. Поживём – увидим.
Следующая миниатюра планируется на вторник.
С Новым 2026 годом! Пусть он будет светлым, добрым и беззаботным, как все годы кота Тюбика!
❤88🔥31👍16
ПОПУТЧИК
Ивана Кондратьевича Ветровкина, сухопарого мужчину с седыми бакенбардами и безоправными очками на утином носу, я видел много раз. Он мой неизменный попутчик в поездках по служебным делам из одного города в другой. Он может быть и вашим попутчиком, если возьмёте билет и сядете в поезд, курсирующий между Олябьевым и Вездольским лугом. Ветровкин – завсегдатай на этой скучной равнине, где станции, как сёстры-близнецы, поражают своим однообразием.
Впервые я встретил его года три назад в плацкартном вагоне. Тогда он ещё не выглядел столь беспокойным, хотя в его манерах и обрывчатых фразах уже прослеживалась гражданская неуверенность.
– За счастьем еду! – торжественно сообщил он мне, снимая новенькое кашемировое пальто и поправляя шёлковый галстук.
– Куда же? – спросил я.
– На Восток, – значительно ответил он. – Там вся сила, ум и богатство истории. Стыдно, знаете ли, жить в эдаком болоте, – Ветровкин указал в окно, за которым виднелись лохматые кочки и неуютный промозглый пейзаж, – когда на другой стороне света люди испытывают гордость за себя и государство, не позволяя насмехаться над собой и обеспечивая достойную жизнь.
Я понимающе кивнул и вновь уткнулся в книгу. Таких попутчиков я видел немало, а так как сам поездил по миру, чужие фантазии давно не представляли для меня интереса.
– За нашу страну стыдно, – не унимался Ветровкин, и его голос слезливо задрожал. – Не будь я любящий её сын – в отличие от большинства, заметьте, – может и не реагировал бы так остро. Но, верите, уснуть ночами не могу. Всё думаю, думаю: почему же мы так слабы и неказисты? Всё вроде есть, а весь мир над нами потешается.
– Кто же потешается? – поинтересовался я.
Ветровкин радостно оживился, точно ждал момента открыть истину.
– Да вот же, читайте! – и подсунул мне телефон с новостями. – На Востоке такого не потерпели.
Я вежливо отклонил телефон, сославшись на усталость, а через станцию вышел.
Но каково же было моё удивление, когда спустя месяц, возвращаясь обратно той же дорогой, в вагоне я вновь встретил Ветровкина.
– Позвольте, – обратился я к нему с удивлением, – в прошлый раз, когда мы виделись, вы ехали на Восток, а теперь едете обратно?
– А, – зло махнул рукой небритый и осунувшийся Ветровкин. – К чёрту этот Восток! Запад – вот где сила, ум и богатство истории. Хорошо, что не доехал и успел перескочить на обратный поезд, а то бы опять промахнулся, как с нашей страной, и в лужу сел. Знаете, ведь никакой разницы между нами, оказывается, нет. А Запад! О, вы слышали, что там происходит, как он ведёт свои дела? Не чета нам с Востоком.
На этот раз попутчик пробудил моё любопытство, и я поинтересовался:
– Откуда вы так осведомлены обо всём на свете?
– А вот откуда! – Ветровкин с намёком продемонстрировал засаленный телефон с треснувшим экраном. – Новости читать надо и аналитику! Восток только внешне благополучен, подноготная же его черна и позорна. С ним никто в мире серьёзно не считается. Запад – реально уважаемый субъект. Технологии, комфорт, почтение...
Я неопределённо кивнул, а Ветровкин вдруг спросил:
– А вам разве стыдно не бывает?
– Я, знаете, новостей почти не читаю, – ответил я уклончиво. – Если только по работе.
Ветровкин скривил гримасу, а я вскоре сошёл с поезда. В третий раз мы встретились через полгода. От былого лоска в Ветровкине не осталось и следа. Он даже постарел за это время.
– Вы?! – изумился я. – Всё на Запад едете и никак не доедете? Вас что-то задержало?
– Я уже раз десять туда-обратно пересаживаюсь! – огрызнулся Ветровкин. – Все деньги прокатал. Даже часы продал, – тут он наклонился и зашептал, вращая дикими глазами: – Понимаете, на Западе сила, но на Востоке теперь тоже сила. Технологии и там, и там летят ввысь. Только рвану на Запад – бац, а Восток уже впереди. Поеду на Восток, а в новостях сообщают, как Запад обошёл Восток на повороте... Замотался совсем!
Я посочувствовал Ветровкину и предупредил, что скоро на этой линии запускают новый скоростной поезд, над которым я работал, и тогда метаться между Востоком и Западом станет непросто. Услышав эту новость, Ветровкин почему-то расстроился.
Ивана Кондратьевича Ветровкина, сухопарого мужчину с седыми бакенбардами и безоправными очками на утином носу, я видел много раз. Он мой неизменный попутчик в поездках по служебным делам из одного города в другой. Он может быть и вашим попутчиком, если возьмёте билет и сядете в поезд, курсирующий между Олябьевым и Вездольским лугом. Ветровкин – завсегдатай на этой скучной равнине, где станции, как сёстры-близнецы, поражают своим однообразием.
Впервые я встретил его года три назад в плацкартном вагоне. Тогда он ещё не выглядел столь беспокойным, хотя в его манерах и обрывчатых фразах уже прослеживалась гражданская неуверенность.
– За счастьем еду! – торжественно сообщил он мне, снимая новенькое кашемировое пальто и поправляя шёлковый галстук.
– Куда же? – спросил я.
– На Восток, – значительно ответил он. – Там вся сила, ум и богатство истории. Стыдно, знаете ли, жить в эдаком болоте, – Ветровкин указал в окно, за которым виднелись лохматые кочки и неуютный промозглый пейзаж, – когда на другой стороне света люди испытывают гордость за себя и государство, не позволяя насмехаться над собой и обеспечивая достойную жизнь.
Я понимающе кивнул и вновь уткнулся в книгу. Таких попутчиков я видел немало, а так как сам поездил по миру, чужие фантазии давно не представляли для меня интереса.
– За нашу страну стыдно, – не унимался Ветровкин, и его голос слезливо задрожал. – Не будь я любящий её сын – в отличие от большинства, заметьте, – может и не реагировал бы так остро. Но, верите, уснуть ночами не могу. Всё думаю, думаю: почему же мы так слабы и неказисты? Всё вроде есть, а весь мир над нами потешается.
– Кто же потешается? – поинтересовался я.
Ветровкин радостно оживился, точно ждал момента открыть истину.
– Да вот же, читайте! – и подсунул мне телефон с новостями. – На Востоке такого не потерпели.
Я вежливо отклонил телефон, сославшись на усталость, а через станцию вышел.
Но каково же было моё удивление, когда спустя месяц, возвращаясь обратно той же дорогой, в вагоне я вновь встретил Ветровкина.
– Позвольте, – обратился я к нему с удивлением, – в прошлый раз, когда мы виделись, вы ехали на Восток, а теперь едете обратно?
– А, – зло махнул рукой небритый и осунувшийся Ветровкин. – К чёрту этот Восток! Запад – вот где сила, ум и богатство истории. Хорошо, что не доехал и успел перескочить на обратный поезд, а то бы опять промахнулся, как с нашей страной, и в лужу сел. Знаете, ведь никакой разницы между нами, оказывается, нет. А Запад! О, вы слышали, что там происходит, как он ведёт свои дела? Не чета нам с Востоком.
На этот раз попутчик пробудил моё любопытство, и я поинтересовался:
– Откуда вы так осведомлены обо всём на свете?
– А вот откуда! – Ветровкин с намёком продемонстрировал засаленный телефон с треснувшим экраном. – Новости читать надо и аналитику! Восток только внешне благополучен, подноготная же его черна и позорна. С ним никто в мире серьёзно не считается. Запад – реально уважаемый субъект. Технологии, комфорт, почтение...
