ВОПРОС ВРЕМЕНИ

– Профессор, уже ни для кого не секрет, что все мы… Да что мы! Весь мир глубоко признателен вам за ваши исследования и открытия. Вы в одиночку изменили ход человеческой истории. Если бы не ваши выдающиеся таланты, страшно представить, на каком дне невежества мы могли бы оказаться. Ваша проницательная мысль опередила время на десятки, а то и на сотни лет, предотвратив сонм катастроф и потрясений. Поднимаем бокалы за ваш ясный и гениальный ум, освещающий нам путь в прекрасное будущее!
– Да полноте, коллеги! Никакого гениального ума во мне нет. Я вполне обыкновенный человек.
– Позвольте с вами не согласиться, профессор. Вы – солнце нашей науки!
– Пфф… Не верите – ваше право. Но все похвалы, награды и звания не больше, чем побочный эффект поиска ответа на главный вопрос.
– Неужели остались ещё вопросы? – зашумели голоса. – Поделитесь, профессор, просим!
– Если желаете… Сейчас в это трудно поверить, но я никогда не испытывал тяги к наукам. Напротив, как мог, я сторонился всякой учёности и боялся её, как огня. Школу закончил с горем пополам, провалял дурака в институте и сразу устроился на работу. И тут со мной случилось то, что, думаю, знакомо каждому.

Просыпаюсь утром от звона будильника. Только успел его выключить – а уже за столом сижу и кофе пью. Не успел последний глоток сделать – бегу к остановке. Едва отдышался, втиснулся в трамвай, моргнул глазом – и вот я за рабочим столом, а хмурый начальник мне нотации читает. До обеда досидел, затем выкурили с коллегами по сигарете – день кончился. Вышел на улицу, нет, чтобы опять в трамвай. Куда там! Словно по щелчку фокусника уже в кровати лежу и засыпаю. И так день за днём...

А позже заметил, как сутки начали сливаться в сплошную катавасию из обрывков воспоминаний, фраз и картинок, и времени стало куда меньше, чем раньше. Льётся, проклятое, точно вода сквозь дуршлаг. Словно кто сутки укоротил. Дело, на которое прежде мне одного часа хватало, теперь растягивалось на три часа, а то и больше. И как бы я ни изворачивался, как бы ни крутился и не хитрил – не хватает времени, и всё тут! А сон? Разве это отдых? Спал те же 7-8 часов, но вставал с кровати разбитый и обесточенный.

Про досуг и выходные дни говорить не приходится. Только за завтраком новости полистаешь, а жена уже к ужину зовёт. В пятницу после работы прилёг сериал посмотреть – субботы и воскресенья как не бывало!

Но самые значительные изменения были отмечены мною на длинных отрезках времени. Безумная чехарда месяцев и времён года заставляла меня трепетать. Майские праздники у меня начинались сразу после восьмого марта, а Новый год я встречал по окончании первого сентября. Доходило до комичного: семейный отпуск я планировал на три года вперёд, потому что предвидел, что он может наступить буквально завтра.
Мне стало ясно, что дальше так продолжаться не может. Моя единственная жизнь, словно тощая свечка, сгорала на глазах.

Анализируя процессы, я пришёл к выводу, что при расширении вселенной время имеет обратное свойство – сжиматься. Это фундаментальное открытие так поразило меня своей грандиозной фатальностью, что я впал в тяжелейшую депрессию. Мне предстояло прожить жизнь втрое, а может и вчетверо короче, чем моим предкам. Разумеется, за помощью к врачам я не обратился. Ответ на вопрос, как исправить такое положение дел, мне предстояло найти самому.

– И вы нашли? – раздались возбуждённые голоса.
– Нашёл! И с тех пор моя жизнь протекает так содержательно и равномерно, как только это возможно при бешеном истечении вселенского времени.
– Расскажите нам! – в голосах прозвучали нотки нетерпения и жажды истины.
– Чтобы компенсировать выпадающую часть времени, растянуть его и ощутить плавность течения, а равно испытать вкус, что живу полноценной жизнью, я предался самому скучному, тягостному и бессмысленному, на тот момент, для меня занятию – чтению чрезвычайно толстых и скучных научных и философских книг...

Последние слова профессора опустились в глухую тишину, заполнившую зал.

21.01.25

💬Подписаться | 📕Книга

ИНФЛЯЦИЯ

– Дописал? – крикнула Мария из кухни, когда Курочкин вышел из кабинета.

Тот молча подошёл и поцеловал супругу в шею.

– Нет, ты скажи честно, успокой меня – дописал? – не унималась жена.
– Какой… – усмехнулся Курочкин, садясь за стол и собираясь обедать. – Только первую главу закончил. Сейчас вторую начну, потом к первой вернусь. Закончу с первой, перейду на третью, а потом вновь ко второй…
– Это невыносимо! – вскрикнула длинноносая черноглазая Курочкина и взмахнула полотенцем. – Так ты свою «Вечность» никогда не закончишь!

Курочкин, довольно упитанный солидный писатель в очках и с усами-щёткой под носом, глубоко вздохнул, потёр грудь и ответил:

– Закончу когда-нибудь. Всё в нашем мире имеет начало и конец, вот и моя «Вечность» рано или поздно допишется. А пока давай, что там у тебя? Суп?

Курочкина вспыхнула и подсела к столу:

– Какой же ты, Спиридон, у меня несовременный! Даже отсталый! – она всплеснула руками. – Ну, посмотри, посмотри, что вокруг делается!
– Что? – Курочкин поверх очков обвёл взглядом кухню.
– Опять дурачишься? – обиделась Мария. – Будто не знаешь, что твой Пыжиков, приятель закадычный, только в этом году три книги выпустил! А режиссёр Запрудов сразу два фильма снимает. Про музыкантов не говорю – альбом раз в месяц – будничное дело. А ты?

Курочкин пожевал губами и спросил:

– Так что там у нас сегодня? Суп?

Мария встала и пошла к плите зло греметь посудой.

– А сейчас с нейросетью, – ворчала она, – всё ещё проще стало. Хочешь, можешь хоть каждый день по главе писать. Но нет, ты не такой, ты упёртый!
– Да, инфляция, – согласился Курочкин, по-инспекторски рассматривая куриную грудку в тарелке с супом.
– Какая ещё инфляция? – скрестив руки на груди, удивилась жена.
– Инфляция во всём, – пояснил Курочкин и взял большой кусок белого хлеба. – Предметов много, а толку мало. Вот раньше красота была: романы по двадцать пять лет писать могли. А картины – по десяти. Композитор мог на одну нужную ноту неделю тратить, а теперь?
– А теперь времена поменялись! – возразила жена. – Всё надо делать быстрее. И почаще. И побольше. Нечего кашу по тарелке размазывать.

Вдруг Мария осеклась, задумчиво посмотрела на мужа и подсела с лаской:

– Ну, Спиридон, подумай, – она положила руку на плечо мужу, – как бы мы зажили, если бы ты выпускал хотя бы по книге в месяц, а? Вот что на уме, то и пишешь. Деньги бы были. А люди обязательно купят, если каждый месяц по книге писать.
– Инфляция во всём, – повторил Курочкин. – Раньше сто лет думали, сто лет планировали, сто лет работали и на столетия вперёд смысл оставляли. А теперь фьють – и…

Он махнул рукой над тарелкой, то ли отгоняя муху, то ли изображая бренность бытия.

– Что ты раньше да раньше! – возмутилась супруга. – Ну, и пиши свою «Вечность»! А я больше этого не вынесу!

Курочкин поднёс очередную ложку жидкого бульона ко рту и услышал, как по комнатам загулял прощальный шум, состоящий из распахивания шкафов, громыхания вешалок и щёлканья замков от чемоданов. Когда суп был доеден, Мария Курочкина уже стояла в прихожей.

– Я ухожу к Пыжикову! – важно объявила она. – Скоро издадут его сочинения в двадцати томах, а ты и дальше можешь оставаться со своей «Вечностью».

Заперев за беглянкой дверь, Курочкин зевнул и пошёл на диван. Делая перерыв на дневной сон, он ещё успел подумать, как в третьем абзаце первой главы больше подойдёт слово «вероломный» вместо «предательский».

Быстро разведясь, Курочкина уже через месяц стала Пыжиковой, отчего несказанно загордилась. А ещё через год уже Пыжиков развёлся с бывшей Курочкиной и женился в пятый раз на некой Суматохиной. Узнав эту новость, Курочкин ничуть не удивился, а только вздохнул по обыкновению и пробормотал:

– Инфляция, инфляция во всём, – и вновь вернулся к первой главе своей «Вечности».

