УНИКАЛЬНЫЙ ПРОЕКТ

Триумф Равенского был полным. Комиссия не только единогласно одобрила его проект, но и скупой на похвалы профессор Суеверхов произнёс столь лестную речь, что никто не мог вспомнить ничего подобного. Успех коллеги-учёного праздновал и его недавний конкурент Щепкин – нелепый малый, машинально подёргивающий, точно насекомое, тонкими пальцами, и стыдливо отводящий взгляд в сторону при разговоре.

– Искренне, рад, от души… – отрывисто бормотал Щепкин, в то время как Равенский, задумавшись, стоял с бокалом пива у стойки.

В баре, расположенном напротив Института Нововведений и Уникальных Подходов, публика веселилась и галдела. Вечеринка подходила к концу, и кто-то, уже крепко навеселе, в очередной раз заказывал пронзительную «Прощай» Льва Лещенко.

– Я уж на следующий год попробую как-нибудь, – оправдывался Щепкин. – Никак не могу понять, что не так с моим проектом.
– Да непонятен он! – почему-то сорвался Равенский. – Комиссия смотрит и ни черта не понимает.
– Это да, – согласился Щепкин и наивно засмеялся: – Иногда сам не могу разобраться, что напридумывал. Смотрю – вроде всё ясно, а в иной раз гляну и теряюсь. Зато у тебя всё грамотно, даже дурак сообразит, что к чему.
– В том то и дело! – воскликнул Равенский и отвернулся.
– Мне бы так научиться, Степан, а? – продолжал Щепкин, не замечая раздражения собеседника.

А Равенский действительно в последние часы сделался раздражённым и даже разочарованным. Ему не давала покоя одна мысль, напрямую связанная с проигравшим ему Щепкиным.

– Теперь денег на разработку получишь, – Щепкин глупо улыбался – Сейчас науке особенно нужны уникальные подходы, а то, признаться, закисли мы, душно и дышать нечем…
– Послушай, Щепкин, – вдруг прервал его Равенский, – а что ты сам думаешь о моём проекте? Не о подаче, а о сути?

Тот растерянно пожал плечами:

– Хороший, достойный, нужный.
– А о своём?
– Ну, ты же слышал…
– Чудак, я твоё мнение спрашиваю. Что говорят другие – известно.
– Я согласен. Невнятный.
– И не возражаешь? – зло поинтересовался Равенский.
– Нет. Зачем возражать? Знаешь, если годик ещё поработать, всё обдумать, как следует…
– Годик, два, три, – передразнивая, вспыхнул Равенский. – Как же ты с таким коровьим характером в науке остался? Эх, ты!

Тут Равенский неожиданно ткнул пальцем Щепкина в лоб и поспешил за плащом.

Взбежав на четвёртый этаж, Равенский позвонил в дверь. Ему долго не открывали, поэтому он позвонил ещё раз. Наконец щёлкнули замки, и дверь открылась. Профессор Суеверхов, в халате и тапочках, хмуро и подозрительно рассматривал незваного гостя.

– Что-то случилось? – хрипло спросил он.
– Мне надо с вами поговорить, Григорий Викторович. Кажется, произошла ошибка.

Суеверхов, который уже принял снотворное и собирался ложиться, глубоко вздохнул.

– Это срочно?
– Очень.
– Ну, проходи. На кухню, налево.

Они пили чай и долго разговаривали. Равенский горячился, а профессор молча слушал, не отрывая взгляда от крошечного прожжённого пятна на столе.

– Это что же, – наконец сказал профессор, – ты и меня хочешь пересмотреть?
– Почему? – удивился Равенский.
– Выходит так. Если мои оценки неверны, то какого чёрта я председательствую в комиссии?
– Совсем наоборот, – убеждённо и торопливо заговорил Равенский. – Согласитесь, нет уникальности в проекте, в котором любой может разобраться. А мой, как он сегодня выразился, даже дураку понятен. Вот уровень! Мы немедленно отвергли то, что вызвало у нас вопросы, хотя это и есть верный признак, что перед нами нечто новое, редкое и, возможно, исключительное. Проблема всех этих изобретателей, фантазёров, творцов не в том, что они не могут сочинить, а в том, как их смогут понять остальные. И если бы вы…
– Признал, что ничего не смыслю в своём деле, так? – оборвал профессор.
– Это же благородное признание, – опешил Равенский.

Прощаясь в прихожей, профессор дружески хлопал по спине ревностного учёного и обещал подумать. Говорил, что не всё так просто, и даже сама мысль Равенского в некотором роде нелепа, и что к ней надо привыкнуть.
Когда Равенский вышел на улицу, в проблесках холодного рассвета уже гасли фонари.

Что будет, если попытка помочь падшему, но гордому человеку зайдёт слишком далеко? Когда милосердие оборачивается оскорблением, а преступление кажется подвигом?

ГОРДЫЙ ЧЕЛОВЕК

– Вы по какому адресу живёте? – грубо спросил Шелегин.
– Нет, что вы! Я не ради благодарности хочу вам помочь, – испугался Рябинов. – Я по доброте, от чистого сердца...
– Я не благодарить к вам приду.
– А зачем?
– Чтобы убить.

Их встреча могла никогда не произойти – слишком разное социальное положение они теперь занимали. Но Рябинов, услышав от общих знакомых пронзительную историю падения Шелегина, захотел помочь ему, для чего и пришёл к нему на квартиру.
Есть люди, которые за свою жизнь бесчисленное количество раз падают и столько же раз поднимаются, но вдруг с ними случается нечто, даже не всегда значительное, что сносит их бесповоротно. Похожее произошло и с Шелегиным. Профессиональный легкоатлет, затем предприниматель, азартный и нетерпеливый, сломался от сущего пустяка. На открытии нового спортивного комплекса бывший наставник, тренировавший его с юности, желая сказать комплимент, невпопад бросил: «Спортсмена из тебя не вышло, зато твой вклад в развитие спорта неоценим!»
После этого Шелегин и полетел как с горы. Дела он вёл как и прежде, но всё валилось из рук, и в два года он довёл себя до самого низкого состояния. Пьянство, развод, нелепые и безуспешные попытки поправить положение. Таких историй тысячи, и все они похожи одна на другую.
Когда Рябинов пришёл к Шелегину и увидел его и всю скверную обстановку, то понял, что хозяин квартиры находится на грани отчаянья.

– Вы пришли, – продолжал Шелегин, глядя хмельными, налитыми кровью глазами, на гостя, замолчавшего от недоумения, – чтобы дать мне денег?
– Верно.
– Чтоб я воскрес и заново зажил?

