ПЕРЕГОВОРЩИК

Под стрекочущие вспышки фотоаппаратов уфолог Свиридов, лохматый и сутулый, которого до последнего времени все считали чудаковатым псевдоучёным, вышел к прессе. Он сел за стол и от непривычного внимания под толстыми линзами очков тревожно заморгал глазами.

– Скажите, удалось нащупать общие точки? – послышался крик одного из журналистов.

Зал информационного агентства был переполнен. Шутка ли, ведь уже второй день на Красной площади, мерцая разноцветными огнями, стояла огромная летающая тарелка. На контакт пришельцы пошли сразу же. Вечером, в день прибытия, шипя и испуская пар, в летающей тарелке откинулся люк, и оттуда по трапу на брусчатку спустились три уродливых и долговязых синих гуманоида в жёлтых комбинезонах. Они спускались так деловито и церемонно, словно хозяева, прилетевшие на Землю с инспекцией. Подойдя к ограждениям, которые защищали космический корабль от журналистов и зевак, один из инопланетян открыл рот, полный мелких острых зубов, нахмурил злые оранжевые глаза и на своём языке рявкнул в заранее подготовленный микрофон нечто непереводимое. Сделав заявление, пришельцы удалились. Никто не смог расшифровать язык инопланетян, пока уфолог Свиридов в интернете авторитетно не написал: «Они требуют переговорщика!»
Этого Свиридова тут же доставили на Красную площадь. Дав ему чёткие инструкции о переговорной позиции землян, желающих дружбы и мира, уфолога втолкнули за ограждения. Три часа длился его диалог с пришельцами, и теперь он давал комментарий для журналистов.

– Расскажите, каковы результаты переговоров и чего нам следует ждать? – вновь выкрикнули из зала.

Свиридов тяжело вздохнул, осмотрелся по сторонам и, вдруг поняв важность своей персоны и ощутив от этой мысли невообразимую приятность, приосанился.

– Прежде всего хочу сказать, – начал он подражательски важно, – что переговоры прошли в конструктивной, я бы даже сказал, в деловой атмосфере. Есть уверенность, что между нами наладились крепкие связи… Словом, беспокоиться не о чем!

Зал с облегчением выдохнул.

– Однако, – продолжал Свиридов, делая трагическую паузу, – есть небольшие проблемы. Например, отныне планета Земля объявляется колонией, а все земляне становятся слугами высшей цивилизации…

В зале повисла тишина. Даже матёрые журналисты не сразу пришли в себя, прежде чем бросились отбивать тексты с сенсационными заголовками о переходе человечества в рабство к инопланетянам.

– Как это?! – в первом ряду вскочил крупный мужчина с седыми усами, начальник московской полиции.
– К сожалению, – пожал плечами Свиридов. – Во-вторых, земляне ежедневно будут доставлять этим уважаемым гуманоидам своих детей.
– А это ещё зачем? – из зала донёсся сдавленный женский голос.
– Они людоеды. Такова их природа, – спокойно пояснил Свиридов. – А дети, как они пояснили, вкуснее и питательнее взрослых.

Молодая дама на последнем ряду взвизгнула и упала без чувств.

– И третье, – равнодушно продолжил уфолог, – половина человечества подлежит уничтожению. Всё.

У начальника полиции посерело лицо, и он схватился за сердце.

– И мы ничего не можем сделать? – оторопело спросили из зала.
– Как сказать, – задумался Свиридов. – Наверное, мы можем не соглашаться на их условия. Но это требует обсуждения.

К лицу начальника полиции возвратилась краска, и он с недоумением уставился на уфолога.

– Так это ещё не соглашение? – выдохнул он.
– О, нет, конечно, – заулыбался Свиридов. – Это всего лишь требования, которые они предъявляют.
– А с нашими требованиями что? – свирепея, осведомился полицейский.
– А что с нашими требованиями? – растерялся Свиридов. – Их и так все знают, разве нет? Мы хотим мира. А я, как переговорщик, должен выслушать другую сторону и…
– Ты от какой стороны выступаешь на переговорах, дурак? – заревел страж порядка.
– Ну, знаете, вы не оскорбляйте! Я пришёл к вам поделиться информацией, а вы хамите! Я всего лишь уфолог и вообще могу уйти.

Свиридов встал и гордо покинул зал. В тот же день людоеды-инопланетяне были арестованы сотрудниками местного УВД, а летательный аппарат передан в Военно-космические силы России.