💬Подписаться | 📕Книга

ЛОЖКИ

Словно сам чёрт занёс Минералова в эту проклятую лавку. Пока его спутница и экскурсионная группа слушали рассказ о постройке белокаменной колокольни, солидный Минералов в дорогих туфлях косолапо зашёл в крохотный бревенчатый домик. Такие всегда стоят возле архитектурных памятников, и в них продают неприхотливым туристам сувениры, безделушки и мёд.
Впрочем, в этой лавке мёда не оказалось. Вместо него всё пространство занимали деревянные ложки – расписные, фигурные, большие и малые. Они свисали с крючков, выглядывали из плетёных корзин и россыпью лежали на прилавке.

– Однако, – брезгливо осмотрелся Минералов.
– Хотите ложечку?

Тут Минералов увидел торговца и сразу узнал его. За тридцать с лишним лет Самоцветов сильно изменился: узкие скулы по-стариковски обтягивала бледная кожа, стриженая борода поседела, а вот глаза… Они остались прежними. Даже, как показалось Минералову, светились ярче, чем в дни их общей молодости.

– Валя! – воскликнул Минералов.

Самоцветов смущённо улыбнулся.

– Вот ты где! – подступил Минералов к бывшему однокласснику. – А я думал, что в юристы или экономисты пойдёшь. Ты же умный парень был, и всё же ложки?

Минералов торжествующе расхохотался, будто увидел, как приятель упал в лужу.

– А я, – продолжил Минералов, щупая торговца за плечо, – несколько торговых фирм открыл, капитал есть, а ты? Чего добился ты?
– Вась, ты же знаешь, я всегда увлекался резьбой… – растерялся Самоцветов.
– Нет, это понятно! – перебил Минералов. – Вот у меня в гараже пять машин стоит! Хорошо же? Хорошо! А чего добился ты?
– Дерево, Вась, такой материал… – попытался пояснить Самоцветов.
– Да, погоди! – вновь прервал его Минералов. – Ты же умный был. А я два раза в год на отдых летаю. А ты когда последний раз на море был, а, Валь?
– Забыл… Но вот ложки…
– Чёрт с этими ложками! Я, кстати, недавно второй раз развёлся, представляешь? Теперь с молоденькой сюда приехал. Я-то всё видел, а она мне: свози храмы и монастыри посмотреть. Интересно ей! Вот только не пойму, чего ты добился в жизни?

Самоцветов пожал плечами, а затем, будто что-то припомнив, хитро подмигнул.

– Как чего? Вот у храма лавку открыл! Если бы ты знал, Вась, как долго я к этому шёл. Понимаешь, я ведь ложки сразу после школы вырезать начал. Для души приятно, конечно, но и подзаработать, чего греха таить, хотелось, и людям чтоб радость была. И недавно…

Но чем больше говорил Самоцветов, чем ярче разгорались его глаза, тем мрачнее становилось лицо Минералова. В дверях показалась голова миловидной блондинки.
– Вась, мы уходим.
– Подожди! – неожиданно резко огрызнулся Минералов и вновь обратился к Самоцветову. – Нет, ты мне не это, ты расскажи, чего добился?
– Так я и говорю…
– Вась, пойдём! – повторила девушка
– Да подожди ты! – рявкнул Минералов.
– Так ложки…– удивился Самоцветов.
– Вася, все ушли! – торпоила девушка.

Но Минералов уже не обращал на неё внимания и почти кричал на торговца.

– Просто скажи, чего ты добился?! Оставь ложки! Просто скажи!
– Вася! – девушка вошла в лавку и потянула Минералова к выходу.
– Так говорю же, лавку открыл, – недоумевал Самоцветов.
– Да пошёл ты! – крикнул Минералов перед тем, как его окончательно вытащили наружу.

Домой Минералов возвращался мрачный, сопел и рывками крутил руль.

– Вась, почему загрустил? Экскурсия не понравилась? – безразлично осведомилась девушка.
– Сегодня я видел самого привилегированного человека, – буркнул Минералов.
– Кого? Того с ложками? Разве он богаче тебя?
– Дура!

Ночью Минералов стоял на пороге загородного дома. Бывшая жена впустила его с испугом.

– Где фотоаппарат? – зарычал Минералов.
– Какой фотоаппарат? – удивилась женщина.
– Зенит! Мой Зенит! Помнишь, который я тебе показывал, когда мы познакомились, и говорил, что фотографом стану?
– Не знаю, может на чердаке.

Минералов кинулся на чердак. Среди пыльных коробок он нашёл фотоаппарат. Держа его в руках, он долго на него смотрел, а затем со всей силы бросил в стену. Фотоаппарат разбился.

Было уже поздно.

24.05.25

💬Подписаться | 📕Книга

СВОИМ УМОМ

Трамвай весело звякнул, тронулся, и Нюрин сразу заговорил:

– Нет сил больше жить на белом свете, Антоша! Каждый день точно испытание, каждый час – стресс. И так по кругу, по кругу! Как белка в колесе с выпученными глазами.

Ленивый и толстый Антон Колодин перекатил по плечам свою круглую голову от окошка к собеседнику и напомнил:

— Ты же только что хвастался нам, что хорошо живёшь.
— Ах, Антоша! — всплеснул руками Нюрин. — Как не сказать бывшим одноклассникам, что жизнь увенчалась успехом? Но это всё туман и пыль. На деле мне ой как несладко.
— Что же тебя беспокоит? — просопел Колодин.
— Выбор, проклятый выбор, Антоша! Разве ты не замечаешь, как мир усложняется, как жизнь наша усложняется? Прежде путь человека был кристально простым и понятным как пень: родился, поработал, женился, родил детей и добро пожаловать в могилку. Никто тебе тропинок от этого пути не давал. Даже в булочной только белый хлеб был и чёрный. Голову ломать не надо, всё за тебя решили.

Трамвай дёрнулся и замер, выпуская пассажиров под осенний дождь.

— А теперь что же? – безразлично спросил Колодин.
— О-о-о, — оживился Нюрин. — А теперь всё не так, Антоша. С утра встаю и выбираю, с каким сортом хлеба себе бутерброд сделать: с простым, с отрубями или на молоке? Какой лучше-то или полезнее? Днём сижу на работе и думаю, какая мне спутница жизни подойдёт: блондинка или брюнетка, или, может, вообще по характеру выбирать? Какие признаки верные? Вечером тоска нападает, гляжу в окно на закат и о выборе веры думаю.

Колодин довольно крякнул:

– Так всё же давно известно!
– Что известно-то, Антоша?
– Да всё известно!
– Неуклюж ты, Антоша, и холоден! Мир необыкновенно непонятный, запутанный, и каждый день он только усложняется. В глазах от его хитросплетений рябит!

Колодин тяжело вздохнул и посмотрел на свои ботинки.

– Делай как я, – пробасил он, – не суетись.
– Да как же не суетиться? – вспылил Нюрин, отчего пассажиры даже обернулись. – А когда всё успеть и когда разбираться, как жить надо?

Колодин откашлялся и отчеканил:

– Про хлеб сказано в «Поваренной книге» Сигизмунда Зассольского. Про блондинок и брюнеток Чехов что-то такое писал. И про характеры тоже. Ну, а про веру столько всего написано! Ступай в библиотеку, бери любую книгу 19 века, не ошибёшься!

Тут Колодин хохотнул, а Нюрин вытаращил на него глаза и пропищал:

– О-о-о! Так ты, брат Антоша, из этих?
– Из каких этих? – переспросил Колодин.
– Из тех, кто своим умом жить не хочет, а хочет, чтобы кто-то за него всё разжевал и в рот положил.

В эту минуту в голову Колодина пришла мысль о яблочном пироге, и он, жмурясь, ответил:

– Да.
– Хорошо, что я не такой! – возразил Нюрин. – В отличие от некоторых, я своим умом живу, всё сам постигаю! И тебе советую.
– Зачем же? – удивился Колодин.
– А чтобы растрястись хотя бы, – едко заметил Нюрин.
– И стать невротиком вроде тебя? Посмотри на себя, ты же высох весь!

Нюрин вскочил с сиденья и случайно наступил какому-то пассажиру на ногу.

– Ну, знаешь что! – взвился Нюрин, не обращая внимания на чужую отдавленную ногу.
– Что?
– Я думал, ты умный, но, как погляжу, ты пыльный тюфяк!
– От неврастеника слышу, – отрезал Колодин.
– Нет, поглядите на него! – злился Нюрин. – Пока все вокруг раскрывают мир собственным умом, не полагаясь на чужой, этот бегемот лишнюю извилину напрягать не желает! Находиться рядом с этаким дураком в трамвае я не вправе! Счастливо!

И Нюрин сошёл на следующей остановке. Дождь усилился и превратился в настоящий ливень, а Нюрину всё же надо было доехать до дома. И тут его разгорячённый разум посетила гениальная идея:

– А что если придумать удобный и простой транспорт, только с двумя колёсами и с педалями, которые крутишь и едешь куда вздумается? И бесплатно?