Рябинов кивнул.

– А вы не думали, что этой подачкой вы всю мою суть обнажаете? Если я возьму, то, выходит, признаю, что я беспомощное насекомое, а не настоящий человек. Этим же вы меня унизите.
– Нет! У меня есть лишние деньги, – запротестовал Рябинов и потянулся к карману плаща, но тут же отдёрнул руку, – почему бы не поделиться? Я никому не скажу! – и, подумав, спросил: – За это вы хотите меня убить?

Сидящий за грязным кухонным столом, заваленным немытой посудой, Шелегин закурил и закашлялся. Из-под нависшей нечёсаной чёлки он поглядел на Рябинова, который как вошёл в квартиру, так и стоял в проходе, потому что сесть ему не предложили.

– У вас есть деньги, – криво улыбнулся Шелегин, – вы признались. Вот убью вас и украду их. По собственной воле, понимаете? Потому что самому добыть деньги, даже через убийство, не стыдно. Это даже мужественность, если хотите!
– О! – закатил серые глаза Рябинов. – Я читал в какой-то толстой художественной книжке об этом.
– Об этом много где написано, – отмахнулся Шелегин. – И не только с выдуманными героями бывает. Это даже с целыми странами и народами случается. Особенно с ничтожными и выродившимися. Из века в век их спасают большие державы, вот как вы, по доброте сердца, потому что так следует из высшей гуманности, не требуя ничего взамен. А спасённые после этого долго ненавидят своих благодетелей. И чем никудышнее страна, тем злее мстит.

Рябинов смутился.

– Хорошо, хотите, я дам вам работу? – его лицо просияло от ловкой идеи. – Вы получите деньги не просто так, а заработаете!
– Добровольно? – горько усмехнулся Шелегин. – Как же вы не понимаете, что для ничтожных людей, а потому самых гордых, работа на благодетеля хуже самой подачки. Много ли стран отрабатывали в будущем своё спасение? То-то же.
– Как же тогда быть? – растерялся Рябинов.
– Насилие! – выкрикнул Шелегин. – Или вы меня за деньги, которые дадите, издевательствам подвергнете, но я роптать не буду, потому что вы сильнее, а значит, оправдание у меня есть. Или я к вам приду, убью и деньги заберу. Только так моя гордость не пострадает. Это подвиг гордости!
– Подвиг? – Рябинов бросился к столу и, достав записную книжку, не отрываясь и поспешно говоря, начал что-то писать. – Но признать себя жалким, ничтожным, разве это не подвиг? Подвига хотите? Так совершите! Я не верю, что, пройдя через столько испытаний, познав жизнь и почти став настоящим человеком, вы не в состоянии совершить свой главный подвиг – подвиг смирения!

Рябинов оставил на столе записку и вышел.

Одно лишь отсутствие памяти на лица оборачивается для героя настоящей катастрофой, заставляя его пережить крушение своего делового мира, построенного на чинопочитании и страхе.

ЗНАКОМЫЙ НЕЗНАКОМЕЦ

– Простите, вы кого представляете? – поинтересовался Никишин, откровенно разглядывая незнакомца в соседнем кресле.

Тот был человеком неброской внешности, в сером костюме, с суетливыми манерами. К удивлению Никишина, от невинного вопроса незнакомец смутился и ответил испуганным взглядом.

Никишин опоздал на региональный экономический форум. Проскользнув в зал, когда панельная дискуссия уже шла, он быстро сообразил, что перепутал сессии. Тема «Цифровые сервисы для граждан» была ему не интересна, потому что его компания специализировалась на внутреннем программном обеспечении для госучреждений. Перекинувшись парой слов с соседом, чей бейдж с именем, как назло, завалился за лацкан пиджака, он решил узнать о роде его деятельности.

– Наша компания, – доверительно представился Никишин, – разработала систему «ИнтерСвод», слышали?

Неизвестный неуверенно кивнул.

– А вы из какой сферы?
– Так… Вольный слушатель, – замялся собеседник.

Никишин раздражённо махнул рукой – мол, ну и плевать, коли не говоришь – и покинул зал. Но сделав несколько шагов по многолюдному фойе, Никишин подскочил, будто ему кто на спину кипятком плеснул. Он вспомнил, что определённо видел этого незнакомца. Мало того, что видел – он его знал. Но где и когда они пересекались, Никишин, хоть убей, вспомнить не мог.

«Неловко вышло, – подумал он. – Теперь решит, что я из гордости делаю вид, что не признаю. Да и чёрт с ним! Но кто же он такой?»

В круговороте частых рукопожатий, сотен имён и должностей, немудрено, что чей-то образ вылетит из головы. Тем более, что Никишин не мог похвастаться памятью на лица. Но здесь вышло нечто странное и тревожное.

«Почему он не представился? – рассуждал по дороге домой Никишин. – Ну забыл я, с кем не бывает? Наконец, я же признался, кто я есть».

Тут он оторвал руку от руля и хлопнул себя по лбу. Он мысленно воспроизвёл сцену и с ужасом понял, что неизвестный признал, что он-то о нём, о Никишине, наслышан.

«Зачем я разоткровенничался? – сердился Никишин. – Поговорили бы и разошлись. А сейчас выходит, что он меня признал, а сам не раскрылся. Зачем же он так удивлённо и растерянно смотрел? Да-да, растерянно! Конечно, растеряешься, когда тебя должны узнать, но не узнают. «Вольный слушатель». Это издёвка надо мной, дескать, раз не узнал, то и представляться много чести!».

Подъехав к дому, Никишин решил вернуться, чтобы разыскать неизвестного, но передумал и мрачно пошёл ужинать.
Как человек деловой и вынужденный постоянно сновать в поисках контрактов, Никишин был тревожен и мнителен. Везде ему мерещились подлости, предательства и подножки конкурентов. Но больше всех он ненавидел заказчиков, перед которыми крутился ужом до потери достоинства.

«А если он из чиновников? – сверкнула мысль, и у Никишина упало сердце. – Ведь у меня тендер на носу! Батюшки, что я наделал?! Я же выдал себя, а он посмеялся! Приду в кабинет, а он мне скажет: Никишин, ну что, не узнал меня? Вот и проваливай! Наперёд будешь знать заказчика в лицо!»

Всю ночь Никишин не спал. Он ворочался и хватался за телефон, лихорадочно листая в интернете фотографии чиновников, пытаясь опознать неизвестного. Но тщетно.
Утром, отправляясь на второй день форума, Никишин убедил себя, что от того, как он загладит вину перед неизвестным, будет зависеть его будущее.
Весь день он бегал по залам и коридорам, ища своего благодетеля, и, наконец, нашёл его. Тот стоял возле столика в буфете и о чём-то весело переговаривался с бородатым мужчиной.