30.03.22

Галерея под открытым небом становится местом для спора на тему «Котик как высшая форма капитала». Лекция окупается лучше, чем все тщательно написанные пейзажи и портреты.

ВСЕ ЛЮБЯТ КОТИКОВ

– Купите картину!
– Зачем?
– Как зачем? Искусство, культура. Облагораживает человека, даёт ключ к познанию мира, возвышает душу и…
– А котиков у вас нет?
– Каких котиков?
– Забавных таких. Толстых, с белым пятнышком на пузе.

Перед сетчатым стендом с картинами на туристической пешеходной улице стоял деловой состоятельный гражданин и критически рассматривал работы лохматого художника, укутанного в толстый шарф красного цвета.
Моросил зябкий вечерний дождь, и торопливые прохожие, прячась под зонтами, не останавливались, чтобы взглянуть на развешанные холсты.

– Нет, котиков нет, – грустно ответил художник, почёсывая щетинистую щёку. – Но зачем вам котики? Вот, возьмите пейзаж. Или хотите картину с сюжетом: философ, размышляющий на фоне руин.
– Мрачно! – отрезал гражданин.
– Вы не подумайте, – возразил художник, – что я шарлатан или модернист. Я изучал живопись в Италии и в академиях учился. Пятнадцать лет практики. Мои идеалы – Рубенс, Веласкес, Рембрандт и, если хотите, даже немного Буше.
– А котиков всё равно нет, – торопливо взглянув на блеснувшие золотом часы, констатировал гражданин.
– Дались вам эти котики! – возмутился художник.
– Все любят котиков, – думая о своём, пробормотал гражданин. – А вашу мазню не продать…
– Так зачем продавать? – изумился художник и оживился. – Повесите на стену, будете любоваться… Вы посмотрите какой свет, какая техника. Изысканная работа! Такую днём с огнём не сыщите. Традиции великих!

Художник даже причмокнул от удовольствия, рассматривая своё полотно.

– Вы сколько над ней работали? – резко спросил гражданин.
– Год, – коротко подумав, ответил художник. – Потом год дорабатывал…
– Знаете, в чём дело, – поманив к себе, доверительно заговорил гражданин, – вы должны понять одну вещь – вся ваша пачкотня невыгодна.

Художник вспыхнул.

– Не обижайтесь, – положив одну руку на плечо творца, а второй похлопав его по груди, успокоил гражданин, – но посудите сами, вы потратили целый год, изображая ваши свет, тени или как там ещё? Но, чтобы оценить тонкость работы, мне самому надо год в живописи разбираться. Зато котик рисуется за пять минут, а при помощи нейросети – за одну. И он понятен абсолютно всем. И бабушке из Уренгоя, и таксисту из Калининграда. Затраты меньше, а аудитория в сотни раз больше, понимаете? А если у котика ещё на животе белое пятнышко изобразить, то это место под рекламу продать можно. Выгода. А с вашими работами только трата времени и денег.
– Но ведь искусство… – пробормотал художник.
– А котик что, не искусство? Нарисован, и ладно. Искусство должно попадать в широкую целевую аудиторию. Окультуривать массы, так сказать. Вот вы не попадаете, поэтому и мокнете под дождём. Рисуйте котиков, вот вам мой совет.

Деловой гражданин пошёл прочь, спеша на важную встречу, а художник, оставшийся без оппонента, всё равно продолжил спор.

– Но если не будет высокого искусства, а останутся только толстые котики, люди потеряют смысл жизни. И через десять лет они начнут резать друг друга просто так.

Но ему никто не ответил.
Вернувшись в пыльную мастерскую и расставив нераспроданные картины, художник заварил чай и сел за стол. Перевернув счёт за электричество, на обратной стороне которого обнаружилась реклама, он машинально принялся водить карандашом. Из двух окружностей толстый котик получился не сразу. Но, прибавив к ним пухлые лапки и весёлую мордочку, он увидел, как зверёк будто бы ожил и подмигнул ему одним глазком. Художник оценивающе присмотрелся к своей работе, покачал головой и задумался.

Через десять лет в глухом дворе рядом с пешеходной улицей, на которой раньше торговали картинами, был найден деловой гражданин без признаков жизни. Над телом в распахнутом дорогом пальто склонились полицейские.

– Ведь просто так режут, – рассматривая раны на убитом, сказал один.
– Не понимаю, когда люди утратили смысл жизни, – отозвался коллега.