Эта мысль так захватила Нюрина, что всю дорогу до дома он мечтал, как изобретёт велосипед.

💬Подписаться | 📕Книга

САМЫЙ ЦЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК

– «Опять спишь, Матвей?!» – передразнивал Матвей, тем сильнее раздражаясь. – «Весь день спишь!» Тьфу! А почто не спать и кого сторожить, ежели кругом одни покойнички? Бегать они не могут. А могли бы, землица не пускает.

Собственная острота понравилась Матвею, и он хихикнул. Темнело, и аллеи старого кладбища наполнились мартовскими сумерками. Дунул холодный ветер, над головой застучали промёрзшие ветки, и сторож поднял ворот заношенного пальто. Но тут он замер. Вдали, возле забытой и почерневшей могилы он увидел сутулого человека. Тот был высок, опирался на трость и стоял замершей статуей.

– Кладбище закрывается, – окрикнул Матвей, но ответа не последовало.

Тогда сторож, подняв символ власти – фонарь, полез через пожухлую траву к неизвестному.

– Кладбище закрывается, – подойдя, повторил Матвей.

Незнакомец повернулся и произнёс:

– Пять минут, и уйду.

Матвей приблизил фонарь и разглядел уже немолодого человека с седой бородкой и грубым иссушённым лицом.

– Родственник? – оттаяв, наугад спросил сторож, кивая на могилу.
– Нет.
– Это Солецкий, верно? – заметил Матвей. – К нему никто не ходит, потому интересуюсь. Говорят, дурной человек был.
– Да, – согласился неизвестный и с нажимом прибавил: – Первостепенный мерзавец. Дрянь, а не человек.

Сторож приподнял брови.

– Хорошо знали его?
– Мало кто отравлял мне жизнь сильнее, чем он.
– Тогда почто пришли?
– Поблагодарить.
– За что?
– За всё зло, которое он мне нанёс. Я убил его на дуэли. А теперь понимаю, что потерял самого ценного человека в жизни.

Сторож крякнул, поправил ус и заглянул в лицо неизвестному – вероятно, пьян. Но никакого хмеля в чёрных горящих глазах кладбищенского гостя он не увидел.

– Долг, что ли, не успел вернуть? – гадал Матвей.

Неизвестный улыбнулся и вновь повернулся к могиле.

– Он дал мне больше, чем кто-либо другой. Он сделал из меня настоящего человека. Мы знакомы с ним были ещё с детства, и уже в ту пору он меня за что-то возненавидел: жестоко издевался надо мной, бил. Тогда я, щуплый и болезненный, застенчивый мальчик, вынес первый урок – надо быть сильным. Позже, когда я женился, и он ради шутки и хвастовства соблазнил мою жену, я впервые дрался с ним на дуэли. Он прострелил мне ногу, – незнакомец показал трость, – но зато я понял, что в женщинах важна не красота, а верность. Каждая встреча с ним приносила мне горе. А страдания, которые он мне доставлял, были невыносимы. Второй раз дуэль состоялась из-за моей горячности. Я хотел покончить с нашей враждой смертью одного из нас. Но всё кончилось позором.

Наступила тягостная минута, на протяжении которой Матвей боялся пошевельнуться.

– Я промазал, а он выстрелил в воздух и рассмеялся мне в лицо. С той поры гнев уже никогда не брал верх над моим разумом.

Странный человек перевёл дыхание.

– Я жил скромно и зачастую завидовал тем, кто купался в роскоши. Так случилось, что в месте, где я служил, украли крупную сумму денег. Не знаю, как Солецкий прознал про это, но передо мной встала мучительная угроза разоблачения. Чудо в образе свалившегося наследства помогло мне откупиться от мерзавца и вернуть украденное. После той истории зависть навсегда оставила меня, и я скорее отрубил бы себе руки, чем ещё раз взял чужое. Я благодарен ему за ту боль, которую он причинял мне. Ведь если я испытывал её, значит, из-за пороков, сидевших во мне, я ещё не до конца превратился из свиньи в порядочного человека.

Проводив неизвестного до калитки, Матвей всё же спросил о последней дуэли.

– Он сам вызвал меня. Думаю, что он просто устал жить под грузом своего паскудства. Убив его, я уничтожил инструмент, который вытравлял мои изъяны, и осиротел. Хороший теперь я или плохой, и в чём был последний урок – мне неизвестно...

Возвращаясь в сторожку, Матвей крепко думал, а войдя, услышал знакомый голос:

– Опять прохлаждался, лентяй?
– Спасибо, что делаете меня лучше, ваше благородие!
– Ты ещё издеваешься? Дождешься!

Но Матвей воспринимал эти угрозы уже с благодарностью.

01.08.25

💬Подписаться | 📕Книга

ДОМ №7

– Я вот зачем тебя вызвал, Сусакин, – деловито начал Браг, редактор провинциальной газеты «Весёлый карась», поправляя манжету твидового пиджака. – Желая поднять просмотры, мы задали подписчикам провокационную тест-статью?

Сусакин, длинный заведующий отделом «Охвата аудитории», стоял посреди начальственного кабинета, точно на эшафоте. Он рыбой глотнул воздух и кивнул:

– Так, Афанасий Михайлович! Статья называлась «Можно ли удить рыбу на пустой крючок, если это не противоречит традиционным ценностям?»
– И что же? – поинтересовался Браг. – Сколько сообщений, комментариев, писем к нам пришло?

Сусакин вновь глотнул воздух и достал из кармана жёваный конверт.

– Единственный отклик, – промямлил заведующий и торопливо положил письмо перед редактором.
– Почему бумажное? – проворчал Браг, пробегая письмо глазами. – Что за чушь?! – воскликнул он, дочитав. – Как доносы на соседей связаны с нашей темой? Кто этот… – редактор отыскал подпись, – повар Серёгин?

Сусакин развёл руками, а Браг нахмурился, положив квадратный подбородок на кулак. Наконец, решившись, редактор пустил по столу письмо в сторону заведующего:

– Печатай.
– Всё? – удивился Сусакин.
– Мат убери… А что прикажешь делать? Иначе закроют нашу газету к чёртовой бабушке за ненадобностью! А так слабое, но доказательство, что мы на плаву, нас читают и даже взаимодействуют. И забудем про вопросы читателям, чтобы не позориться. Толку от них нет!

Однако Браг ошибся, и толк вышел. Вскоре в его кабинет ворвался Сусакин с пачкой почтовых конвертов.

– Афанасий Михайлович! – радостно кричал он. – После публикации письма Серёгина читатели как с цепи сорвались! Смотрите, сколько понаписали! А знаете, какие охваты теперь у газеты? Тысяча! Тысяча просмотров в месяц у «Весёлого карася»! Такого сто лет не было!
– Почему они все на бумаге? – брюзжал редактор. – Ладно, давай, что там?

Но чем больше Браг углублялся в письма, тем мрачнее становилась его физиономия.

– Что это значит? – бормотал он, глядя в листки. – В ответ на заявления Серёгина некая Золотницкая написала графоманские стихи, а пенсионер Пафнутин объяснил пустой крючок масонским заговором. Что это, Сусакин?

Браг поднял пустой взгляд на заведующего, в лице которого отразилась такая же пустота.

– Печатай! – вдруг скомандовал редактор.
– Но это не про рыбалку, – бледно возразил Сусакин.
– Ты же не хочешь, чтобы «Весёлый карась» всплыл кверху брюхом? Печатай! Нам нужны охваты. Тем более, мы уважаем всех своих читателей, какими бы они ни были.

И охваты взлетели. В редакцию газеты посыпались письма как из рога изобилия. Но все они, к вящему расстройству Брага и Сусакина, имели весьма отдалённое отношение к рыбной ловле. Писали о том, что людям надо уезжать из городов в тайгу и водить хороводы. Требовали конца света, конфискаций и бесплатных квартир. Раскрывали заговоры и тут же создавали новые. Некогда безобидная газета о рыболовстве превратилась в бескомпромиссный рупор общественных настроений.

– Ничего, ничего! – бодрился Браг, обливаясь холодным потом. – Страна пробудилась, вся страна через нас вопиет! Это глас народа, Сусакин, понимать надо!
– И просмотры поднялись, – поддакнул заведующий.
– Вот только… – Браг осёкся, вглядываясь в очередной вскрытый конверт.
– Что такое?
– Садовая 7… Постой-ка… – редактор наморщил лоб и потянулся к другому письму. – И здесь Садовая 7. Что за наваждение?

Браг принялся лихорадочно выхватывать из груды корреспонденции конверты, вертя их перед глазами. На каждом значился один и тот же обратный адрес – менялись лишь номера квартир.

– Чертовщина какая-то, – изумился Браг. – Ты вот что, Сусакин, садись на трамвай и своими глазами посмотри, что это за дом.