– Я… Тут… Кофе зашёл попить, вижу вас, – бледный и с трясущимися ногами подошёл к столику Никишин. – Набрался смелости, дай, думаю, угощу. Вчера-то мы распрощались, даже не поговорив толком. Не откажите…
– Вспомнили? – весело рассмеялся неизвестный.
– Вспомнил, – понурив голову, соврал Никишин.
– А я-то думаю, – обратился неизвестный сначала к бородачу, – встретив, не узнал! Я к нему на работу курьером устраивался. Отказал. Теперь вот вместе по форумам ходим. А вакансия курьера ещё свободна, а то я сейчас совсем без денег...

Стаканчики кофе выпали из рук, и Никишин, громко ругаясь, пошёл прочь.

Под спором об оформлении ресторана скрывается главный вопрос: что есть русская культура – набор готовых стереотипов или живая, сложная сила, чьё изящество и многогранность оказываются успешными?

ОФОРМИТЕЛЬ

– Простите, что плохого вам сделал Моцарт? Может быть, Микеланджело вредил России? Печально, когда у человека нет вкуса, – пространно рассуждал оформитель, мечтательно поднимая глаза к потолку. – Вот у вас костюм дорогой, а безвкусный.
– И что? – удивился Прягин.
– А то, что мне сложно представить, что человек, пропитанный русской культурой – а часто она брала лучшее из западной; вспомним Гоголя, любившего пожить в Италии, – мог надеть такой костюм. Или появиться в общественном месте в сланцах.
– Причём тут сланцы?! – рассердился Прягин.
– Притом, что было бы лучше, – оформитель пылко приложил руку к груди, – если бы наш человек выражал русскую культуру не только одеждой – надеть косоворотку минутное дело, – но и образованием, светлой душой и благородными мыслями. Но на это нужно время…
– Вы работать собираетесь?! – сорвался в крик Прягин. – Или мне другого оформителя искать?!

Сцена происходила в ремонтируемом зале ресторана под аккомпанемент перфораторов и крики рабочих. Новый владелец, Валерий Савельич Прягин, мужчина серьёзный, с чёрной бородой и густыми бровями, питал большие финансовые надежды касательно своего приобретения. Он переделывал его на свой вкус, для чего и нанял сидящего напротив оформителя. Тот, щуплый белобрысый и длинноволосый малый, одетый в поношенный старомодный костюм, шмыгал носом и хлопал колкими глазками.

– Да-да, конечно! – спохватился оформитель и склонился над блокнотом. – Итак, во что мы нарядим официантов? В вышиванки?
– Дурак! – заревел Прягин. – Косоворотки. Какой же ты оформитель, если не отличаешь косоворотки от вышиванки?
– Фёдор Михайлович, – грустно вздохнул оформитель, – большой русофил, наверно, сошёл бы с ума, узнай, как в XXI веке любовь ко всему русскому выльется…
– Опять?! – ударил кулаком по столу заказчик. – Я тебе сто раз говорил, что хочу сделать русский ресторан, понимаешь? Русский! И нанял тебя только потому, что мне сказали, что лучшего оформителя в нашем городе нет. Ты не пререкайся, а пиши!
– Хорошо-хорошо! – закивал оформитель.
– О чём я? Да, косоворотки. И чтобы в сапогах были.
– Может в лаптях? – предложил оформитель.
– Можно и в лаптях, – согласился Прягин.
– И медведя в клетке?
– Пусть и он будет, – отмахнулся Прягин. – Теперь о музыке: частушки! Как считаешь, это по-русски?
– Ну, если у вас не ресторан, а кабак…– заговорил оформитель.
– Ты не умничай, отвечай по делу.
– С матерком? – прищурился оформитель.
– Слышал, как кто-то рассказывал, что даже наши великие поэты и писатели ругались.
– Без этого, небось, и России бы не было, – многозначительно отозвался оформитель.
– Опять ехидничаешь?

Оформитель молча записал, а затем спросил:

– Со стенами что? Гжель и хохлома?
– Конечно!
– Ну, конечно, какие ещё могут быть вопросы! – подтвердил оформитель. – И рисовать легче! Чай не Айвазовский с Васнецовым, верно? Из русской науки что изобразим?
– Науки? – задумался Прягин. – А что можешь предложить из науки?
– Не знаю, – оформитель задумчиво закусил кончик ручки. – Ломоносов вообще, как баба, в кудрявом парике ходил.
– Фу! – рявкнул Прягин.
– И я говорю – «фу». К тому же не помню, чтобы Менделеев или Павлов рядились в косоворотки.
– Выписываем! Не попадает наука в наш стиль!
– Итак! – подведя черту, сообщил оформитель, – вот что я хочу вам сказать, Валерий Савельич – с таким оформлением вас ждёт финансовый крах.
– Почему? – испугался Прягин.
– Уникальности нет, – безразлично ответил оформитель.
– Какой уникальности?
– Взгляните за окно! – разгорячился оформитель. – Вы часто оттуда слышите симфонии? Одни частушки. А живопись? Разве это картины? Лубок. Да и разные голоса требуют запретить западную культуру. Везде одно и то же: сувенирная лавка.
– Что же делать? – поразмыслив, спросил Прягин.
– Есть у меня идея!

Через месяц, сидя в кабинете, Прягин рыдал. Его ресторан был полон. Под кессонными потолками с изящной лепниной под музыку Чайковского и звучащую со сцены поэзию «Серебряного века» фланировали элегантные дамы и господа. Прягин понимал, что предал русский стиль, и только взгляд сквозь слёзы на цифры растущей прибыли удерживал его от нервного срыва.

Дезертир, прятавшийся от совести в запое, думал, что всё позади. Но прошлое настигло его в образе кредитора, чей долг невозможно оплатить деньгами.

ДОЛГ

– Богдан, тебя ищут, – прозвучал чей-то шёпот над ухом.
– Кто ищет? – захрипел Богдан Тищенко, с трудом отдирая тяжёлую голову от липкого стола.

Мутные глаза обвели неприглядную обстановку шумного кабака.
Тищенко пил запоем уже неделю. Никто не понимал, откуда у дезертира, сбежавшего с фронта, столько денег. Он сорил ими направо и налево, тратя на случайных собутыльников и неопрятных женщин. И конечно на выпивку. За короткое время он стал известен в округе, и за его щедростью охотилась каждая сволочь.