Я неопределённо кивнул, а Ветровкин вдруг спросил:
– А вам разве стыдно не бывает?
– Я, знаете, новостей почти не читаю, – ответил я уклончиво. – Если только по работе.
Ветровкин скривил гримасу, а я вскоре сошёл с поезда. В третий раз мы встретились через полгода. От былого лоска в Ветровкине не осталось и следа. Он даже постарел за это время.
– Вы?! – изумился я. – Всё на Запад едете и никак не доедете? Вас что-то задержало?
– Я уже раз десять туда-обратно пересаживаюсь! – огрызнулся Ветровкин. – Все деньги прокатал. Даже часы продал, – тут он наклонился и зашептал, вращая дикими глазами: – Понимаете, на Западе сила, но на Востоке теперь тоже сила. Технологии и там, и там летят ввысь. Только рвану на Запад – бац, а Восток уже впереди. Поеду на Восток, а в новостях сообщают, как Запад обошёл Восток на повороте... Замотался совсем!
Я посочувствовал Ветровкину и предупредил, что скоро на этой линии запускают новый скоростной поезд, над которым я работал, и тогда метаться между Востоком и Западом станет непросто. Услышав эту новость, Ветровкин почему-то расстроился.
👍76🔥15😁15❤6
Праздничные каникулы на исходе, поэтому самое время порассуждать, а какой праздник был самым настоящим?
В метельную рождественскую ночь два приятеля спорят о том, где искать настоящий праздник — в шумном веселье или в тишине собственного дома, даже не подозревая, что ответ найдёт лишь один из них.
В метельную рождественскую ночь два приятеля спорят о том, где искать настоящий праздник — в шумном веселье или в тишине собственного дома, даже не подозревая, что ответ найдёт лишь один из них.
😁17❤5👍5🔥1
НАСТОЯЩИЙ ПРАЗДНИК
– Не люблю я Рождество!
– Почему?
– Да праздник какой-то ненастоящий. Вот Новый год – другое дело.
Хмельная пара плелась по тротуару, с трудом вытаскивая ноги из глубокого снега. Фонарный свет дрожал в ночной мгле, и Тимофеев, бородатый апологет Нового года, никак не мог взять в толк: рот у него не слушается от мороза или от выпитого.
– Праздник как праздник, – возражал низенький Горошкин в нелепой шапке. Каждый раз, оступаясь, он цеплялся за руку более крупного приятеля.
– Нет, что такое настоящий праздник?! – задался вопросом Тимофеев и тут же перевёл тему: – Слушай, а поедем в «Гавань»! Там, я знаю, до пяти утра сидят.
– Н-нет, не поеду! – устало замотал головой Горошкин.
– Ну, как скажешь, – обиделся Тимофеев и продолжил рассуждать: – Что такое настоящий праздник? Это прежде всего веселье. Хулиганство, если хочешь. Вот как мы сейчас: наелись, напились и напелись. А какая живая музыка была! Народ гудит, кричит. Лица горят, глаза блестят. Вот оно! А Рождество? Ты видел на Рождество что-то подобное?
– Не видел, – согласился Горошкин и, ухнув, повис на Тимофееве, потому что под снегом предательски прятался лёд.
– То-то и оно, – не унимался Тимофеев. – В Рождество принято делать блаженные физиономии и рассуждать о вечном, даже если ничего в этом не смыслишь. Уж лучше кутить, как в последний раз, так честнее.
– У меня жена Рождество очень любит, – вставил Горошкин, поднимая из снега разрядившийся телефон. – Ты верно подметил: много есть людей с блаженными, но злыми физиономиями. Она таких видела…
– А поедем в «Таёжный угол»? – перебил Тимофеев, останавливаясь в пятне фонаря перед перекрёстком. – Выпьем водки, согреемся, рульку съедим. Праздники же!
– Закрыто, – пробормотал Горошкин, глядя на чёрный экран телефона. – Домой пора.
– А я не согласен! – воскликнул Тимофеев, пытаясь удержать приятеля спором. – Нам говорят, что если хорошо вести себя при жизни, то после смерти нам будет радость. А какая радость нас ждёт? Петь псалмы, раскачиваясь на райских ветках? Нет уж, такой радости мне и задаром не надо. Скукота!
– Вызови мне такси, – попросил Горошкин.
Друзья неловко молчали в предвкушении прощания, топчась на перекрестке и ожидая автомобиль.
– А я завидую своей жене, – слова Горошкина заставили Тимофеева обернуться. – Ей никуда для праздника ехать не надо. И морозить нос, как мы, тоже. Знаешь, вот случаются мгновения, когда ты сидишь дома, задумаешься, что-то промелькнёт в сознании и ты вдруг понимаешь, что ты счастливый человек. Только очень редкие эти мгновения. Бывает?
– Не знаю, – буркнул Тимофеев.
– А у неё часто, и всё просто так получается. Только жалеет, что поделиться со мной этим ощущением не может, потому что тут секрет есть. Наверно, как со здоровьем. Самому всё устраивать надо.
Такси подъехало, но, прежде чем посадить друга, Тимофеев произнёс на прощанье:
– Как знаешь, а я поеду ещё погуляю.
Дверь хлопнула, и автомобиль покатил по вьюжным улицам, чтобы позже остановиться под одиноко горящим окном у дома Горошкина. А Тимофеев пошёл кутить дальше.
В найденном баре Тимофеев первым делом щедро угостил себя и вгляделся в раскрасневшиеся лица посетителей.
«Вот он, настоящий праздник!» – убеждал себя Тимофеев, слушая, как за окном и внутри зала гремели хлопушки и взрывались петарды. Со сцены кто-то нестройно, срываясь на визгливый фальцет, затянул песню. Тимофееву и это страшно понравилось. Шум стоял и в голове, и в ушах, и в заведении. Тимофеев поднимал рюмку за рюмкой, но праздник – тот самый, хулиганский и яростный – почему-то не приходил. Прекратив мучения и расплатившись, он вызвал такси.
«Это всё возраст!» – успокаивал он себя, пока автомобиль нескончаемо и издевательски долго вёз его до дома.
Он чувствовал себя уставшим, несвежим и пустым. Как назло, в подъезде Тимофеев столкнулся со своими соседями, которые неизвестно зачем в такую рань с детьми спешили на улицу. Стыдясь себя, он задержал дыхание и проскользнул мимо. Перед тем, как провалиться в тяжёлый сон, он вспомнил их живые лица и с тоской признал, что счастье, как и здоровье, даже на праздник подарить невозможно.
– Не люблю я Рождество!
– Почему?
– Да праздник какой-то ненастоящий. Вот Новый год – другое дело.
Хмельная пара плелась по тротуару, с трудом вытаскивая ноги из глубокого снега. Фонарный свет дрожал в ночной мгле, и Тимофеев, бородатый апологет Нового года, никак не мог взять в толк: рот у него не слушается от мороза или от выпитого.
– Праздник как праздник, – возражал низенький Горошкин в нелепой шапке. Каждый раз, оступаясь, он цеплялся за руку более крупного приятеля.
– Нет, что такое настоящий праздник?! – задался вопросом Тимофеев и тут же перевёл тему: – Слушай, а поедем в «Гавань»! Там, я знаю, до пяти утра сидят.
– Н-нет, не поеду! – устало замотал головой Горошкин.
– Ну, как скажешь, – обиделся Тимофеев и продолжил рассуждать: – Что такое настоящий праздник? Это прежде всего веселье. Хулиганство, если хочешь. Вот как мы сейчас: наелись, напились и напелись. А какая живая музыка была! Народ гудит, кричит. Лица горят, глаза блестят. Вот оно! А Рождество? Ты видел на Рождество что-то подобное?