Когда Сусакин прибыл по указанному адресу, он обомлел. Через пять минут заведующий и сопровождающий его главврач шли по больничному коридору мимо палат:

– Тут у нас пациенты с нарциссическим расстройством, а здесь с манией величия…

Из-за запертых дверей до заведующего доносился скрип множества авторучек.

💬Подписаться | 📕Книга

ПЛЕЕР

– А что, тысяч на шесть потянет… – пробормотал Сойкин, вертя в руках продолговатую алюминиевую коробку с исцарапанным пластиковым экраном.

Окружённый хламом, он устроился возле кладовки и чихал. Рядом громоздились выцветшие пакеты, плетёные корзины, коробки с морщинистой обувью, старый советский паяльник и прочая дрянь, складируемая десятилетиями с верой: когда-нибудь пригодится. Но такое добро не пригождается никогда и видит оно свет лишь затем, чтобы уже потомки молча выволокли его на помойку.

Кряхтя, Сойкин поднялся и прошлёпал тапочками к компьютеру. Он уже полгода вынашивал мечту купить новый телефон и даже подобрал модель, но денег, как всегда, не хватало. А телефон манил своей зеркально-угольной поверхностью. Сойкин даже несколько раз просмотрел рекламный ролик со счастливчиком, который, едва касаясь экрана паучьими пальцами, демонстрировал быстроту отклика приложений, чьи иконки красочно распускались и свёртывались, точно бутоны роз.

– Чудо-техника, – цокая языком, делился с коллегой Сойкин. – Только карман пуст.
– А ты продай что-нибудь. Дома, наверняка, полно старья!

Сойкин задумался и отыскал старьё на продажу – кассетный плеер. Когда-то этот агрегат брали всерьёз и с восторгом. Приобретённый аккурат под занавес эры компакт-кассет, он олицетворял собой вершину инженерной мысли – дальше, казалось, шагать было некуда. Теперь алюминиевый корпус содержал механизм из пластмассовых шестерёнок выдающих усталый звук, недостойный даже музея.

Вставив батарейки и попытавшись запустить плеер, Сойкин с разочарованием понял, что тот не работает. Крошечный моторчик ещё подавал признаки жизни, но валики остались мертвы.

«За неисправный аппарат много не дадут», – расстроился Сойкин, сверяясь с ценами в интернете.

Однако телефон хотелось невероятно. На следующий день Сойкин вскрыл плеер и взялся за ремонт А ремонту, как известно, стоит только начаться, как его никакими средствами не остановишь. Вскоре на столе Сойкина, будто в операционной, возникли лампа, часовые отвёртки, тот самый паяльник из кладовки, пассики, шестерёнки, а по комнате поплыл канифольный дух.

Не привыкшие к тонкой работе пальцы Сойкина вначале не слушались, до скрипа сжимая пластик, не чувствовали винтиков, дрожали и вели себя самым безобразным образом. Зато плеер на каждую проверку отзывался рельефными щелчками, жужжанием и деликатным потрескиванием. С горем пополам через неделю ремонт окончился, и шипящая музыка, переходя то в фальцет, то в бас, волнами потекла из аппарата. Гордость Сойкина не имела границ.

– Да, такую технику больше не делают и делать уже не будут, – рассуждал покупатель по фамилии Конягин, круглолицый и ленивый мужчина в клетчатой рубашке с коротким рукавом.

Он первый откликнулся на объявление о продаже плеера и в тот же день предложил встречу у метро для заключения сделки. Получив деньги, Сойкин передал покупателю пакет и теперь тот болтался у ноги довольного Конягина.

– Согласен! – подтвердил Сойкин. – Я профилактику ему делал, удивительный механизм.
– Могли бы не утруждаться, – возразил Конягин. – Я ремонтом плееров уже лет пять увлекаюсь. Понимаете, все эти шестерёнки, моторчики, то, сё. Даже у вещи должно быть сердце.

Некоторое время они вместе шли до торгового центра.

– Поверьте, человечество ещё вернётся к механике, – продолжал Конягин. – Нельзя же бесконечно давить в гладкий экран и не получать ответного прикосновения. Это противоречит природе. А вот здесь, – он встряхнул пакет, – осязаемая жизнь.

Покупатель и продавец разошлись, и Сойкин отправился исполнять мечту. По пути к магазину он представлял, как Конягин, вернувшись домой, громко вставит в плеер кассету, щёлкнет кнопкой, и моторчик закрутится, приводя в движение десяток шестерней. Звук будет заношенным, но тихое жужжание плеера превосходно скрасит недостатки записи своим аккомпанементом.

Вскрыв коробку с новым телефоном и удалив плёнку, Сойкин увидел в плоском пустом экране себя, но отражение ему отчего-то не понравилось.

💬Подписаться | 📕Книга

БАРСУК БЕЗ НАМОРДНИКА

– Так вы профессор Енотов! – воскликнул Загорский, встречая гостя. – Как ваши барсуки поживают?
– И вы уже знаете! – сокрушённо опустив голову, пробормотал Енотов.

Сцена разворачивалась в просторной, хорошо обставленной прихожей квартиры Загорского. Тот, упитанный, с красными похмельными глазами, в халате после душа жевал черешню и сплёвывал косточки в кулак. Его визитёр, сутулый профессор с затравленным взглядом, нетерпеливо топтался у двери.

– Как же не знать? – хохотнул Загорский. – Весь город только о вас и пишет. Откроешь соцсети или новости, а там уважаемый профессор, светило науки на четвереньках с барсуком гуляет.
– Не гулял я с барсуком! – взвизгнул профессор. – Я с утра мечусь по редакциям и администрациям, пишу во все инстанции и требую – слышите, требую! – чтобы убрали эту дурацкую фотографию и клевету! На носу международный симпозиум, а из меня, приличного человека, клоуна сделали!

Загорский снисходительно посмотрел на несчастного:

– А ко мне зачем пришли?
– Говорят… – замялся Енотов, – Говорят, вы человек опытный и совет можете дать. Хотя, ума не приложу как, вы же ресторанами занимаетесь.

Загорский засопел и сказал:

– Хорошо, проходите. А то стоять тяжко. Знаете, со вчерашнего голова гудит…

В комнате Загорский с кряхтением завалился на диван и, поставив на живот миску с черешней, предложил Енотову жёсткий стул.

– Я не гулял с барсуком, – повторил профессор, ёрзая на стуле. – Просто мы переезжали в другой корпус, я нёс чучело Meles anakuma. Японского барсука, понимаете?

Загорский кивнул, делая вид, что всю жизнь интересовался японскими барсуками.

– И упал, – продолжал Енотов. – Споткнулся. А какой-то шутник-подлец, сфотографировал и подписал, что всемирно известный профессор Енотов допился и выгуливает барсука, перенимая его повадки. А чучело это из личной коллекции покойного академика Воробьёва!

Отыскав в миске ягоду покрупнее, Загорский ответил:

– Так это чепуха.
– И я говорю, чепуха! – подхватил Енотов. – Но нельзя же так врать! Что обо мне коллеги подумают? Пьянство, барсуки!
– Что вы предприняли?
– Как только фотография появилась в интернете, – гордо принялся отчитываться профессор, – я тут же обратился в социальную сеть, чтобы они удалили клевету, но меня не услышали. Тогда я публично потребовал от автора убрать гадкую фотографию, а он, посмеявшись, разослал её блогерам и во все СМИ. С утра я настрочил десятки писем, но становится только хуже…

Загорский зевнул.

– Помогите, если у вас есть влияние в медиа, – глаза Енотова заслезились.
– У меня нет и никогда не было связей в медиа, – отрезал Загорский.
– Мне сказали…
– Я сам от них страдаю ежедневно. Читали? – Загорский поднёс телефон Енотову.

Тот пробежал взглядом заметку и поморщился:

– Так это вы Загорский, о котором пишут? Да, читал, бред сивой кобылы. Разве вы дрались на ножах с дворником?

Загорский усмехнулся.

– И не валялись на улице, притворяясь крокодилом, чтобы за ноги щипать женщин?

Загорский рассмеялся.

– Как же вы это терпите? – изумился Енотов.
– Не только терплю, но и плачу за эти публикации!

Енотов вытаращил глаза.

– Я человек серьёзный, – продолжал Загорский. – У меня клиенты, договоры, партнёры. Ну, бывает, переберу, — он щёлкнул пальцем по шее. – Но нет в мире ничего лучше гласности. И если я устраиваю скандал, первым делом спешу сообщить об этом во все СМИ. И даже приправляю приключение чем-нибудь таким, знаете, гадким. Вы вот прочитали и даже внимания не обратили, – и так уже пятнадцать лет моя деловая репутация не страдает.
– А я?
– Придётся потратиться, доставайте блокнот и пишите!