– Кто меня ищет? – шаря по столу в поисках рюмки, повторил Тищенко.
– Он назвал себя Юхно!

Приложенная к губам рюмка так и прилипла к ним. В мгновение ока весь хмель слетел с Тищенко, и он вытаращил глаза.

– Юхно?

Принёсший недобрую весть худосочный пьянчуга заметил, как багровое, налитое кровью лицо дезертира потеряло краску.

– Где он? – треснувшим голосом крикнул Тищенко.
– На улице хлопцы с ним говорили, – затараторил пьянчуга. – Богдан, а, Богдан? Купи мне водочки. Хозяин-гад в долг не даёт! Ты меня знаешь…

Но Тищенко, скинув несколько замызганных купюр на стол, оттолкнул попрошайку. Выбежав на морозный воздух, он тревожно осмотрелся, точно ища кого-то на тёмной парковке. Он хотел и боялся увидеть побратима, до конца не веря, что тот мог прийти. Но повсюду было пусто.
Покрутившись возле кабака и зайдя в пару сомнительных заведений, Тищенко понял, что веселье к нему уже не вернётся и, купив водки, отправился домой.
Он даже не зажёг свет на кухне, чтобы не видеть гадкой убогой обстановки. Ему хватило луны, глядевшей сквозь грязное окно с никотиновыми подтёками.
Тищенко курил, выпивая рюмку за рюмкой, пока вдруг не услышал донёсшийся из коридора вкрадчивый голос:

– Надеюсь, ты сохранил мои документы?
– Юхно, ты? – выкрикнул Тищенко в чёрную пустоту коридора.

Его заколотило мелкой дрожью.

– Я, – ответил голос из мрака, и под лунный свет вышел человек в обтрёпанной военной форме и без правого глаза, на месте которого зияла кроваво-чёрная дыра.

Гость подошёл к столу и сел напротив хозяина. С минуту они смотрели друг на друга, пока Тищенко не опомнился.

– Конечно, Юхно, я сохранил твои документы, – забормотал Тищенко, наливая трясущейся рукой гостю рюмку.
– А деньги? – резко сменил тему побратим.

Тищенко оторвал взгляд от бутылки.
– Ты выпей, за встречу, – умоляюще предложил он.
– Где деньги, Богдан? – громче спросил Юхно.
– Понимаешь, тут такое дело... – Тищенко отвернулся, – когда ты ушёл на задание, я подумал, что с концами. Нас обманывали, русские были там. Оттуда никто не возвращался. Я решил, что тебя убьют… А ты вот, пришёл, только глаз…

Не сдержавшись и желая проверить, что всё происходящее не сон, Тищенко потянулся к пустой глазнице, но Юхно вскочил и отшатнулся.

– Я пришёл за деньгами, – тихо и настойчиво сказал он. – Верни их. Верни то, что я оставил тебе на хранение.

Тищенко приложил палец к губам, задумался на минуту, а затем бросился в комнату.

– У меня не всё, прости, я немного потратил, но я верну, обещаю! – кричал он под грохот выдвигаемых ящиков.

Идя назад, он взглядом нечаянно зацепился за цепочку, означающую, что входная дверь заперта. Какая-то неприятная мысль на мгновение уколола его, но тут же исчезла.

– Вот всё, что осталось, – частил Тищенко, раскладывая на столе деньги. – Половина ушла, не больше.

Юхно сел и долго смотрел единственным глазом на купюры. Молчание нарушил Тищенко, который вдруг понял, что его тревожило в дверной цепочке.

– Скажи, как ты сюда вошёл?

Неожиданный вопрос, который прозвучал вскользь, но с которого, наверное, и должен был начаться разговор, повис в воздухе.

– Как ты вошёл, Юхно?

Рука Юхно потянулась к деньгам. Но вместо того, чтобы взять их, пальцы бестелесной тенью прошли сквозь стопку, не сдвинув ни единой купюры. У Тищенко перехватило дыхание.

– Мне жаль, – тяжёлым голосом произнёс Юхно, – я бы хотел взять деньги, но мне это не под силу.

Мёртвый глаз в упор посмотрел на Тищенко.

– Поэтому я возьму нечто иное.

Опустевшая квартира, куда соседи, испуганные криками, вызвали полицейских, безмолвно свидетельствовала о погашении долга.

Для двух жуликов самая лакомая добыча – не святой, а тот, кто у власти и с капиталом, ведь под маской силы всегда скрывается раб своих страстей.

САМЫЙ СЛАБЫЙ

– Найди мне самого слабого!
– Вадим, там нет слабых. Там все рыбы крупные!
– Тогда найди мне кашалота! – воскликнул Просекин и сделал глоток из кружки.

В дешёвеньком баре с пивом под шашлыки сидели два человека, наружность которых никак не вязалась с окружающей обстановкой. Дорогие костюмы и ботинки, аккуратные стрижки, выбритые лица. Но и в них наличествовала двойственность. Слишком ярок был внешний лоск, который никак не шёл к их грубым манерам и развязным речам. Просекин главенствовал в паре и, с жадностью уплетая шашлыки, то и дело следил за временем, точно куда-то опаздывал. Второй, по фамилии Лягушник, сидел за ноутбуком и изучал фотографии делегатов международного экономического форума.

– Вадим, тут нет подходящих, – он перебирал портреты солидных людей, под которыми значились названия крупных и известных фирм и компаний.

Просекин крякнул и поднялся. Жуя мясо, он заглянул через плечо коллеги и ткнул жирным пальцем в изображение толстого субъекта порочной наружности.

– Этот! – торжественно провозгласил он.

Лягушник застучал по клавишам, ища информацию о неприятном субъекте.

– Нет, ты что, – откинувшись на спинку стула и закинув руки за голову, возразил он. – Это прожжённый тип. Такого за час не уболтать.
– Если бы с последнего дела ты подчистил хвосты, – рассердился Просекин, – обновил бы сайт, как положено, то в запасе у нас был бы не час, а два. А теперь его люди могут пробить нас минут за десять.
– Не понимаю, почему они не хватаются за наш стартап сразу, – мечтательно протянул Лягушник. – Новые технологии, минимальные инвестиции, крутые возможности. С этим можно рынки захватывать.
– Серёжа, – откинулся Просекин, – проблема в том, что никакого стартапа не существует. И умные об этом догадываются. Но и среди умных всегда найдётся слабак. Читай, что за клиент!
– Почему слабак?
– Читай, говорю! – приказал Просекин и проглотил очередной кусок шашлыка.
– Ну, что? – хмурясь в монитор, сообщил Лягушник. – Судя по биографии и методам вести дела, жёсткий человек. Волевой, серьёзный. На расправу с конкурентами скор. Говорят, что даже заказал убийство в конце 90-х…
– Вот! – радостно воскликнул Просекин и, подскочив к ноутбуку, погрозил пальцем фотографии. – Знал, что найдём слабость!
– Да он нас сожрёт, если всё откроется! – возмутился Лягушник. – А если купится, то позже и шкуру спустит.
– Молодой ты ещё, Серёжа! Посмотри, какие ещё грешки за ним водятся. Сластолюбив, пристрастия имеет? Ищи.
– Всё имеется, – без энтузиазма ответил Лягушник.
– Тогда закругляемся! Вызывай такси!