– Не видел, – согласился Горошкин и, ухнув, повис на Тимофееве, потому что под снегом предательски прятался лёд.
– То-то и оно, – не унимался Тимофеев. – В Рождество принято делать блаженные физиономии и рассуждать о вечном, даже если ничего в этом не смыслишь. Уж лучше кутить, как в последний раз, так честнее.
– У меня жена Рождество очень любит, – вставил Горошкин, поднимая из снега разрядившийся телефон. – Ты верно подметил: много есть людей с блаженными, но злыми физиономиями. Она таких видела…
– А поедем в «Таёжный угол»? – перебил Тимофеев, останавливаясь в пятне фонаря перед перекрёстком. – Выпьем водки, согреемся, рульку съедим. Праздники же!
– Закрыто, – пробормотал Горошкин, глядя на чёрный экран телефона. – Домой пора.
– А я не согласен! – воскликнул Тимофеев, пытаясь удержать приятеля спором. – Нам говорят, что если хорошо вести себя при жизни, то после смерти нам будет радость. А какая радость нас ждёт? Петь псалмы, раскачиваясь на райских ветках? Нет уж, такой радости мне и задаром не надо. Скукота!
– Вызови мне такси, – попросил Горошкин.
Друзья неловко молчали в предвкушении прощания, топчась на перекрестке и ожидая автомобиль.
– А я завидую своей жене, – слова Горошкина заставили Тимофеева обернуться. – Ей никуда для праздника ехать не надо. И морозить нос, как мы, тоже. Знаешь, вот случаются мгновения, когда ты сидишь дома, задумаешься, что-то промелькнёт в сознании и ты вдруг понимаешь, что ты счастливый человек. Только очень редкие эти мгновения. Бывает?
– Не знаю, – буркнул Тимофеев.
– А у неё часто, и всё просто так получается. Только жалеет, что поделиться со мной этим ощущением не может, потому что тут секрет есть. Наверно, как со здоровьем. Самому всё устраивать надо.
Такси подъехало, но, прежде чем посадить друга, Тимофеев произнёс на прощанье:
– Как знаешь, а я поеду ещё погуляю.
Дверь хлопнула, и автомобиль покатил по вьюжным улицам, чтобы позже остановиться под одиноко горящим окном у дома Горошкина. А Тимофеев пошёл кутить дальше.
В найденном баре Тимофеев первым делом щедро угостил себя и вгляделся в раскрасневшиеся лица посетителей.
«Вот он, настоящий праздник!» – убеждал себя Тимофеев, слушая, как за окном и внутри зала гремели хлопушки и взрывались петарды. Со сцены кто-то нестройно, срываясь на визгливый фальцет, затянул песню. Тимофееву и это страшно понравилось. Шум стоял и в голове, и в ушах, и в заведении. Тимофеев поднимал рюмку за рюмкой, но праздник – тот самый, хулиганский и яростный – почему-то не приходил. Прекратив мучения и расплатившись, он вызвал такси.
«Это всё возраст!» – успокаивал он себя, пока автомобиль нескончаемо и издевательски долго вёз его до дома.
Он чувствовал себя уставшим, несвежим и пустым. Как назло, в подъезде Тимофеев столкнулся со своими соседями, которые неизвестно зачем в такую рань с детьми спешили на улицу. Стыдясь себя, он задержал дыхание и проскользнул мимо. Перед тем, как провалиться в тяжёлый сон, он вспомнил их живые лица и с тоской признал, что счастье, как и здоровье, даже на праздник подарить невозможно.
❤55🔥29👍17😢2
ПОЛЕЗНОЕ ЗАБЛУЖДЕНИЕ
Кирин плюхнулся на скамейку возле своего дяди. Дядя Антон кормил птиц. Его пальцы, некогда музыкантские, а теперь неверные и тяжёлые, с трудом выуживали из пакета семечки и бросали их на мостовую набережной, где шумела нетерпеливая стая.
– Ты хотел поговорить? – спросил Кирин, откидываясь на спинку скамейки.
– Поздравить, – после паузы ответил дядя. – Двадцать шесть лет – хороший возраст.
– День рождения был на той неделе, – иронично заметил Кирин и, ловко поймав зубами подкинутую сигарету, закурил.
– Я слушал твою последнюю песню, – сообщил дядя и неуклюже подкинул птицам семечек. – Мне понравилось.
Воцарилось молчание. Неприятный октябрьский ветер зашуршал высохшими листьями. Жизни дяди и племянника, такие похожие в целом – музыка, мечты и бунтарский дух, — расходились в существенном: для Антона это было пройденным и забытым прошлым, а для Кирина притягательным и жгучим настоящим.
– Знаешь, в твоём возрасте я тоже думал, что изменю мир, – наконец заговорил дядя и покосился на племянника. – Серьёзно. Что после моих песен люди исправятся, а небо и земля станут ближе.
– Возможно, ты был недалёк от истины, – безразлично согласился Кирин. – Я слушал. У тебя есть неплохие вещи, которые и сейчас звучат. Хотя слова уступают музыке. Уже тогда в тебе сидел математик.
– Но время, – продолжал дядя, – меняет многое. Сердца творцов остывают…
– О, прошу, не надо, – перебил Кирин. – Это твоё сердце остыло, а потом ты нацепил пиджак и засел за цифры, – он усмехнулся и стал рассматривать свои ногти. – И годы тут ни при чём. Я к двадцати шести годам сочинил и сыграл столько роскошного, что деды вроде тебя слушают и кивают. Откуда, скажи мне, я, ещё ничего не видевший, сумел проникнуть в самую суть душ поживших людей? Только дар, только талант свыше может такое объяснить. И он у меня есть. Ты об этом хотел поговорить?
– Я хочу, чтобы ты бросил своё дело.
Племянник пристально вгляделся в дядю.
– Ты шутишь?
– Нет, я совершенно серьёзно. Я хочу, чтобы ты бросил гитару, стихи, всё.
Кирин щелчком отстрелил окурок в урну и, сложив руки на груди, спросил:
– Это мама тебя подговорила?
– Нет, – сухо ответил дядя. – Что, если я скажу, что никакие твои мечты не сбудутся? От твоих песен мир не перевернётся, а жизнь продолжит идти своим чередом? Я понимаю, сейчас тебе в это сложно поверить, но ничего не изменится.
– Уже изменилось, дядя, уже! – возразил Кирин, но вдруг отвернулся, и его лицо накрыла тень сомнения.
Дядя высыпал на ладонь остатки семечек и бросил их птицам. Затем он достал из внутреннего кармана листок и протянул Кирину.
– Что это? – спросил тот, разворачивая.
– Пик творчества у музыкантов и поэтов наступает до 30, реже до 40 лет. На волне молодости. Ваша сила в неведении мира. Полезное заблуждение.
Кирин пробегал строчки с именами и датами, а дядя продолжал:
– Если бы вы знали о жизни столько, сколько знают состоявшиеся люди, то скорее превратились бы в хмурых лысых писателей, чем стали смельчаками-новаторами, вдохновлёнными эмоциями и поиском. Лермонтов, Пушкин, Есенин, Битлз, Меркьюри, Цой… Этот список можно продолжать бесконечно. Они написали лучшие свои творения до того, как столкнулись с реальностью. И ты знаешь, чем всё кончилось.
Последние слова дядя проговорил неторопливо и почти шёпотом. Птицы, оставшиеся без корма, застыли в растерянном молчании.
– Я нашёл его, – с гордостью сообщил дядя, откинувшись на спинку скамейки.
– Что? – переспросил Кирин, не отрывая взгляд от дат музыкантов-ровесников.
– Уравнение. Времени и таланта. Это было непросто, но материала в избытке. И знаешь, в чём трагедия? – тут дядя наклонился к Кирину. – У тебя есть талант.
Кирину стало не по себе. Он поднялся и от страха скомкал лист.