Через день все блогеры и СМИ опубликовали статью: уважаемый профессор Енотов не только гуляет в пьяном виде с домашним барсуком, но и поколачивает жену, курит на лестничной площадке и является завсегдатаем закрытых вечеринок, где с жаром предаётся разврату.
Заметка не вызвала ни малейшего общественного интереса, однако штраф за выгул барсука без намордника Енотову пришлось заплатить.

💬Подписаться | 📕Книга

ДУРАК

Коллектив патентного бюро, где я получил место, оказался довольно гармоничным. Сотрудники слыли профессионалами, ответственными и в меру весёлыми и компанейскими людьми. Через месяц с некоторыми из них я уже совершал пятничные вылазки в ближайший бар, чтобы расслабиться за кружкой пива. Но среди прочих особенно выделялся один человек – Дима Шумов. Не Дмитрий и не Дмитрий Сергеевич, а именно Дима. Причём для такой фамильярности Дима сам давал массу поводов.

Сидел он в дальнем углу общего кабинета за старым обшарпанным столом, заваленным документами. Только в редкие мгновения можно было увидеть торчащие из-за монитора клоки волос, толстые линзы очков и неряшливость мятой одежды. Если прибавить к этому неповоротливые ответы, ожидание которых длилось с минуту, во время которой Дима изучал собеседника, точно видел его впервые, то можно было сделать вывод, что Шумов – местный дурачок. Такие дурачки нередко встречаются в разных конторах, где их держат исключительно благодаря великодушию начальства.

Ни с кем из коллег Дима, кроме как по служебным делам, не общался. Тем удивительнее, что как-то после обеденного перерыва он обратился ко мне:

– Я хотел бы пригласить вас к себе на ужин в субботу. Придёте?

Предложение выглядело так нелепо, что я, растерявшись, согласился. Позже я корил себя за слабость и выдумывал благовидные предлоги для отказа, но доброта взяла верх. Дима был несчастен и одинок, и я решил уделить ему внимание, чтобы его блеклая жизнь стала хоть немного ярче.

По дороге к Шумову я представлял его пропитанное затхлостью жилище с выцветшими обоями, старой советской мебелью и болезненным тусклым светом пластмассовой люстры. Но я ошибался. На пороге меня встретил необыкновенно элегантный человек в белой сорочке и халате, в котором с трудом узнавался Шумов. Войдя внутрь, я очутился в чистой квартире с изящной мебелью, картинами на стенах и книжными шкафами, заполненными томами классической литературы. Всё говорило о том, что хозяин не только человек хорошего вкуса и образования, но и страстно увлекается культурой и искусством.

За ужином Шумов поразил меня ещё сильнее. Он открылся как человек широкого кругозора и тонкого чувства юмора. Я пытался уловить в его взгляде усмешку, дескать, ну, что, коллега, удивил я тебя? Но ничего подобного в его глазах не наблюдалось. Напротив, он вёл себя совершенно естественно, без тени желания произвести впечатление. Но под конец вечера я всё же спросил:

– Как? Что за игра? Зачем вы притворяетесь дурачком на работе?

Шумов улыбнулся и в привычной манере ответил не сразу.

– Быть дурачком в наше время выгодней, чем умным человеком.
– Это не так – горячо возразил я. – Умные нужны всегда и везде.
– Я тоже так думал. Я хорошо учился и мне пророчили светлое будущее. Но потом случился перелом. Где бы я ни трудился, я делал работу быстро и хорошо. Думаете, это шло мне на пользу? Ничего подобного! Начальству даже в голову не приходило, что данные мне поручения можно делать так скоро и легко. Они подозревали меня в безответственности, считали, что я их обманываю. Ведь по их недалёким представлениям только долгий и мучительный труд позволяет добиться хороших результатов. Глубина ума определяется не его сущностью, а тем, кто на него смотрит. Для дурака умный будет казаться тупицей лишь потому, что он его не понимает. Зато тупица может стать для дурака воплощением интеллектуальной вершины, так как его уровень дураку доступен. В ум можно только верить, иначе желание доказать его наличие будет похоже на попытки рассказать слепому о красоте заката. Заклинаю, будут у вас дети, не внушайте им, что надо стать умными. Пусть смотрят ролики в интернете, каждый из которых отнимет целый пласт в образовании. Иначе их постигнет моя судьба. Я продолжаю делать свою работу хорошо и быстро, но молчу об этом, чтобы с меня меньше спрашивали, а свободное время трачу на интересы. Пусть я слыву дураком, но это ничто. Раньше умников вообще на кострах сжигали...

30.08.24

💬Подписаться | 📕Книга

ПРЕМУДРОСТИ

– Это невыносимо! – стенал папаша на всю квартиру, нависая над сыном, который пальчиком ковырял кнопку клавиатуры ноутбука. – Иван, я учу тебя премудростям, без которых в будущем ты не сможешь прожить и дня, а ты что, в саботаж?!

Белобрысый круглоголовый мальчик с зелёными заплаканными глазами смотрел в окно, за которым в густой листве дерева прыгала синица, и страшно завидовал ей. Ему казалось, что экзекуция никогда не кончится, и он дошёл до того состояния, когда уже ничего не соображал, а приказы выполнял механически, только бы не расстраивать папу ещё сильнее.

– Пиши промпт! – диктовал папаша, хмуря брови и заложив короткие руки за спину. – Значит, так…

Ванечка выпрямил спину и положил ладошки на клавиатуру, а наставник задумался. Его взгляд блуждал по детской комнате, натыкаясь то на цветные квадраты пёстрых обоев, то на пластмассовые фигурки супергероев, выстроенных на полках, то на розового плюшевого слона, неизвестно когда и кем подаренного Ванечке. Мнительного папашу раздражало царящее вокруг легкомыслие.

– Как же это? – пробормотал папаша, а затем, подскочив к столу, схватил мышь и с силой защёлкал ею. – Тут нужна другая нейросеть, чтобы промпт составить, понимаешь? – смотря в экран, обращался он к сыну. – Видишь, Иван, какая жестокая жизнь тебя ждёт, а ты ревёшь.

На экране перед Ванечкой мелькали окошки с пустыми полями и текстом, но он уже мысленно отвлёкся. Спина его снова ссутулилась, и мальчик размечтался о том, как было бы хорошо, если бы папа целыми днями занимался поисками нужной нейросети, а он бы просто сидел и наблюдал за синицей.

– Вот, нашёл! – наконец воскликнул папаша, оставив в покое мышь и освобождая клавиатуру сыну. – Пиши: «Составь расширенный промпт, чтобы нейросеть сгенерировала поздравление бабушке от лица любящего внука». Написал? «Внук – гуманитарий, отличник по русскому языку и литературе. В математике не дурак, и уже кое-что соображает в алгоритмах и логике». Так… Что ещё добавить? А: «Бабушке шестьдесят пять лет. Она…»

Ванечка отстукивал на клавиатуре текст, пребывая в туманной дымке безразличия, и уже жалел папу, который так упрямо убивается, желая его, Ванечку, научить малопонятным премудростям современности.

С горем пополам промпт, наконец, составили, загрузили в первую нейросеть, и когда та выдала поздравление, папаша нагнулся к экрану и сощурился.

– И это всё?! – возопил он, глядя на три строчки холодного, нелепо составленного текста, силящегося мимикрировать под детскую речь. – Но ничего. Это мы, Иван, сами, виноваты, – благородно констатировал папаша. – Неверно задали требования! Снова открывай эту нейросеть. Сейчас поправим!

Запрос на промпт повторился, но дотошный папаша отверг и его – слишком простым и неглубоким он ему показался.

– Идите есть! – вдруг из кухни послышался голос мамы.

Ванечка выдохнул и торопливо спрыгнул со стула, а папаша скривил кислую физиономию, точно его отравили при конструировании звездолёта.

– Идём! – ответил он в кухню и обратился к сыну: – Ничего, ещё пара дней, и мы с тобой такое письмо бабушке напишем, что она в обморок упадёт!

В прихожей мама надевала плащ.

– Ты куда? – спросил папаша.
– Молния сломалась, пойду до магазина добегу, – ответила мама.

Отец кивнул и отправился на кухню, а Ванечка тихо подозвал маму к себе. Та наклонилась, а сын прошептал:

– А мимо почты проходить будешь?
– Если надо. А почему шёпотом? – улыбнулась мама.

Ванечка приложил палец к губам и убежал в свою комнату. Вернувшись, он протянул маме два листка.

– На, отправь бабушке, – тихо сказал он.
– Когда это ты успел? – спросила она, рассматривая листы, плотно исписанные шатким несамостоятельным почерком.
– Сел и написал на продлёнке, – пояснил Ванечка. – Только папе не говори, он очень расстроится, ведь у нас ещё завтра занятия.

Мама кивнула, а из кухни вышел папаша:

– Иван, суп стынет! Поторапливайся! У нас впереди урок по гитаре. Приступим к освоению кнопок на зажимателе аккордов.