Сказав это, Просекин залпом допил пиво и пошёл к выходу. Оказавшись на улице, мошенники, как по команде достали бейджи и повесили на шею.

– Больше всего в нашей профессии ненавижу святош, – заговорил Просекин, когда жулики сели на заднее сидение автомобиля.
– Их легче обмануть, – вставил Лягушник.
– Так, да не так.
– Вадим, ну что ты говоришь? – упирался партнёр. – Я не вчера родился и до знакомства с тобой кое-что проворачивал.
– Наивных простачков не от мира сего дурить на мелочь много ума не надо. Я же тебе о крупной рыбе говорю, о кашалоте.
– Он не…
– Не перебивай. У тебя ещё час впереди языком врать. Но у твоих святош поживиться нечем. Другое дело эти, – Просекин сжал кулак. – У них и капиталы есть, и защита, но главное – у них есть грехи. И чем страшнее они, тем легче нам работать.

Лягушник покосился на коллегу.

– Шантаж – грубый метод.
– Дурак, – качнул головой Просекин. – Подумай, насколько сильным и непоколебимым должен быть святоша, выбирая скромный и благопристойный образ жизни, при отказе от всех соблазнов. Это же титан! Как ты сможешь его в чём-то убедить, если весь мир не смог убедить его в бордель сунуться. И совсем другой случай – наш клиент. Внешне он сильный, дышит властью, но покажи ему страстишку, грешок, и он уже раб. Все они такие немощные, точно старые псы на поводках. А если раз коготок в грехе увяз, тут всей птичке и пропасть. Он же знает, что поступает плохо, но отказать себе в удовольствии погрузиться в грязь не может. Больно себе сделать боится. Вот с такими слабаками – лучше всего работать.

Владелец прославленной фабрики улиток Жильбер Крюшон отправляется на аудиенцию к премьер-министру, чтобы спасти семейное дело, но сталкивается с непрошибаемой логикой большой политики.

ВЫХУХОЛЕВКА

– Что для великой страны, такой как Франция, пять миллиардов евро?! – кричал Крюшон, вставляя в лацкан розетку Ордена Почётного Легиона. – Это пыль! Пустяк! Жаклин! Жаклин, где моя жена? Ступай и немедленно найди мадам Крюшон. Пусть поцелует меня. Я еду к премьер-министру!

В прихожей большого особняка низкорослый и суетливый Жильбер Крюшон при полном параде, с крошечными завитыми усиками, нетерпеливо топал ногой, ожидая, когда безалаберная служанка Жаклин приведёт, наконец, его супругу. В тот день на кону стояло не только выживание его фабрик, но и тысячи рабочих мест, честь семьи и, как он был убеждён, историческое наследие всей нации. Ситуация требовала решительности, и он собрался её проявить.

– Как я выгляжу? – строго спросил он у подошедшей супруги.
– Безупречно, – безразлично ответила та.

Всю дорогу Крюшон ёрзал на заднем сидении автомобиля, подгонял шофёра, и в заторе даже пытался перегнуться через спинки сидений, чтобы надавить на клаксон. Ожидая аудиенции перед высоким кабинетом, Крюшон то и дело прикладывал к дверям ухо, пытаясь угадать, в каком настроении находится чиновник. Но услышанное смущало просителя, потому что премьер-министр, говоря с кем-то по телефону, периодически повторял загадочное слово «выхухолевка».

– Выхухолевка, – повторил Крюшон и подумал: «Как бы она не испортила мне всё дело».

Наконец его пригласили войти и он, заученно ссутулившись, вихрем кинулся внутрь.

– О, Крюшон, рад вас видеть! – навстречу из-за стола поднялся высокий сухощавый мужчина с глазами, полными напускного многомыслия.
– Господин премьер-министр, – тряся руку чиновника и заглядывая ему в лицо, изгибался Крюшон. – Как жена, дети?
– А, – отмахнулся чиновник, садясь в кресло, – мир лихорадит, всё трещит по швам, семья не исключение. Ещё эта выхухолевка...
«Опять выхухолевка?» – подумал Крюшон, а вслух сказал: – Но ведь мы французы, господин премьер-министр! Трудности нас только закаляют!
– Как это верно, Крюшон! – подхватил чиновник и торжественно встал. – С чем пришли, говорите!
– Сущий пустяк, – засеменил к столу Крюшон. – Всего пять миллиардов евро!

Лицо чиновника выразило такое разочарование, точно его попросили достать деньги из личного кармана.

– Крюшон! – простонал он.
– Но, премьер-министр! – затараторил Крюшон, не давая опомниться. – Вы же знаете – улитки Крюшона. Мировой бренд. Гордость Франции. Помните, на Рождество я прислал вам особую партию улиток, таких жирных двадцатисантиметровых. Постучав по ним, можно выстучать Марсельезу.
– Не помню.
– Вы их хвалили. А теперь моя фабрика, – плаксиво залепетал Крюшон, – в упадке. Нечем платить зарплаты, а наших улиток, этих, как я их называю, сопливых шевалье, хотят подмять лягушачьи фермы…
– Крюшон! – торжественно окликнул премьер-министр, когда увидел, как глаза короля улиток наполнились слезами. – Вы знаете, что такое выхухолевка?
«Вот оно!» – подумал Крюшон и ответил: – Нет, мой премьер-министр!
– Пойдёмте, я покажу! – чиновник подошёл к огромной карте мира. – Вы знаете о ситуации в геополитике?!
– Конечно, – поддакнул Крюшон.
– Каждый день мы сражаемся за место под солнцем!
– Разумеется!
– Да здравствует Франция, Крюшон! – воскликнул премьер-министр и ткнул указкой в крошечную точку на карте. – Ваши деньги уйдут сюда!

Крюшон вытаращил глаза и прильнул к месту на карте, из-за которого его фабрику ждал крах.