– Ты за этим меня звал?
– Я хочу тебя спасти.
Сердце Кирина забилось. Он осмотрелся, и взгляд его упал на растерянных птиц у его ног. Затем он в последний раз посмотрел на дядю и отшвырнул скомканный лист. Весело прикрикнув, Кирин рванул с места, взметнув за собой шумную, встревоженную стаю, оставляя дядю в одиночестве на ветреной набережной.
Кирин плюхнулся на скамейку возле своего дяди. Дядя Антон кормил птиц. Его пальцы, некогда музыкантские, а теперь неверные и тяжёлые, с трудом выуживали из пакета семечки и бросали их на мостовую набережной, где шумела нетерпеливая стая.
– Ты хотел поговорить? – спросил Кирин, откидываясь на спинку скамейки.
– Поздравить, – после паузы ответил дядя. – Двадцать шесть лет – хороший возраст.
– День рождения был на той неделе, – иронично заметил Кирин и, ловко поймав зубами подкинутую сигарету, закурил.
– Я слушал твою последнюю песню, – сообщил дядя и неуклюже подкинул птицам семечек. – Мне понравилось.
Воцарилось молчание. Неприятный октябрьский ветер зашуршал высохшими листьями. Жизни дяди и племянника, такие похожие в целом – музыка, мечты и бунтарский дух, — расходились в существенном: для Антона это было пройденным и забытым прошлым, а для Кирина притягательным и жгучим настоящим.
– Знаешь, в твоём возрасте я тоже думал, что изменю мир, – наконец заговорил дядя и покосился на племянника. – Серьёзно. Что после моих песен люди исправятся, а небо и земля станут ближе.
– Возможно, ты был недалёк от истины, – безразлично согласился Кирин. – Я слушал. У тебя есть неплохие вещи, которые и сейчас звучат. Хотя слова уступают музыке. Уже тогда в тебе сидел математик.
– Но время, – продолжал дядя, – меняет многое. Сердца творцов остывают…
– О, прошу, не надо, – перебил Кирин. – Это твоё сердце остыло, а потом ты нацепил пиджак и засел за цифры, – он усмехнулся и стал рассматривать свои ногти. – И годы тут ни при чём. Я к двадцати шести годам сочинил и сыграл столько роскошного, что деды вроде тебя слушают и кивают. Откуда, скажи мне, я, ещё ничего не видевший, сумел проникнуть в самую суть душ поживших людей? Только дар, только талант свыше может такое объяснить. И он у меня есть. Ты об этом хотел поговорить?
– Я хочу, чтобы ты бросил своё дело.
Племянник пристально вгляделся в дядю.
– Ты шутишь?
– Нет, я совершенно серьёзно. Я хочу, чтобы ты бросил гитару, стихи, всё.
Кирин щелчком отстрелил окурок в урну и, сложив руки на груди, спросил:
– Это мама тебя подговорила?
– Нет, – сухо ответил дядя. – Что, если я скажу, что никакие твои мечты не сбудутся? От твоих песен мир не перевернётся, а жизнь продолжит идти своим чередом? Я понимаю, сейчас тебе в это сложно поверить, но ничего не изменится.
– Уже изменилось, дядя, уже! – возразил Кирин, но вдруг отвернулся, и его лицо накрыла тень сомнения.
Дядя высыпал на ладонь остатки семечек и бросил их птицам. Затем он достал из внутреннего кармана листок и протянул Кирину.
– Что это? – спросил тот, разворачивая.
– Пик творчества у музыкантов и поэтов наступает до 30, реже до 40 лет. На волне молодости. Ваша сила в неведении мира. Полезное заблуждение.
Кирин пробегал строчки с именами и датами, а дядя продолжал:
– Если бы вы знали о жизни столько, сколько знают состоявшиеся люди, то скорее превратились бы в хмурых лысых писателей, чем стали смельчаками-новаторами, вдохновлёнными эмоциями и поиском. Лермонтов, Пушкин, Есенин, Битлз, Меркьюри, Цой… Этот список можно продолжать бесконечно. Они написали лучшие свои творения до того, как столкнулись с реальностью. И ты знаешь, чем всё кончилось.
Последние слова дядя проговорил неторопливо и почти шёпотом. Птицы, оставшиеся без корма, застыли в растерянном молчании.
– Я нашёл его, – с гордостью сообщил дядя, откинувшись на спинку скамейки.
– Что? – переспросил Кирин, не отрывая взгляд от дат музыкантов-ровесников.
– Уравнение. Времени и таланта. Это было непросто, но материала в избытке. И знаешь, в чём трагедия? – тут дядя наклонился к Кирину. – У тебя есть талант.
Кирину стало не по себе. Он поднялся и от страха скомкал лист.
– Ты за этим меня звал?
– Я хочу тебя спасти.
Сердце Кирина забилось. Он осмотрелся, и взгляд его упал на растерянных птиц у его ног. Затем он в последний раз посмотрел на дядю и отшвырнул скомканный лист. Весело прикрикнув, Кирин рванул с места, взметнув за собой шумную, встревоженную стаю, оставляя дядю в одиночестве на ветреной набережной.
👍52🔥24❤9🤔9
НЕЧИСТЫЙ В МИНИСТЕРСТВЕ ИСКУССТВ
– Говорю тебе, от Мохнахвостова пахнет серой! – шептал долговязый чиновник Сушков своему коллеге Горемыкину, пока тот в столовой с аппетитом жевал сочную сардельку, запивая её сладким чаем.
– За такие деньги и в нашем министерстве? – усмехнулся Горемыкин. – Подумай сам, на кой чёрту здесь служить? Вот если где пожирнее: промышленность или энергетика. Чёрт у нас тут только один – мой начальник. Я ему письмо три раза на подпись носил, а он…
Но Сушков не стал выслушивать роптаний коллеги, махнул рукой и отправился по служебному долгу. Однако сердце его было не на месте. Он твёрдо убедил себя, что чиновник из соседнего департамента Мохнахвостов, с которым он лишь однажды столкнулся в канцелярии – не кто иной, как самый настоящий чёрт. И подозрения эти имели под собой некую основу. Кроме запаха серы, который оставлял после себя Мохнахвостов, Сушков никогда не видел у него тени. Ещё Мохнахвостов носил странные ботинки необыкновенно большого размера и, очевидно, очень неудобные. Они всё время волочились и подворачивались, шаркая по полу, будто в них скрывались не ступни, а копыта. Но главным доказательством адского происхождения сослуживца Сушков считал его отвратительную свиную физиономию с одним торчащим изо рта клыком. Если ко всему этому прибавить жёсткую взлохмаченную шевелюру – наверняка, чтобы скрыть рожки, – а также его постоянное ёрзанье на стуле, точно ему мешал хвост, заправленный в одну штанину широких брюк, то картина вырисовывалась окончательная. Нечистый из Мохнахвостова получался чрезвычайно натуральным.
«Но что он тут забыл?» – задавался вопросом Сушков, и тут же сам отвечал на него: «Пришёл пакостить. Саботировать работу. Но почему именно в наше министерство? В чём выгода?»
И Сушков принялся следить за врагом. Он прятался по коридорам, прислушивался к разговорам у кулера, а однажды, под предлогом поиска папки, даже заглянул в его кабинет. Уверенность, что нечистый рано или поздно совершит ошибку и выдаст свою дьявольскую натуру, не покидала чиновника. А уж тогда Сушков сдаст его как экстремиста куда следует!
Но, к глубокому разочарованию чиновника, Мохнахвостов служил добросовестно, а жил по-простому, даже обывательски. В министерство на работу не опаздывал, поручения выполнял в срок, в письмах подлых опечаток не делал и всегда первым сдавал деньги на праздники и дни рождения коллег.
«Чёрт чёртом, а радеет за дело пуще нашего брата! – мысленно возмутился Сушков, только что получив выволочку от начальства за сон на рабочем месте. – И всё-таки, зачем он к нам сунулся?»