💬Подписаться | 📕Книга

САНАТОРИЙ

– Дайте пива! – мучимый похмельной жаждой, мрачно потребовал Крымов.
– Пива нет, будет вечером! – отрезала не менее мрачная и пышная женщина за кассой с другой стороны прилавка.
– А что есть в вашей столовой?! – рассердился Крымов, окидывая взглядом кафельные стены, засаленную посуду и потрескавшийся гетинакс под своей мясистой рукой на прилавке.
– Чай!

Крымов согласился, и тут же глаза его полезли на лоб. Женщина тяжеловесно поднялась, подошла к окошку, ведущему на кухню, вытащила оттуда огромный алюминиевый чайник с красными буквами и, поставив перед Крымовым гранёный стакан, налила туда горячую мутную жидкость.

– С вас тысяча рублей! – рявкнула женщина.

Пить Крымову очень хотелось, поэтому он немедленно достал из пижамных штанов бумажник и расплатился. Неся раскалённый стакан по столовой и пытаясь делать крошечные обжигающие глотки, он заметил в пустом зале завтракающего лысого старичка. Крымов направился к нему. Спросив разрешения, он сел рядом за стол и заглянул соседу в тарелку. Тот ел неаппетитную перловую кашу.

– Нехорошо здесь кормят, – заметил Крымов, рассматривая мозаичное панно на стене, выцветшее от времени и изображающее счастливых мужчину и женщину.
– Есть можно! – Старичок поправил очки и съел ложку.

Он, как и Крымов, был в выданной синтетической пижаме – мятой и в пятнах.

– Но вам тут понравится, – добавил старичок.
– Дудки! – хохотнул Крымов, ощупывая языком ожоги на нёбе. – В номерах невозможно жить. Матрас провален, мебель убита, из душа вместо воды течёт ржавчина… Представляете, я сегодня утром таракана на телевизоре видел. Живого. Сто лет их не видел, а тут на тебе! Не санаторий, а барак какой-то.
– Тем не менее вы сюда ещё вернётесь, – не поднимая головы от тарелки, заверил старичок.
– Не дождётесь! – насупился Крымов и залпом допил горячую бурду. Отдышавшись, он прибавил: – Это я слабость показал. Год в апатии пребывал, а вчера перебрал и на подоконник залез. Меня скрутили и сюда кинули.

Старичок впервые поднял взгляд на Крымова:

– Вы, вероятно, богатый человек?

Крымов насторожился:

– Навряд ли. А что, тут место для богатых?
– Не только. Для всех современных людей. Я сюда раз в год приезжаю, хотя достаток у меня средний.
– Добровольно? – удивился Крымов. – Может, вам денег одолжить на что-то более приличное?
– Ни в коем случае! – испугался вдруг старичок и тут же, поднявшись, пошёл относить грязную тарелку.
– Сумасшедший! – пробормотал Крымов, купил ещё чаю и пошёл к себе в номер отсыпаться.

Целый месяц Крымов провёл пленником в этом зловещем санатории под строгим присмотром родственников и персонала, смахивавшего скорее на надзирателей, чем на медиков. Он страдал так, как не страдал никогда прежде. Терпел грязь, хамство и ужасы здешнего быта, платя за эти мучения баснословные деньги. По утрам его всё так же поили ядовитым чаем, пиво завозили раз в неделю, а от местной баланды его постоянно мутило. К концу своего заточения Крымов сбросил десять килограммов и заработал нервный тик на левом веке.

Зато, отмучившись, на воле он первым делом бросился отыгрываться. Он путешествовал, летал на параплане и качался на морских волнах с китами, пил дорогие вина, не забывая об изысках ресторанной кухни. Полгода праздности пролетели одним днём, и однажды, идя ветреным осенним бульваром, Крымов ощутил, как к горлу подступает прежняя хандра. Помятуя о своей прошлой «болезни», Крымов сильно напугался, его сердце забилось чаще, и захотелось выпить. В ближайшем ресторане он, по обыкновению, заказал себе для настроения всего лучшего, но вдруг осёкся.

На оставшейся ещё с лета веранде он увидел человека. Это был тот самый старичок. Он пил кофе. Но как он его пил! Подносил маленькую чашечку к губам и закрывал глаза, закидывая голову от наслаждения.

В следующую минуту Крымов брезгливо взглянул на сервированный перед ним стол, а ещё через одну подсел к старичку. Тот не удивился. Он долго вглядывался в Крымова, а затем молча положил перед ним визитку места их прошлой встречи.

💬Подписаться | 📕Книга

РАЗЛОЖЕНИЕ

– Я знаю, что вы лучший в своём деле.
– Это так.
– Особенно, когда речь заходит о… ну, вы понимаете.
– Не стесняйтесь. Я не стыжусь своего ремесла. Вы хотели сказать – о грязной работе?
– Именно.
– Падение нравов, эрозия ценностей... Разложение – моя специализация, – его и без того несимметричное лицо исказилось в кривой усмешке.
– Это то, что мне нужно.

В пустом банкетном зале, где одиноко стоял обильно накрытый стол, Обермор, толстый и лысый, с хищным взглядом из-за стёкол пенсне, принимал гостя. Тот, сутулый, с длинным носом, развалился в кресле в позе ленивой небрежности. Широкополую сатурно он не снял перед застольем, и в её тени поблёскивали чёрные проницательные глаза.

– Мы ведём войну, – продолжил Обермор, поигрывая серебряной вилкой.
– Я знаю.
– Тогда вам должно быть известно, что на севере высится вольный город, который мы не можем взять уже много лет.

Корлеций, так звали гостя, коротко кивнул.

– Я щедро заплачу, если вы поможете нам, – в подтверждение своих слов Обермор выбросил на стол увесистый мешочек, звякнувший золотом.

Корлеций долго смотрел на деньги, а затем отчеканил:

– Мне нужен список их признанных авторитетов: поэтов, полководцев, учёных. Словом, на кого равняются непокорные горожане.
– Я, кажется, понял вашу мысль, – подмигнул Обермор.

Корлеций только усмехнулся.

Через неделю он проник в вожделенный город, где обжился в самом знаменитом городском трактире, посещаемом каждым уважающим себя горожанином.
Благодаря острому уму, красноречию и глубоким историческим познаниям Корлеций быстро завоевал авторитет у публики. По настоянию местного главы он даже получил право читать биографические лекции о самых уважаемых жителях вольного города. О тех, кто являлся гордостью народа и служил примером для будущих поколений. На выступлениях Корлеция яблоку негде было упасть – все стремились услышать малоизвестные подробности из жизни своих легендарных земляков, чьё прошлое прежде носило почти сакральный характер.
Узнав о популярности, которой пользуются чтения Корлеция, Обермор инкогнито пробрался в город и посетил одну из его лекций. Но то, что он услышал, повергло Обермора в ужас.

– Я вам плачу не за то, чтобы вы ярко и талантливо напоминали моим врагам об их героях, – горячился Обермор, вызвав Корлеция в свою резиденцию. – Признаюсь, я сам бы возгордился, если бы те, про кого вы рассказываете, были моими соотечественниками! Это только укрепило бы мой дух!
– Я говорил только правду, – спокойно возразил Корлеций.
– А должны чернить, – зашипел Обермор. – Вам следует разрушить их веру, оклеветать их кумиров, облить грязью их идеалы! Сломить волю к сопротивлению, сделать их жалкими, растерянными, заставить стыдиться своего прошлого и своих лучших сынов! А вы что натворили?
– Вы дослушали мою лекцию до конца? – спросил Корлеций иронично.
– Дослушал! – нахмурился Обермор. – Ну и что, что их поэт Фер ругался матом? Кто не бранится?!
– Именно! – коварно улыбнулся Корлеций.
– А маршал Дарн пил горькую, а кто не пьёт?
– Именно!!!
– А то, что учёный Майвер ходил по публичным домам, вообще не новость! Кто без греха, я спрашиваю? Они такие же, как и мы, обыкновенные люди!
– Именно, именно! – вспыхнув, вскричал Корлеций. – Вы, Обермор, не понимаете скрытую природу публики и народной молвы: из всех рассказов люди запомнят не лучшие качества героев, не их добродетели и таланты, а слабости и пороки. Готовьте армию, город скоро падёт!

Корлеций не соврал. Всё произошло гладко и неуловимо для жителей вольного города. На его улицах и даже в гимназиях всё чаще можно было услышать матерную брань, питейные заведения, некогда полупустые, теперь ломились от посетителей, а количество публичных домов умножилось в ответ на повышенный спрос клиентов.

– Я, точно поэт Фер, тоже ругаюсь матом! А я пью за маршала Дарн, он ведь был алкоголиком! Буду подобно учёному Майверу искать удовольствия там, где раньше стыдился бы появиться! – слышались отовсюду развесёлые крики.

Вольный город пал за три дня.