– Выхухолевка! – провозгласил премьер-министр, словно речь шла о взятии Бастилии. – Центр мировой схватки добра со злом! Два месяца украинская армия героически отбивается там от русских! Деревня, конечно, послезавтра падёт, но зато мы дадим Кремлю чёткий сигнал, послав на Украину ваши миллиарды! Мы покажем, что наша солидарность крепка, как панцирь вашей лучшей улитки! Гордитесь, Крюшон, ваша жертва не будет напрасной!

Усевшись в автомобиль, Крюшон узнал из новостей, что русские заняли Выхухолевку. Он хотел было вернуться, надеясь, что теперь сможет выбить деньги, но вспомнил, что на карте за Выхухолевкой значились Барсуковка, несколько посадок и один коровник.

– Один этот коровник миллиарда в три обойдётся, – пробормотал он и махнул рукой.

Друзья! Сегодня хочется вспомнить одну миниатюру, написанную в 2023 году. Прошло почти три года, а Клаус Рёдль по-прежнему терпит боль от своих ботинок — и, очевидно, будет терпеть ещё очень долго.

БОТИНКИ

Клаус Рёдль открыл дверь и увидел на своём пороге субъекта с чиновничьей физиономией и парой новых ботинок в руках.

– Герр Рёдль? – осведомился субъект.
– Верно.
– Я принёс вам ботинки, которые вы должны немедленно надеть, – объявил субъект с такой категоричностью, что не осталось никаких сомнений в его властных полномочиях. – Евросоюз и наше правительство предписало с сегодняшнего дня всем гражданам носить такие ботинки. Прошу надеть их и никогда не снимать.
– И в душе?
– Даже в душе.
– Даже перед сном?
– Особенно перед сном.

Рёдль взял обувь и закрыл дверь. И хотя ему уже давно не нравились законы и правила, которые в последнее время принимал Евросоюз в целом и его государственная власть в частности, тем не менее он являлся законопослушным гражданином и со всей своей врождённой немецкой прилежностью требования политического руководства выполнял.

Выйдя на улицу, Рёдль с врождённым немецким вниманием одобрительно отметил, что окружающие люди тоже исполнили указание свыше: все от мала до велика ходили в новых ботинках. Правда, выражение лиц у владельцев новой обуви было безрадостным и даже горьким. Люди почувствовали, что выданная им обувь жмёт, натирает, ходить в ней неудобно, а главное тяжело. Прошагав пару сотен метров, Рёдль также испытал в ногах сильный дискомфорт, выражающийся главным образом в постоянной острой и жгучей боли. Однако со всей своей врождённой немецкой предусмотрительностью он посчитал, что новые ботинки следует тщательно разносить, и всё встанет на свои места. Но ни через день, ни через два, ни даже через неделю на места ничего не встало. Напротив, стеснение усилилось, и когда казалось, что следующий шаг станет невыносимым, Рёдль, со всей своей врождённой немецкой стойкостью, преодолевая мучения, продолжал ковылять дальше.
Однако среди сограждан Рёдля, нашлись и такие, кто не выдерживал пытки и сбрасывал окаянную обувь в мусорные баки. К таким Клаус относился со всем своим врождённым немецким высокомерным пренебрежением и поддерживал чиновников, которые всячески осуждали ослушников с телевизионных экранов.

– Это ботинки свободы! – вещали высокие чины, демонстрируя точно такую же пару обуви на своих ногах. – Они скроены и сшиты специально для нас нашим заокеанским союзником. Возможно, что обувь не так удобна, как всем хотелось бы, но за свободу полагается платить. Поэтому носить эти ботинки – святой долг каждого законопослушного европейца!

Рёдль согласно кивал в телевизор, а затем на последних словах чиновника, перевозбудившись, попытался встать и громко зааплодировать. Но именно в момент наивысшего восторга резкая боль пронзила ноги, и Клаус Рёдль со всей своей врождённой немецкой выносливостью успел пару раз хлопнуть в ладоши и тут же со стоном повалился назад на диван.

Ноги горели так, будто их опустили в кипящее масло. Но Клаус Рёдль терпел. Он не спал ночами и страдал, корчась под одеялом от невыносимых мук. Выходя на улицу, он хромал, шаркал, изгибал колени, но не скидывал дьявольскую обувку. Тем не менее, даже у врождённой немецкой воли есть предел.

Однажды вечером вернувшись домой и понимая, что собирается совершить преступление, Рёдль выпил для храбрости шнапсу и с ненавистью посмотрел на свои ботинки. С остервенением дёргая шнурки, он освобождал себя от казённой обуви, и когда первый ботинок раскрылся, оказалось, что внутри него ноги не было. Предчувствуя недоброе, Рёдль расшнуровал второй ботинок. Тот тоже оказался пуст. Несчастный немец со всей своей врождённой немецкой скрупулёзностью изучил внутренности ботинок, но кроме надписи «Свобода» на стельке ничего не нашёл. В недоумении и страхе он вырвал стельку, ещё надеясь найти там свои конечности, но обнаружил лишь новую надпись, гласившую: «Сделано в США». Рёдль пришёл в бешенство. В отчаянии он раскромсал основную стельку и, добравшись до пластикового основания, испытал полное опустошение. Ног нигде не было.

Клаус Рёдль безразлично посмотрел на надпись «Русофобия» на дне клоунских ботинок и натянул их обратно. Ведь завтра ему со всей врождённой немецкой пунктуальностью надо было в чём-то идти на работу.

16.01.23

В дешёвом кабачке, где собирается нищая и весёлая публика, неудачливый иллюзионист Фантомов готовится поймать пулю. Респектабельному инженеру Зубцову предстоит узнать, что главный фокус скрыт не в рукаве артиста, а в природе самого зрителя.

ФОКУС

Инженер Зубцов чинно снял шляпу и занял место в зрительном зале. Впрочем, назвать это помещение залом, означало бы преувеличить. Это был расчищенный от столов угол дешёвого кабачка, где в ряд выставили стулья.
Публика, хмельная, нищая и весёлая, уже собиралась. Зубцов брезгливо осмотрелся и передумал снимать перчатки. Респектабельный инженер Зубцов с седеющей мефистофельской бородкой и в тонкооправных очках на европейский манер нелепо выделялся среди разношёрстной толпы. Он, как и остальные, пришёл посмотреть на выступление иллюзиониста Фантомова.

Фантомов слыл самым неудачным фокусником, какого только знала Москва. Этот молодой человек являлся страстным, но бездарным любителем сценической магии. Он выходил на публику с самыми опасными и сложными трюками, но никогда не мог исполнить их как следует. Мечи ранили его конечности, складывающиеся клетки с голубями ломали ему пальцы, а однажды ассистенты чуть не вспороли ему живот, перепиливая ящик, в котором он находился.