Вслух же он произнёс:
– Уже работаю, Никодим Иванович, – и сердито застучал пальцами по клавиатуре, готовя установочные документы к очередному фестивалю имени А.П. Чехова.
– Чехов, – бубнил Сушков. – Вечная суета вокруг ничего! Сколько чиновников до меня про него отчёты плодили, я пложу, и ещё сто поколений после плодить будут. А у нас в учреждении сам враг рода человеческого у всех на виду сидит, а зачем – никто не знает.
И тут Сушкова осенило. Он выбежал в коридор и, промчавшись по нему, ворвался в кабинет Мохнахвостова.
– Попался, нечистый! – закричал Сушков, вцепившись в пиджак Мохнахвостова. – Раскрыл я тебя! А то всё гадаем, зачем сам чёрт к нам в Министерство искусств пожаловал? Всё гениально и просто! Промышленность устареет, энергетика изменится, войны пройдут, а Чехов – останется! Искусство – оно вечное! В бессмертное метишь, злодей? Испортить нам жизнь на века пришёл, мешать, саботировать?! Но теперь не пройдут твои козни!
Чёрт с трудом вырвался и бухнулся на стул, задыхаясь и ослабляя галстук на шее.
– Батюшки, дорогой! – возопил он, испуганно хватаясь за сердце. – Я и козни? Да что вы такое говорите, любезный?! Да кабы кто не услышал! Чтобы только до верхов не дошло! Я – саботажник? Оглянитесь, вокруг вторичность, пустота, бессмыслица – и этому мешать? Я помогать к вам направлен! Да провалиться мне на этом самом месте в преисподнюю, если в будущем месяце я премию и грамоту не получу, как лучший служащий министерства!
– Говорю тебе, от Мохнахвостова пахнет серой! – шептал долговязый чиновник Сушков своему коллеге Горемыкину, пока тот в столовой с аппетитом жевал сочную сардельку, запивая её сладким чаем.
– За такие деньги и в нашем министерстве? – усмехнулся Горемыкин. – Подумай сам, на кой чёрту здесь служить? Вот если где пожирнее: промышленность или энергетика. Чёрт у нас тут только один – мой начальник. Я ему письмо три раза на подпись носил, а он…
Но Сушков не стал выслушивать роптаний коллеги, махнул рукой и отправился по служебному долгу. Однако сердце его было не на месте. Он твёрдо убедил себя, что чиновник из соседнего департамента Мохнахвостов, с которым он лишь однажды столкнулся в канцелярии – не кто иной, как самый настоящий чёрт. И подозрения эти имели под собой некую основу. Кроме запаха серы, который оставлял после себя Мохнахвостов, Сушков никогда не видел у него тени. Ещё Мохнахвостов носил странные ботинки необыкновенно большого размера и, очевидно, очень неудобные. Они всё время волочились и подворачивались, шаркая по полу, будто в них скрывались не ступни, а копыта. Но главным доказательством адского происхождения сослуживца Сушков считал его отвратительную свиную физиономию с одним торчащим изо рта клыком. Если ко всему этому прибавить жёсткую взлохмаченную шевелюру – наверняка, чтобы скрыть рожки, – а также его постоянное ёрзанье на стуле, точно ему мешал хвост, заправленный в одну штанину широких брюк, то картина вырисовывалась окончательная. Нечистый из Мохнахвостова получался чрезвычайно натуральным.
«Но что он тут забыл?» – задавался вопросом Сушков, и тут же сам отвечал на него: «Пришёл пакостить. Саботировать работу. Но почему именно в наше министерство? В чём выгода?»
И Сушков принялся следить за врагом. Он прятался по коридорам, прислушивался к разговорам у кулера, а однажды, под предлогом поиска папки, даже заглянул в его кабинет. Уверенность, что нечистый рано или поздно совершит ошибку и выдаст свою дьявольскую натуру, не покидала чиновника. А уж тогда Сушков сдаст его как экстремиста куда следует!
Но, к глубокому разочарованию чиновника, Мохнахвостов служил добросовестно, а жил по-простому, даже обывательски. В министерство на работу не опаздывал, поручения выполнял в срок, в письмах подлых опечаток не делал и всегда первым сдавал деньги на праздники и дни рождения коллег.
«Чёрт чёртом, а радеет за дело пуще нашего брата! – мысленно возмутился Сушков, только что получив выволочку от начальства за сон на рабочем месте. – И всё-таки, зачем он к нам сунулся?»
Вслух же он произнёс:
– Уже работаю, Никодим Иванович, – и сердито застучал пальцами по клавиатуре, готовя установочные документы к очередному фестивалю имени А.П. Чехова.
– Чехов, – бубнил Сушков. – Вечная суета вокруг ничего! Сколько чиновников до меня про него отчёты плодили, я пложу, и ещё сто поколений после плодить будут. А у нас в учреждении сам враг рода человеческого у всех на виду сидит, а зачем – никто не знает.
И тут Сушкова осенило. Он выбежал в коридор и, промчавшись по нему, ворвался в кабинет Мохнахвостова.
– Попался, нечистый! – закричал Сушков, вцепившись в пиджак Мохнахвостова. – Раскрыл я тебя! А то всё гадаем, зачем сам чёрт к нам в Министерство искусств пожаловал? Всё гениально и просто! Промышленность устареет, энергетика изменится, войны пройдут, а Чехов – останется! Искусство – оно вечное! В бессмертное метишь, злодей? Испортить нам жизнь на века пришёл, мешать, саботировать?! Но теперь не пройдут твои козни!
Чёрт с трудом вырвался и бухнулся на стул, задыхаясь и ослабляя галстук на шее.
– Батюшки, дорогой! – возопил он, испуганно хватаясь за сердце. – Я и козни? Да что вы такое говорите, любезный?! Да кабы кто не услышал! Чтобы только до верхов не дошло! Я – саботажник? Оглянитесь, вокруг вторичность, пустота, бессмыслица – и этому мешать? Я помогать к вам направлен! Да провалиться мне на этом самом месте в преисподнюю, если в будущем месяце я премию и грамоту не получу, как лучший служащий министерства!
😁69🔥22❤6👍4😢2
Со времён В. Ленина принято считать, что кино является важнейшим из искусств. Действительно, в современном кинематографе ещё встречаются киноленты, которые по праву могут гордо именоваться произведениями искусства с авторским художественным замыслом, но в целом кино перестало быть им в прежнем значении.
Сегодня главная задача индустрии кино – заставить как можно больше зрителей «потребить» её «продукт». Количественные показатели – просмотры и выручка – чаще всего единственные мерила успеха современного кинематографа и не только. Для достижения этих целей применяются всевозможные ухищрения, как например, расчёт «целевой аудитории». «Продукт» должен быть «потреблён» самыми широкими и многочисленными слоями населения и, желательно, цельными семьями. Это ведёт к уклонению от новых идей и подходов, потому что человеческое восприятие консервативно, а значит, любое новаторство повышает риск отказа от «продукта», что приравнивается индустрией к провалу. Намного безопаснее использовать старые, проверенные и знакомые образы. Страх перед острыми социальными темами и конфликтами – то есть тем, на чём строится драматургия, – в этой схеме тоже вполне логичен: «продукт» призван развлекать, а не тревожить сердца. Развлекательный контент популярнее иного другого.
В ход идут и технические уловки, включая жёсткую структуру сцен и расчёт эмоциональных пиков по минутам с тем, чтобы зритель не отвлекался от «продукта».
«Стараться понравиться зрителю, некритически перенимая его вкусы, означает не уважать этого зрителя. Мы просто хотим получить от этого зрителя деньги, а воспитываем не зрителя на высоких образцах искусства, а художника, чтобы он обеспечивал доход. Зритель же продолжает пребывать в сознании собственного довольства и правоты — правоты чаще всего весьма относительной. Не воспитывая в зрителе способности критического отношения к собственным суждениям, мы тем самым в конечном итоге проявляем к нему полное равнодушие.»