29.04.25

💬Подписаться | 📕Книга

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ

Антон Петрович Гаврюшин питал к прошлому нежную, почти карамельную любовь. Вот и сейчас поздним вечером, пока такси, дребезжа внутренностями, несло его к вокзалу на ночной поезд, он предавался излюбленным грёзам: «Эх, до чего же хорошо жилось людям раньше! Какую эпоху ни возьми – везде благодать, не чета нашей современности».

Взять, скажем, Российскую империю. В ней Гаврюшин видел себя аристократом, баловнем судьбы в белых перчатках. Представлял, как, поставив локоть на каминную полку, он с верными друзьями пьёт шампанское со льда. На рассвете в молочной дымке над изумрудным полем дерётся из-за прекрасной дамы на дуэли, а вечером – кадриль. Обнажённые плечи, веера, заманчивый шёпот... Благодать! Днём – поэтическая скука у открытого в сад окна и рассеянное перелистывание стихов на французском. И главное, что решительно не надо было ни работать, ни унизительно тревожиться, где раздобыть денег на кусок хлеба. Всё принесут, всё подадут!

А теперь что? Носишься как угорелый по слякоти, точно пёс. Директор – скотина, велел прибыть в какой-то Выхухолевск. А где этот Выхухолевск находится, чёрт его знает! Теперь всю ночь трястись в душном вагоне, чтобы к утру явиться на переговоры с документами, графиками и таблицами, иначе выгодная сделка по куриным окорочкам сорвётся, и фирма пойдет по миру. Окорочка! Пошлость-то какая! Тьфу!

Оставив такси, Гаврюшин поспешил в здание вокзала. Бросив взгляд на часы, он успокоил себя тем, что до поезда, который отходил в 00:10, оставалось ещё двадцать минут. Стоя на перроне, Гаврюшин продолжил мечтать и пришёл к выводу, что и в СССР ему жилось бы лучше, чем теперь. Чёрная «Волга» и неизменный порядок, сталинская квартира с высокими потолками и приветливый дворник, ревниво метущий асфальт перед подъездом. Лето, солнце, а Гаврюшин – незаменимый специалист, кандидат наук, начальник сектора. Всё у него отлажено, строго с девяти до шести и без переработок, с обязательным перерывом на обед, где в бесплатной столовой кормят так, как теперь не угоститься даже за деньги. Вечерами МХАТ, на сцене которого для него играют поистине великие артисты. А впереди ещё бесплатная путёвка в ялтинский санаторий. На месяц! И никаких окорочков!

Минуты шли, а поезд не подходил. Гаврюшин раздражённо поднёс к глазам телефон, и холод пробежал по его спине, а ладони вспотели. Экран отображал правильное время: 00:09, но число месяца предательским образом сменилось с 15-го на 16-е!

Гаврюшин всё понял и едва не рухнул в обморок. Он опоздал на сутки, и вместо того, чтобы в ночь с 14-го на 15-е сесть в поезд и ещё сегодня утром оказаться в проклятом Выхухолевске, преспокойно собирал чемодан дома. В голове мгновенно заметались апокалиптические картины, где директор, заискивая перед партнёрами, умоляет подождать Гаврюшина минуту-другую, ещё не зная, что того не будет вовсе. Переговоры без ценных материалов с треском проваливаются, сделка срывается, фирма с позором терпит многомиллионные убытки, а директор проклинает подчинённого, называя его предателем… Срам! Гаврюшин подвёл всех. У него загорелись уши.

Чашу раскаянья предстояло испить до дна. Поэтому спустя пару дней Гаврюшин, опустив голову, чтобы видеть только собственные ботинки, вступил в кабинет директора. Пробормотав что-то невнятное про свою роковую оплошность, он замер, готовый сносить грозу, как услышал неожиданное:

– Кто тебя ждал? – удивился директор. – А ты разве не приезжал? Ну и ладно. Хлопот и без тебя хватало. Ступай, работай, Гаврюшин. Только деньги за просаженный билет в бухгалтерию занеси.

Вернувшись домой, Гаврюшин испытывал смешанные чувства: к радостному облегчению примешивалась горечь обиды. Чтобы заглушить смятение, он вновь попытался грезить о прошлом. Впрочем, вместо белых перчаток, балов и ялтинских санаториев в голову упрямо лезла одна-единственная картина, как он умирает в грязной избе от гангрены, поранив палец при колке берёзовых дров для барина.

💬Подписаться | 📕Книга

ТУРНИКЕТ

Возле турникетов на станции метро «Новочеховская» под шум поездов царил переполох. Важный гражданин округлой наружности в дорогом пальто сжимал в руке пластиковую проездную карту и, взирая на обступившую его публику сверху вниз, никак не мог пройти на платформу.

– Ты её к жёлтому кругу поднеси, – советовала старушка в пушистом шерстяном платке. – Деньги спишутся и пройдёшь.
– Крайне важно оплачивать проезд в общественном транспорте, – внезапно объявил важный гражданин и продемонстрировал собравшимся карту. – Сегодня, в век цифровых технологий, нет ничего проще. Достаточно поднести её к жёлтому кругу, и средства спишутся автоматически.
– Правильно говорит, – прошелестело в толпе.
– И голос поставленный, – отозвался кто-то.

Важный гражданин повернулся к турникету, и толпа затаила дыхание. Но вместо жёлтого круга, как только что инструктировал сам, округлый человек приложил её к металлическому корпусу. Прозрачные створки, разумеется, не открылись, что очень удивило несостоявшегося пассажира, и он вновь обратился к публике.

– Ещё не все задачи с общественным транспортом у нас решены, – сочувственно сообщил он. – Но проблемы известны, работы ведутся! Наша цель, друзья, в ежедневном режиме облегчать пассажирам проход на платформы.

В толпе зааплодировали, а мужичок в кепке, с потёртой сумкой через плечо, вставил:

– Ещё бы стоимость проезда снизить, а то по карману бьёт.

Важный гражданин вытаращил на мужичка глаза и энергично закивал:

– Стоимость проезда, друзья, должна строго соответствовать финансовому положению в стране, а поэтому…

Он не успел договорить, как в толпу, не сбавляя хода, врезалась коренастая контролёрша в синей жилетке с красным жетоном на высокой груди.

– Что тут происходит? – обратилась она ко всем, но насторожённо рассматривая только важного гражданина.
– Человек пройти не может! – отвечал рябой студент в одном наушнике. – Наставили турникетов, все путаются.
– Никто не путается! — отрезала контролёрша и строго спросила у человека в пальто: – Что у вас?

Тот, смекнув, что перед ним представитель подземной власти, приосанился:

– Поступают обращения, что пассажиры не могут пройти, – он широким жестом указал на толпу и вдруг попросил. – Нельзя ли поставить два дополнительных ряда турникетов?

По вестибюлю прокатился ропот.

– Таких обращений не было, – возмутилась толпа, а мужичок в кепке прибавил: – Я просил стоимость проезда снизить!
– Это звучит очень актуально, – в ту же минуту подхватил важный гражданин. – Сейчас, как известно, времена непростые, поэтому следует наладить работу по безостановочному проходу пассажиров на платформы.

Толпа с готовностью оживилась, а важный гражданин, подозвав контролёршу, неожиданно брякнул:

– Видите, надо подумать над установкой ещё двух дополнительных рядов турникетов.

Завязалось раздражённое шевеленье.

– Это не моё дело! – резко ответила контролёрша. – Вы проходить будете? Не задерживайте пассажиров!
– Конечно-конечно! – спохватился важный гражданин. – Достаточно поднести проездной билет к жёлтому кругу, как сработают передовые цифровые технологии…

Однако и на этот раз ничего не получилось. Проездной билет был приложен к стеклянной перегородке прямо под надписью «Проход». Створки снова не шелохнулись. В толпе раздались ядовитые смешки.

– Да что с вами такое?! – прикрикнула контролёрша.

Важный гражданин долго смотрел на неё, затем нечаянно побледнел, на лбу выступили бисеринки пота, и на мгновение взгляд его прояснился.

– Сам не знаю, что со мной, – пробормотал он.
– Уж не больны ли вы? – поинтересовалась контролёрша.

Но тут послышались голоса, и возникли двое канцелярского вида, протиснувшиеся сквозь толпу.

– Егор Андреевич, вот вы где! – обрадовался один из них, хватая важного гражданина под руку. – А мы вас везде ищем, пойдёмте скорее!
– Куда вы его? – испугалась контролёрша. – В больницу?
– Какую больницу? – удивился второй канцелярист. – У него сейчас выступление на экспертном форуме!

И важного гражданина увели.

💬Подписаться | 📕Книга

ИНВАЛИД

– Это не музыка, а стон скота перед забоем! – кричал из соседней комнаты Кирюшин. – Василиса, гитара – не твоё. Оставь инструмент в покое!