Сегодня Фантомов обещал показать невообразимый фокус – поймать пулю, выпущенную из пистолета. Публика в успешность трюка конечно не верила, однако собралась на представление со всей округи.

Выступление началось с простых номеров. Фантомов, длинноногий и неловкий, в поношенном фраке, с поэтическим лицом и подведёнными глазами, манипулировал игральными картами. Те валились из рук, нужная масть не выпадала, публика смеялась и аплодировала. Затем Фантомов взялся за ножи, которые должны были исчезать из-под шёлкового платка. Но и здесь случился конфуз: схватившись за платок, Фантомов тут же взвизгнул. Ладонь оказалась разрезана, что вызвало у зрителей новый приступ хохота. Но неудачи не смущали артиста. Обмотав платком кровоточащую руку, он продолжил своё выступление, подходящее к кульминации. Фантомов торжественно зарядил пистолет и предложил кому-нибудь из публики произвести роковой выстрел. На сцену поднялся подвыпивший оборванец с довольным лицом и направил оружие на артиста. Фантомов зажмурился, выставил руку...

– Господа, что вы делаете?! – не выдержал Зубцов, бросаясь на сцену. – Это же дикость! А вы?! – устыдил он Фантомова. – Вы же убьётесь! Не позволю! Ступайте, ступайте отсюда!

И Зубцов, схватив за руку растерявшегося Фантомова, под свист возмущённой публики увёл артиста со сцены.

– Как вы можете?! – возмущался инженер в тесной комнатке за сценой. – Вы же изводите себя! Вместо того, чтобы как следует подготовиться к выступлению, изобретать и тренироваться, вы выходите к людям в таком жалком виде.
– Что вам, собственно, надо? – поинтересовался Фантомов, и Зубцову показалось, что в голосе артиста послышались нахальные нотки. – Сорвали представление. Зачем?

Фокусник сидел на крохотном диване в развязной позе, закинув ногу на ногу и грубо почёсывая щёку. Перемена, произошедшая в нём, поразила Зубцова. От того неуклюжего, но всё же милого артиста в новом Фантомове не осталось и следа.

– Я – инженер, – объяснил Зубцов. – Видя ваше трагическое положение, я как изобретатель из чувства сострадания хочу предложить вам несколько эффектных, но безопасных номеров.
– А-а-а, – понял наглый Фантомов и поднялся. – Оставьте свои фокусы при себе.
– Как это? – изумился Зубцов. – Я принёс вам идеи!
– Да пошёл ты! – усмехнулся фокусник в глаза инженеру.

Краска прилила к лицу Зубцова и он, схватив за лацканы Фантомова, закричал:

– Ты не фокусник, а шарлатан! – и ударил того в ухо.

Фантомов отлетел на диванчик и затравлено посмотрел на обидчика.

– Инженер, образованный, а народа не знаете, – злобно вымолвил он. – Я не шарлатан, а артист. И терплю за это. Люди не хотят смотреть, как у других всё хорошо – они хотят видеть, как у других всё плохо. Они радуются чужим страданиям и за это неплохо платят. Упал человек, а им весело. Сломал руку – смешно! Натура такая у людей. И чем невиннее вид страдальца, тем охотнее они смотрят на его муки. Вульгарщины только не люблю, поэтому через фокусы и представляю. И если бы люди дали волю своим истинным чувствам, давно бы в «Большом» выступал!

Вместо ответа Фантомов услышал, как за инженером захлопнулась дверь.

Друзья!

Работая над одним проектом, я заново открыл свою старую миниатюру. И отчего-то снова захотелось ей поделиться.

Случайная встреча на крыльце между самодовольным блогером и скромным сержантом заставляет задуматься: а кого в наше время мы называем настоящей «звездой»?

ЗВЕЗДА

– На кухне служил? О, брат! Ну, ничего, ничего. Понимаешь, а для меня Донбасс – это личная боль!

На крыльце провинциального дома культуры, прячась от холодного дождя со снегом, курили трое: двое военных и гражданский. Тот, что был без погон, высокий и полнокровный, хлопал по плечу низенького безусого сержанта, отчего служивый каждый раз пошатывался, посмеивался, и его бесхитростное лицо с белёсыми бровями становилось растерянным.

– Прости, а как ты по фамилии? – спрашивал гражданский и тут же, забыв про вопрос, говорил дальше. – А я, брат, военный блогер. Даже военный корреспондент! Толстоглотов. Слышал о таком?
– Слышал, – дружелюбно улыбнулся сержант.
– Смотри-ка, – довольно указывая на сержанта, обратился блогер ко второму военному, долговязому хмурому рядовому, курящему дешёвые сигареты. – Даже на кухне меня знают! С 2019 года освещаю события на Донбассе. Кто мои посты только не репостил, кому только я интервью не давал! А с началом военной операции я почти звездой стал. Даже ты фамилию запомнил! А твоя, как ты говоришь, фамилия?
– Так он же… – попытался вставить слово рядовой, но сержант коснулся его руки, и солдат замолчал.
– Мобилизованный, небось? – сочувственно причмокнул блогер. – Ну что делать, служба есть служба. Долг Родине надо отдавать. А я по зову сердца на передовой постоянно. О, что сейчас вам покажу!

Блогер, стиснув сигарету в зубах и щуря глаз от едкого дыма, достал из внутреннего кармана мешочек и потряс им. Внутри что-то звякнуло.

– Догадаешься, что там? – вынимая изо рта сигарету, усмехнулся Толстоглотов. – Это – пули. Пули-то видел? С каждой поездки одну привожу. Свистят, проклятые, над головой, свистят! Ты, наверно, о Донбассе в 19-ом и не слышал? Ну, война и война. А я уже тогда, – блогер поднял вверх указательный палец, – туда ездил. Всё, что там происходит, душу в кровь рвёт! А с другой стороны, патриоту иначе нельзя. Ведь мы с тобой, братишка, патриоты, верно?
– Верно, – усмехнулся сержант простодушной улыбкой.
– Ну вот, – вновь одобрительно хлопнув по плечу служивого, согласился Толстоглотов. – А уж сколько я пацанам привозил! Не тебе, конечно, ты-то на кухне сидел. А туда, на передок. Кручусь, верчусь, туда-сюда. Это тебе не картошку чистить!

Блогер расхохотался хриплым смехом. Военные тоже посмеялись.