А. А. Тарковский
Во все времена целью искусства считалось возвышение человека, открытие ему новых путей проживания жизни, рассказ о мире и новаторских методах его познания. Сегодня ситуация кардинально изменилась – теперь не у человека прививают стремление к высокому, а сам «продукт» агрессивно идёт навстречу потребителю. Ведь его успех измеряется количественными показателями.
В массовой культуре нет ничего плохого ровно до тех пор, пока индустрия начинает ориентироваться даже не на среднего, а на наименее требовательного зрителя с целью больших охватов. Это можно сравнить с тем, как если бы учебник математики для старших классов состоял сплошь из арифметических примеров и картинок, лишь бы даже самый нерадивый ученик не испытал отвращения к предмету. Такой подход, увы, вышел далеко за рамки кинематографа.
Искусство, как и любая область человеческой деятельности, гибнет на одной только эксплуатации прошлых достижений без зримого эволюционного развития. Оно либо движется вперёд, рискуя и находя новые авторские формы с последующей коммерциализацией, либо деградирует, становясь в конечном счёте ненужным. Следовательно, доминирование в культуре подхода расчётливого лавочника, для которого единственными мерилами успеха остаются просмотры и кассовые сборы, начисто исключает саму возможность появления глубоких идей, художественной ценности, творческой конкуренции и подлинного развития.
В качестве наглядной и художественной иллюстрации всего вышесказанного предлагаю вспомнить мою миниатюру почти годичной давности.
Сегодня главная задача индустрии кино – заставить как можно больше зрителей «потребить» её «продукт». Количественные показатели – просмотры и выручка – чаще всего единственные мерила успеха современного кинематографа и не только. Для достижения этих целей применяются всевозможные ухищрения, как например, расчёт «целевой аудитории». «Продукт» должен быть «потреблён» самыми широкими и многочисленными слоями населения и, желательно, цельными семьями. Это ведёт к уклонению от новых идей и подходов, потому что человеческое восприятие консервативно, а значит, любое новаторство повышает риск отказа от «продукта», что приравнивается индустрией к провалу. Намного безопаснее использовать старые, проверенные и знакомые образы. Страх перед острыми социальными темами и конфликтами – то есть тем, на чём строится драматургия, – в этой схеме тоже вполне логичен: «продукт» призван развлекать, а не тревожить сердца. Развлекательный контент популярнее иного другого.
В ход идут и технические уловки, включая жёсткую структуру сцен и расчёт эмоциональных пиков по минутам с тем, чтобы зритель не отвлекался от «продукта».
«Стараться понравиться зрителю, некритически перенимая его вкусы, означает не уважать этого зрителя. Мы просто хотим получить от этого зрителя деньги, а воспитываем не зрителя на высоких образцах искусства, а художника, чтобы он обеспечивал доход. Зритель же продолжает пребывать в сознании собственного довольства и правоты — правоты чаще всего весьма относительной. Не воспитывая в зрителе способности критического отношения к собственным суждениям, мы тем самым в конечном итоге проявляем к нему полное равнодушие.»
А. А. Тарковский
Во все времена целью искусства считалось возвышение человека, открытие ему новых путей проживания жизни, рассказ о мире и новаторских методах его познания. Сегодня ситуация кардинально изменилась – теперь не у человека прививают стремление к высокому, а сам «продукт» агрессивно идёт навстречу потребителю. Ведь его успех измеряется количественными показателями.
В массовой культуре нет ничего плохого ровно до тех пор, пока индустрия начинает ориентироваться даже не на среднего, а на наименее требовательного зрителя с целью больших охватов. Это можно сравнить с тем, как если бы учебник математики для старших классов состоял сплошь из арифметических примеров и картинок, лишь бы даже самый нерадивый ученик не испытал отвращения к предмету. Такой подход, увы, вышел далеко за рамки кинематографа.
Искусство, как и любая область человеческой деятельности, гибнет на одной только эксплуатации прошлых достижений без зримого эволюционного развития. Оно либо движется вперёд, рискуя и находя новые авторские формы с последующей коммерциализацией, либо деградирует, становясь в конечном счёте ненужным. Следовательно, доминирование в культуре подхода расчётливого лавочника, для которого единственными мерилами успеха остаются просмотры и кассовые сборы, начисто исключает саму возможность появления глубоких идей, художественной ценности, творческой конкуренции и подлинного развития.
В качестве наглядной и художественной иллюстрации всего вышесказанного предлагаю вспомнить мою миниатюру почти годичной давности.
👍50🔥7❤4😁1
КУКОЛЬНЫЙ ТЕАТР В ПУТИ
– Вы не поняли? Мы не хотим, чтобы вы играли в новой версии фильма. Мы хотим купить только ваш образ!
– Мой образ? – переспросил Буратино, хлопая круглыми глазами.
– Только и всего! – вальяжно восседая на краешке стола, сладко улыбнулся Продюсер.
– Но я могу ещё и сыграть, – просительно зачастил Буратино. – Меня только обновить, покрыть лаком… Я как новый, вот, посмотрите!
Буратино вытянул вперёд облезлую всю во вмятинах деревянную ручонку. С кожаного дивана поднялся смуглый небритый Режиссёр с застывшей ухмылкой и, подойдя к стулу с Буратино, присел перед ним на корточки. Он мягко вернул руку Буратино.
– Послушай, брат, тут дело такое, – заговорил он, ломаясь. – Надо признать, что кино сейчас не то, что раньше. Снимают иначе, играют иначе…
– Как? – удивился Буратино.
– Как? Просто, ярко, быстро. Понимаешь, без затей. Без этой морали, монологов, нудятины. Человек хочет отдыхать и получать эмоции от яркой картинки, сечёшь? Чтобы пришёл и сразу – «хоп»! – Режиссёр стукнул пальцем в висок Буратино. – И всё уже там. Не обижайся, брат. Сейчас всё делают на компьютере. А ты... кукла. Твоё время прошло.
– Но мы хорошо заплатим, – ободрил Продюсер с зализанными волосами и скрестил на груди руки. – Права на историю мы уже купили, остались только образы главных героев. А что скажете вы, господин Карабас?
– Катись к дьяволу, дрянь! – раздался грубый глухой бас.
В тёмном углу офиса, куда не доходил дневной свет, в кресле под уродливой афишей с нечеловечески искажёнными лицами восседал громадный человек. Его чёрная борода спадала до пола, а в воздухе витал запах крепкой сигары. Гигант поднялся и, громко гремя тяжёлыми сапогами, вышел из тени. Продюсер инстинктивно отстранился, а режиссёр вернулся на диван и нервно затопал дорогими ботинками.
– Вы не получите моей подписи, шарлатаны! – прогудел Карабас. – Пойдём отсюда, Буратино, нам здесь делать нечего.
– Господин Карабас, – начал было Продюсер, – мы предлагаем хорошие деньги. Подумайте о своём будущем…
– Закрой пасть, торгаш! – рявкнул Карабас и обратился к растерянному Буратино. – Пошли или я уйду один!
Но заметив нерешительность Буратино, Карабас плюнул, закусил сигару и вышел, ударив дверью.
– Погоди, – догоняя на улице Карабаса, крикнул Буратино.
– Ну, что ещё? – густые брови доктора кукольных наук сошлись.
– Послушай, – залепетал Буратино, – они же правы! От нас не убудет, а кто подумает о пенсии? Пусть снимут ремейк, вдруг талантливо получится.