Дело было на даче. Стояло лето, и Василиса, городской подросток лет тринадцати с серыми глазами и обгрызенными ногтями, приехала к бабушке, чтобы побыть на свежем воздухе. Там она впервые встретила своего дядю Кирюшина, не по возрасту оплывшего мужчину с жирными волосами и творожным, рыхлым лицом. Он жил на даче уже с месяц и запомнился тем, что круглые сутки, даже в самое пекло, варился на втором этаже в кровати, ворчал и только иногда спускался вниз, чтобы, переходя на фальцет, устраивать натуральные истерики. Что-то женоподобное проступало в нём.

Лестница завибрировала от тяжёлых шагов, и вниз сбежал Кирюшин в чёрной застиранной футболке.

– Ну как ты держишь инструмент?! – налетел он на Василису. – Так никто не держит! А аккорды? Не можешь быстро переставлять – переставляй медленно! Медленно! От баррэ струны дребезжат – слушать тошно!

И Кирюшин пустился в рассуждения о том, что в молодости он мог стать первоклассным гитаристом, но, упав с велосипеда, сломал мизинец на левой руке, и с тех пор путь в рок-музыку для него был заказан.

– Я только учусь, – оправдывалась девочка, испуганно откладывая инструмент.
– Это не обучение, а баловство! – повысил голос Кирюшин. – Я в твоём возрасте уже в группе играл. Да что у тебя с руками?

Дядя грубо схватил кисти племянницы и, взглянув на горящие от струн подушечки пальцев, тут же отбросил.

– Кривые какие-то, – заключил Кирюшин. – Это ещё на нейлоновых, то ли дело, если металл поставишь! Бросай гитару, бросай! Хватит с нас дрянных музыкантов. Ведь о тебе же забочусь.

Днями напролёт Кирюшин распекал Василису, пока та гостила на даче. Дело доходило до слёз, и девочка сбегала с гитарой к соседке, лишь бы не слышать претензий. Зато вечерами дядя становился ласковым. Насладившись собственными припадками критики, дядя шутил, водил племянницу на рыбалку и открывался перед ней с совершенно иной стороны. Он мог бы стать для Василисы добрым другом, если бы на другой день его жестокость не брала верх, и едкие замечания вновь не ранили юное сердце.

– Врачи-бездари не могли нормально срастить мизинец! – кричал со второго этажа Кирюшин. – А так бы я показал тебе, что такое мастерство, криворучка.

И всё-таки по возвращении в город в памяти Василисы ярче запечатлелись уютные фиолетовые вечера, нежели жаркие жёлтые дни. Поэтому через год, собираясь к бабушке и зная, что вновь застанет там дядю, она не забыла захватить гитару.

– Опять приехала инструмент мучить? – ехидствовал Кирюшин, закатывая глаза. – Напрасно. Я сразу сказал, что толк из тебя не выйдет, только время потеряешь.
– Но я кое-чему успела научиться, – робко возразила Василиса.
– Никаким педагогам тебя не исправить, – отрезал дядя.

Но упрямая девушка заиграла, и мягкая музыка наполнила дом. Василиса перебирала струны так, как никогда в жизни, и, пожалуй, случись сейчас конкурс, главный приз непременно достался бы ей.
Кирюшин замер на лестнице. Он хотел что-то сказать, но язык омертвел, и, постояв минуту, дядя, гремя по ступеням, полез к себе на второй этаж. Василиса осталась довольна произведенным впечатлением. Год занятий не пропал даром, и теперь вместо болезненных дядиных уколов днём, полагала Василиса, её ждали лишь славные вечерние часы. Она предвкушала их, но они не наступали.

С тех пор Кирюшин захандрил и спускался вниз всё реже, а вечерами уходил на рыбалку в одиночестве. Он меньше шутил и за ужином сидел молча. Казалось, он потерял всякий интерес к племяннице, а если и приходилось с ней общаться, то делал это холодно, точно с кошкой.

Однажды, сидя с гитарой, Василиса долго смотрела на колок, а затем одним резким движением вывернула его и ударила по струнам. Прозвучавшая нота вышла чудовищной.

– Батюшки, опять она пытает инструмент! – раздался визгливый голос сверху. – Оставь его в покое, ведь о тебе пекусь!

После фальшивой ноты уютные фиолетовые вечера вернулись.

💬Подписаться | 📕Книга

УДАЧА

Иннокентий Смеянов, покачиваясь, брёл по набережной. Тёмная вода притягивала его к себе. Временами он хватался одной рукой за перила, а другой подносил ко рту квадратную бутылку и, морщась, пил.
Костюм на нём смялся в гармошку, галстук петлёй съехал набок, а пальто он распахнул в хмельной горячке. Когда головокружение тянуло крепкую фигуру Смеянова вперёд и вниз, чёрные полы вздымались и в ночной темноте превращались в куцые крылья.

На миг Смеянов остановился и осмотрелся – вокруг ни души. Часы показали полночь, и ему страшно захотелось с кем-нибудь поговорить. В голову даже закралась мысль: а не поехать ли домой? Но воображение нарисовало неприятные картины, и он отказался от шальной затеи. Зато неподалёку, в круге света уличного фонаря, он заметил сидящего на скамейке нечёсаного бородача. Тот держал в руках хлеб и колбасу и, попеременно их кусая, с большим аппетитом жевал свой провиант. Подойдя ближе, Смеянов определил в бродяге человека, стоящего на предпоследней ступени социальной лестницы перед самым с неё падением, и устроился рядом.

– Ничего не говори, прошу, – стыдливо отводя взгляд от соседа, потребовал Смеянов.

Но тот и не собирался говорить. Увидев в руке незнакомца бутылку, он сверкнул глазами и, быстро набив рот остатками нехитрой трапезы, обтёр руки о штанины.

– Я разорён! – вдруг сообщил Смеянов. – Веришь ли, завтра я стану банкротом!

От неожиданного откровения бродяга перестал жевать и даже оторвал взгляд от бутылки.

– Только прошу, ничего не говори! – повторил Смеянов. – Всё! Я, моя компания и двести сотрудников, их семьи и даже отожравшиеся кошки с собаками с завтрашнего дня идём по миру.

Под строгим и завистливым взглядом бродяги Смеянов сделал глоток.

– Проиграли конкурс, представляешь? – наконец он повернулся к собеседнику.

Бородач подхалимски нахмурил брови.

– А я говорил Егорову, – продолжал исповедоваться будущий банкрот, – ты подготовься! Главное, бумаги в порядок приведи, а выполним мы или нет… Ведь у меня ипотека, дети… Ты хоть знаешь, что такое ипотека?

Бродяга закатил глаза и многозначительно закивал. Грязная рука его непроизвольно потянулась к зелёному стеклу, но Смеянов не заметил этого, отвернулся и вновь сделал глоток.

– Впрочем, чёрт бы с этой ипотекой. Всё равно разводиться собирался, – отмахнулся Смеянов. – Думал, поедем на неделю-две с Владкой в Италию. Она знаешь какая? Ммм… Ты хоть представляешь, что такое Италия? – набросился он на бродягу. – Видел солнце Италии? Ничего ты не видел.

Бродяга качнул головой и немедленно согласился, тут же совершив вторую безуспешную попытку выхватить искусительный сосуд.

– Теперь о разводе и думать нечего, – заключил Смеянов, отвернувшись. – Деньги только у жены и остались. Иначе вообще жить не на что. А ведь я уже не молод, здоровье не то. Каждый день просыпаюсь и вижу эту… Рожу… – он вздрогнул от отвращения. – Но даже она, представляешь, ухитрялась как-то любовника завести. Говорила, мол, для здоровья на фитнес хожу, спина у неё болит, тренер ей нужен. А я терплю, делаю вид, что ничего не знаю. Чарли недавно умер. Собака моя. И машину на обслуживание сдать надо… Жизнь – такая пошлость.

Смеянов опустил голову и с удивлением перевёл взгляд с грязной тянущейся руки на неумытую физиономию бродяги с клокастой бородой.

– Выпить хочешь? – со злобой поинтересовался Смеянов и вскочил. – Последнее забрать вздумал? Да ты посмотри на себя! Ты же… Ты же… Не человек уже, а зверь.

Бродяга шмыгнул носом и тоже поднялся.

– Ни дома, ни жены, ни детей! – продолжал обличать Смеянов. – Ничего у тебя нет, живёшь как бобыль! Когда ты последний раз работал? Ходишь, слоняешься. Ешь и спишь, ешь и спишь! Ничего у тебя нет и быть не может. Батюшки, как же ты живёшь на свете?! Как, ответь мне?!

Бродяга долго молчал, а затем хриплым голосом прокаркал:

– Как, как?! Не знаю, как! Ничего специально не делал! Мне просто повезло!

И, выхватив бутылку, он пошёл прочь, оставив Смеянова с пустыми руками.

💬Подписаться | 📕Книга