– А в Москве бывал? – продолжал Толстоглотов. – Слушай, будешь в Москве, заходи к нам. Там наши собираются, все патриоты. Все переживаем…
– Да какая Москва? – отмахнулся сержант. – У меня мать тут в деревне. Пятьдесят километров отсюда. Дом бы починить...
– Деньги-то есть? – лукаво усмехнулся блогер.
– Есть немного, – опустив глаза и заулыбавшись, согласился сержант.
– Это хорошо! – вновь ударив по плечу военного, одобрил гражданский. – А то как же без денег? Я вот бываю в Москве, то-сё. Богатый город. И знаешь, хожу, смотрю на эти довольные лица, и тошно делается. Они и не подозревают, что война идёт! Им бы взять да стереть эти улыбочки с лица, правильно я говорю?! Нет, ну правильно?
– Не знаю, – качнул головой сержант растерянно. – Наверно…
– То-то же! – ещё раз потряс мешочком с пулями Толстоглотов и, наконец, убрав его обратно во внутренний карман, вновь спросил: – Прости, а как тебя по фамилии?

В это мгновение дверь на крыльцо открылась, и в проёме показалась рыжая кудрявая женщина в деловом шерстяном костюме.

– Ребята, бросайте! Все вас ждут!

Трое курящих тут же покидали окурки в урну и поспешили внутрь. В гардеробе не было ни души. Быстро скинув верхнюю одежду, они сдали её пожилой женщине за стойкой и, получив номерки, несколько замешкались возле большого зеркала.

– Прости… те… – вдруг промолвил Толстоглотов, смотря круглыми от удивления глазами на сержанта. – Вы не сказали, какая ваша фамилия? Просто, когда закончится… Я бы интервью…

Тут блогер совсем смутился, с досадой махнул рукой и, пробормотав «извините», отошёл в сторону.

– Ты почему ему сразу не сказал? – взвился рядовой на сержанта.
– Да, как-то… Зачем хвастаться? На кухне, так на кухне. Неловко вышло с хорошим человеком...

Рядовой только кивнул. На груди сержанта блестела Золотая Звезда.

28.05.24

Он пил кофе в одиночестве ноябрьским вечером, когда в его жизнь ворвалась она — со сломанным зонтом и вопросами государственной важности.

НОЯБРЬСКИЙ ПАРАФРАЗ

Наша встреча пришлась на ноябрь, когда по улицам гуляли дождь с ветром и темнело так рано, что с первыми сумерками клонило ко сну. Ты хотела кофе, поэтому, ничего не сказав, без разрешения подсела за мой столик и, бросив на меня недоверчивый взгляд, уткнулась своим строгим носом в телефон. Тогда я ещё не знал, что в эту минуту ты решала очередной вопрос государственного масштаба, казавшийся тебе судьбоносным.

Считается, что первый шаг к сближению самый сложный. Пожалуй, это правда, но я не помню, о чём мы заговорили. Вероятно, о какой-то безделице. Быть может, об отсутствии салфеток на столе, или о том, что у тебя сломался зонт, и ты долго не могла его сложить. Во всяком случае, на безлюдную улицу под фонари мы выходили уже вместе. Бариста, запирающий за нами дверь, хмуро смотрел вслед задержавшимся гостям, помешавшим ему удрать с работы пораньше.

Потом были другие встречи. Сначала опять кофе, потом вино. Мы оказывались то в моей квартире, то в твоей – в спальном районе с новенькими многоэтажками, где в окнах свет гас обыкновенно до полуночи, а раннее утро наступало вместе с гулом десятков разогревающихся автомобилей.

Я помню, как ночами ты иногда беспокойно зажигала экран своего телефона. Я свой не трогал, ведь там не могло быть ничего важнее тебя.

К нам приходили твои друзья, и мы гостили у них. Они не принимали моих песен, а я не знал, зачем и как мне играть на гитаре для них. Вы говорили на малопонятном мне языке, ссорились и стучали кулаками. Ты уверяла, что твои друзья очень умные и заняты делом. У них бизнес, бороды, квартиры и татуировки. Наверное, ты была права, возможно поэтому на встречах никто не шутил и не улыбался. Я тихо сидел в углу, пил вино и слушал, как вы ругали глупых людей. Уверяли друг друга, что фронт скоро рухнет, что Россия завтра закончится, что ничто так не очевидно сегодня, как необходимость применить ядерное оружие. Мне было сложно судить об этом, ведь у меня нет бизнеса и бороды, но умные люди зря говорить не станут. С вечеринок все расходились не прощаясь, сердито натягивая на тела пальто и куртки. От того ли, что наблюдали трагическую картину ярче прочих, а, быть может, от знания, что пророчества не сбудутся, Россия за ночь не кончится, а солнце наутро всё равно взойдёт.

В моей голове рождались сюрреалистические образы, пока твой бывший любовник, человек с прекрасным образованием, доказывал, что Запад уже много веков находится под непосредственным управлением антихриста. Мы познакомились с ним на твоём дне рождения, и мысль о том, что лжемессия лично отвечает на звонки и подписывает указы, здорово меня растревожила. Но когда я наивно спросил, как распознать врага, и не выдаёт ли его злобную сущность хвост, мой новый знакомый очень обиделся и отвернулся.

Много говорили об объединении и расстрелах. Когда очередь доходила до меня, я спешил заверить, что готов объединиться, ведь я не хотел быть расстрелянным. Но даже моё согласие не обнадёживало твоих друзей. Каждый раз вы повторяли «вот и всё» и верили, что конец мира неотвратим, если не действовать радикально.

По утрам я замечал тебя у окна с телефоном в руке. Ты смотрела сквозь стекло на промозглую муть, и в твоих глазах отражалось отчаяние. А внизу, кутаясь в шарфы, сновали пешеходы, торопясь по своим делам. Кто-то вёл в сад ребёнка, кто-то прокладывал маршрут до метро, иные шли лечить зубы, как будто впереди ещё была долгая и счастливая жизнь. Ты сверялась со светящимся экранчиком, и он доставлял тебе боль.

Мы расстались перед Новым годом. Я немного грустил и даже порывался написать тебе. Тем более, я знал, что сообщение непременно дойдёт. Оно выпадет поверх строчек новостей, за которыми ты следила даже ночью. А ещё я знал, что ты смахнёшь уведомление вправо, ведь сообщение неизвестного человека из другой страны для тебя ценнее.

Весной я узнал, что у тебя другой. Искренне надеюсь, что он вместе с тобой и твоими друзьями грозно стучит кулаками, занимается бизнесом и предвкушает апокалипсис.