– У этих?! – заревел Карабас. – Посмотри на них, Буратино! Это шарлатаны. Одни деньги на уме. Сделают рекламу, купят критиков, прокатят фильм и забудут о нём, пересчитывая своими грязными руками купюры. Как можно связываться с этими торгашами? Вспомни, как мы играли! Вспомни ту волшебную музыку! Ведь мы с тобой артисты, а не лавочники!
– Ты же сам играл продюсера…
– Поэтому знаю, о чём говорю, – отрезал Карабас.
Карабас окинул взглядом деревянного коллегу, отчаянно махнул рукой и пошёл прочь.
– Но что ты будешь делать?! – крикнул ему вслед Буратино.
– Соберу оставшихся кукол и поеду играть по стране!
– Права на «Золотой ключик» у них, тебе нельзя!
– Если настоящее искусство загоняют в подполье, значит вокруг Страна Дураков!
Буратино горестно вздохнул и поплёлся назад в офис кинокомпании. Через шесть месяцев он сидел в тёмном зале кинотеатра на премьере. Зрители даже смеялись над современными плоскими шутками, грубо вставленными в «освежённую» классическую сказку. Но Буратино было не до смеха. Его переполнял страшный, выжигающий и тошнотворный стыд. Не дождавшись окончания сеанса, он покинул зал.
Карабас Барабас сидел в пёстром вагончике передвижного театра, жевал пустой хлеб и считал монеты. Без главного героя Буратино представления собирали гроши. Карабас обхватил голову руками и задумался, как в дверь постучали. С ругательствами доктор кукольных наук распахнул её. На пороге стоял Буратино. С минуту артисты молча смотрели друг на друга, пока Карабас не крикнул:
– Представление завтра в шесть! Только попробуй опоздать! – и погрозил кукле плёткой-семихвосткой.
18.03.25
– Вы не поняли? Мы не хотим, чтобы вы играли в новой версии фильма. Мы хотим купить только ваш образ!
– Мой образ? – переспросил Буратино, хлопая круглыми глазами.
– Только и всего! – вальяжно восседая на краешке стола, сладко улыбнулся Продюсер.
– Но я могу ещё и сыграть, – просительно зачастил Буратино. – Меня только обновить, покрыть лаком… Я как новый, вот, посмотрите!
Буратино вытянул вперёд облезлую всю во вмятинах деревянную ручонку. С кожаного дивана поднялся смуглый небритый Режиссёр с застывшей ухмылкой и, подойдя к стулу с Буратино, присел перед ним на корточки. Он мягко вернул руку Буратино.
– Послушай, брат, тут дело такое, – заговорил он, ломаясь. – Надо признать, что кино сейчас не то, что раньше. Снимают иначе, играют иначе…
– Как? – удивился Буратино.
– Как? Просто, ярко, быстро. Понимаешь, без затей. Без этой морали, монологов, нудятины. Человек хочет отдыхать и получать эмоции от яркой картинки, сечёшь? Чтобы пришёл и сразу – «хоп»! – Режиссёр стукнул пальцем в висок Буратино. – И всё уже там. Не обижайся, брат. Сейчас всё делают на компьютере. А ты... кукла. Твоё время прошло.
– Но мы хорошо заплатим, – ободрил Продюсер с зализанными волосами и скрестил на груди руки. – Права на историю мы уже купили, остались только образы главных героев. А что скажете вы, господин Карабас?
– Катись к дьяволу, дрянь! – раздался грубый глухой бас.
В тёмном углу офиса, куда не доходил дневной свет, в кресле под уродливой афишей с нечеловечески искажёнными лицами восседал громадный человек. Его чёрная борода спадала до пола, а в воздухе витал запах крепкой сигары. Гигант поднялся и, громко гремя тяжёлыми сапогами, вышел из тени. Продюсер инстинктивно отстранился, а режиссёр вернулся на диван и нервно затопал дорогими ботинками.
– Вы не получите моей подписи, шарлатаны! – прогудел Карабас. – Пойдём отсюда, Буратино, нам здесь делать нечего.
– Господин Карабас, – начал было Продюсер, – мы предлагаем хорошие деньги. Подумайте о своём будущем…
– Закрой пасть, торгаш! – рявкнул Карабас и обратился к растерянному Буратино. – Пошли или я уйду один!
Но заметив нерешительность Буратино, Карабас плюнул, закусил сигару и вышел, ударив дверью.
– Погоди, – догоняя на улице Карабаса, крикнул Буратино.
– Ну, что ещё? – густые брови доктора кукольных наук сошлись.
– Послушай, – залепетал Буратино, – они же правы! От нас не убудет, а кто подумает о пенсии? Пусть снимут ремейк, вдруг талантливо получится.
– У этих?! – заревел Карабас. – Посмотри на них, Буратино! Это шарлатаны. Одни деньги на уме. Сделают рекламу, купят критиков, прокатят фильм и забудут о нём, пересчитывая своими грязными руками купюры. Как можно связываться с этими торгашами? Вспомни, как мы играли! Вспомни ту волшебную музыку! Ведь мы с тобой артисты, а не лавочники!
– Ты же сам играл продюсера…
– Поэтому знаю, о чём говорю, – отрезал Карабас.
Карабас окинул взглядом деревянного коллегу, отчаянно махнул рукой и пошёл прочь.
– Но что ты будешь делать?! – крикнул ему вслед Буратино.
– Соберу оставшихся кукол и поеду играть по стране!
– Права на «Золотой ключик» у них, тебе нельзя!
– Если настоящее искусство загоняют в подполье, значит вокруг Страна Дураков!
Буратино горестно вздохнул и поплёлся назад в офис кинокомпании. Через шесть месяцев он сидел в тёмном зале кинотеатра на премьере. Зрители даже смеялись над современными плоскими шутками, грубо вставленными в «освежённую» классическую сказку. Но Буратино было не до смеха. Его переполнял страшный, выжигающий и тошнотворный стыд. Не дождавшись окончания сеанса, он покинул зал.
Карабас Барабас сидел в пёстром вагончике передвижного театра, жевал пустой хлеб и считал монеты. Без главного героя Буратино представления собирали гроши. Карабас обхватил голову руками и задумался, как в дверь постучали. С ругательствами доктор кукольных наук распахнул её. На пороге стоял Буратино. С минуту артисты молча смотрели друг на друга, пока Карабас не крикнул:
– Представление завтра в шесть! Только попробуй опоздать! – и погрозил кукле плёткой-семихвосткой.
18.03.25
❤55👍36🔥11😢1
ПЯТЬДЕСЯТ ОДИН ПРОЦЕНТ
Лихачёв поскользнулся на обледенелых ступеньках бара и чуть не скатился с крыльца. Город накрыла необыкновенная для февраля оттепель, и, несмотря на поздний вечер, когда традиционно подмерзает, с крыш и козырьков не переставая стекала вода, образуя внизу наледь.
Лихачёв чертыхнулся, поправил седые усы и вступил в питейное заведение. Пройдя через сумеречный зал, он остановился возле столика, за которым сидел небритый брюнет с блестящими курчавыми волосами.
– Ты хотел что-то сказать, Калина? – грубо спросил Лихачёв.
Брюнет приподнял лицо и сощурился, точно ему мешал свет. Его частое моргание и живая неконтролируемая мимика напоминали нервный тик.
– Почему бы тебе не проявить каплю уважения, майор, – прохрипел он, – и назвать меня как-то иначе?
– Уважение к тебе? – удивился Лихачёв.
– Да, – подтвердил Калина и, задумавшись, пожал плечами. – Скажем, обращение «Виктор Павлович» вполне сгодится.
Калина, ожидая ответа, вновь покосился на Лихачёва.
– Ты пьян, Калина? – усмехнулся тот. – Ты – подонок, недостойный человеческих имён. Для таких, как ты, только клички и номер в деле.
– Но других ты называешь по имени, – моргая, хрипел Калина.
– Другие не настолько погрязли в крови и разврате.
– Я завязал, – резко бросил Калина. – Вот, что я хотел тебе сообщить, – и, выждав, какой эффект произведёт признание, прибавил: – Если тебе понадобится помощь, я готов сотрудничать.
Лихачёв заказал выпить, сел за столик и расправил плечи, приняв привычную военную осанку.
– За двадцать лет я хорошо тебя изучил, – сказал он. – Что случилось? Ты смертельно болен и решил замолить грехи, а может просто перешёл кому-то дорогу, кого сам испугался? Откуда щедрость?
Калина опрокинул рюмку, поморщился и, отвернувшись, сказал:
– Пятьдесят один процент.
– Пятьдесят один процент?
– Да, пятьдесят один процент. Ты ведь никогда не держал меня за дурака, верно?
– Я считаю, что твой ум не человеческий, а звериный, если это тебя устроит. Где сожрать, украсть, убить, сколотить стаю из таких же мерзавцев – на это смекалки тебе хватает.
– Спасибо, что ценишь, – Калина подождал, пока щуплый официант поставит перед Лихачёвым выпивку и уйдёт. – Однажды я сидел в баре, совсем как сейчас, и меня осенило: а почему, собственно, я двадцать лет бегаю и прячусь, как крыса? Если верить голосам вокруг, мир окончательно прогнил, а значит, я по праву сильного должен в иерархии занимать место в элите, не так ли? И ты, майор, должен меня бояться, а не я тебя.
Лихачёв сделал глоток, обтёр усы салфеткой и, скомкав её, ответил.
– Потому что ты – зло, Калина, и тебя надлежит уничтожить. Потому как будь ты в элите, миру придёт конец. Поэтому я гонял тебя и продолжу гонять до тех пор, пока ты не издохнешь в своём вонючем крысином подвале.
– Много на себя берёшь, майор. Таких борцов со злом большинство. Как минимум пятьдесят один процент, – взгляд Калины остекленел. – Мир не настолько плох, как причитают кликуши. В основе своей мир состоит исключительно из добра. Поэтому я не могу покинуть подвала. Парень, помогающий старухе перейти улицу – это добро. Мужчина, придерживающий дверь пред женщиной – опять добро. Даже высадка паршивого дерева на субботнике или оплата налога – всё это добро, порядок, норма, которые улучшают мир. Ты просто привык к этому и не замечаешь. А мы… Мы в меньшинстве. И нам никогда не взять верх.
Наступило молчание.
– Не нравится быть униженным и проигравшим? – безразлично осведомился Лихачёв. – Хочешь перескочить на сторону победителей? Погоди, борьба не окончена.
– Ещё никогда в истории зло не побеждало. В отдельных сражениях брало верх, но в итоге всё возвращалось к норме, – Калина скинул оцепенение. – Поэтому, повинуясь животному инстинкту, я выхожу из игры. Денег у меня хватит, дело – найду. Передавай привет жене!
Калина поднялся и направился к выходу.
– Калина! – крикнул вслед Лихачёв.
– Что?
– А кто будет закрывать счёт?
Калина усмехнулся и кивнул, точно майор произнёс нечто нелепое. Через минуту в баре засуетился персонал. От входа до Лихачёва долетели обрывки фраз:
– С крыльца... Поскользнулся, наверное. Голова... Лёд.
Лихачёв поскользнулся на обледенелых ступеньках бара и чуть не скатился с крыльца. Город накрыла необыкновенная для февраля оттепель, и, несмотря на поздний вечер, когда традиционно подмерзает, с крыш и козырьков не переставая стекала вода, образуя внизу наледь.
Лихачёв чертыхнулся, поправил седые усы и вступил в питейное заведение. Пройдя через сумеречный зал, он остановился возле столика, за которым сидел небритый брюнет с блестящими курчавыми волосами.
– Ты хотел что-то сказать, Калина? – грубо спросил Лихачёв.
Брюнет приподнял лицо и сощурился, точно ему мешал свет. Его частое моргание и живая неконтролируемая мимика напоминали нервный тик.
– Почему бы тебе не проявить каплю уважения, майор, – прохрипел он, – и назвать меня как-то иначе?
– Уважение к тебе? – удивился Лихачёв.
– Да, – подтвердил Калина и, задумавшись, пожал плечами. – Скажем, обращение «Виктор Павлович» вполне сгодится.
Калина, ожидая ответа, вновь покосился на Лихачёва.
– Ты пьян, Калина? – усмехнулся тот. – Ты – подонок, недостойный человеческих имён. Для таких, как ты, только клички и номер в деле.
– Но других ты называешь по имени, – моргая, хрипел Калина.
– Другие не настолько погрязли в крови и разврате.
– Я завязал, – резко бросил Калина. – Вот, что я хотел тебе сообщить, – и, выждав, какой эффект произведёт признание, прибавил: – Если тебе понадобится помощь, я готов сотрудничать.
Лихачёв заказал выпить, сел за столик и расправил плечи, приняв привычную военную осанку.
– За двадцать лет я хорошо тебя изучил, – сказал он. – Что случилось? Ты смертельно болен и решил замолить грехи, а может просто перешёл кому-то дорогу, кого сам испугался? Откуда щедрость?
Калина опрокинул рюмку, поморщился и, отвернувшись, сказал:
– Пятьдесят один процент.
– Пятьдесят один процент?
– Да, пятьдесят один процент. Ты ведь никогда не держал меня за дурака, верно?
– Я считаю, что твой ум не человеческий, а звериный, если это тебя устроит. Где сожрать, украсть, убить, сколотить стаю из таких же мерзавцев – на это смекалки тебе хватает.
– Спасибо, что ценишь, – Калина подождал, пока щуплый официант поставит перед Лихачёвым выпивку и уйдёт. – Однажды я сидел в баре, совсем как сейчас, и меня осенило: а почему, собственно, я двадцать лет бегаю и прячусь, как крыса? Если верить голосам вокруг, мир окончательно прогнил, а значит, я по праву сильного должен в иерархии занимать место в элите, не так ли? И ты, майор, должен меня бояться, а не я тебя.
Лихачёв сделал глоток, обтёр усы салфеткой и, скомкав её, ответил.
– Потому что ты – зло, Калина, и тебя надлежит уничтожить. Потому как будь ты в элите, миру придёт конец. Поэтому я гонял тебя и продолжу гонять до тех пор, пока ты не издохнешь в своём вонючем крысином подвале.
– Много на себя берёшь, майор. Таких борцов со злом большинство. Как минимум пятьдесят один процент, – взгляд Калины остекленел. – Мир не настолько плох, как причитают кликуши. В основе своей мир состоит исключительно из добра. Поэтому я не могу покинуть подвала. Парень, помогающий старухе перейти улицу – это добро. Мужчина, придерживающий дверь пред женщиной – опять добро. Даже высадка паршивого дерева на субботнике или оплата налога – всё это добро, порядок, норма, которые улучшают мир. Ты просто привык к этому и не замечаешь. А мы… Мы в меньшинстве. И нам никогда не взять верх.
Наступило молчание.
– Не нравится быть униженным и проигравшим? – безразлично осведомился Лихачёв. – Хочешь перескочить на сторону победителей? Погоди, борьба не окончена.
– Ещё никогда в истории зло не побеждало. В отдельных сражениях брало верх, но в итоге всё возвращалось к норме, – Калина скинул оцепенение. – Поэтому, повинуясь животному инстинкту, я выхожу из игры. Денег у меня хватит, дело – найду. Передавай привет жене!
Калина поднялся и направился к выходу.
– Калина! – крикнул вслед Лихачёв.
– Что?
– А кто будет закрывать счёт?
Калина усмехнулся и кивнул, точно майор произнёс нечто нелепое. Через минуту в баре засуетился персонал. От входа до Лихачёва долетели обрывки фраз:
– С крыльца... Поскользнулся, наверное. Голова... Лёд.
👍49🔥20❤4🤔1