Следователи не знали, что лежащий перед ними состоятельный гражданин, будучи когда-то художником, торговал живописными картинами в двух шагах отсюда. Но однажды, взявшись за ум, он полюбил котиков.

Друзья!

Пока кипит работа над сборником, куда войдет исключительно фантастика и мистика, хочется вспомнить ещё одну старенькую миниатюру, которая не потеряла и сегодня своей актуальности и касается переписывания истории. Этот текст о том, что происходит, когда временная политика пытается отменить вечные ценности.

Приятного чтения!

ВРЕМЕННЫЕ И ВЕЧНЫЕ

— Вот так, набрасывай на голову! На голову! Отлично! Поднимай!

Грубый ремень обхватил шею трёхметрового бронзового маршала, змеевидно заскользил, натягиваясь, и воин прошлого с букетом цветов в руке со скрежетом сорвался с гранитного постамента. Ещё минут десять он мерно покачивался в воздухе, пока внизу, на фоне этого гиганта, суетились карликовые рабочие. Они раскладывали по газону деревянные брусья и что-то кричали крановщику. В тревожном нетерпении, будто пытаясь побыстрее отделаться от постыдной работы, двое из них подошли к постаменту и принялись молотком и стамеской сбивать выложенную чешскими буквами русскую фамилию. Рабочий, что орудовал инструментами, был толст, бородат и раза в два старше второго, стоящего рядом и собирающего в руку стопку из снесённых букв. По виду он походил на студента с глуповатой и вытянутой физиономией, которая не переставая жевала арахис из пакета, лежащего в кармане куртки.

— Карел, а кто это? — спросил он наконец, когда ему передали очередную отбитую букву.
— Маршал, русский маршал, — прокряхтел Карел.
— Это я вижу, ведь читать я умею, а что он сделал? За что ему памятник?
Карел оторвался от своего занятия и кулаком потёр лоб, отчего его пыльная кепка сползла на затылок.
— Петр, а вас что, истории уже не учат? — прищурившись, спросил он.
— Почему? Учат. Да ты же знаешь, я в академики не собираюсь.
— Это великий полководец прошлого, — объяснил Карел. — Победоносный маршал, освободитель нашей страны. Большой человек. Ему рукоплескал весь мир современников. Один из созвездия славных военачальников, которые одолели мировое зло.

— Да ну! — Петр покосился на уже лежащего на деревянных балках бронзового витязя минувшего века и, слазив в карман, вновь зажевал. — То есть он сражался со злом, да?
— Ну да, — нехотя признал Карел, продолжая стучать молотком.
— И здорово он этому злу врезал?

Карел перестал стучать и задумался.

— Свернул ему голову, — не поворачиваясь, ответил он.
— А потом он возгордился и заставил нас поставить себе памятник?
— Да ты что! — Карел усмехнулся. — Мы свободолюбивый народ. Нам никто приказывать не смеет. Мы сами поставили ему памятник.
— И после этого он отплатил нам злом, — нахмурился Петр.
— Нет, памятник мы поставили уже после его смерти.

Минут пять они работали молча. В небе над Прагой сгущались тучи, скоро должен был пойти дождь. К площади подъехал грузовик, и ноги бронзового маршала обмотали ремнями, готовя его к погрузке в пыльный кузов.

— Послушай, Карел, — вдруг что-то надумав, заговорил Петр. — Так за что же тогда мы его сносим? Маршала этого? Ведь после смерти он нам ничего плохого сделать не мог.
— Ну, — протянул Карел, — с тех пор многое изменилось.
— Что?
— Ну, многое, — пространно пояснил Карел, ещё громче стуча молотком. — Изменилась наша политика, история. Русские теперь нам не друзья, и вообще, они империалисты и оккупанты. Они против демократии, представляют для нас угрозу. Словом, так надо!
— Хорошо! Пусть изменилась политика, но ведь сам маршал с тех пор не поменялся, разве нет?
— Что ты хочешь этим сказать? — насторожился Карел.
— Я хочу сказать, что, если он умер, а памятник мы ему добровольно поставили после смерти, это значит, что он нам ничего плохого сделать не успел, верно? И в истории он остался полководцем, победившим зло. Так что изменилось, если он навсегда остался на стороне добра?

Карел посмотрел на коллегу взволнованным взглядом.

— Карел, если он константа, — продолжал испуганно бормотать Петр, — и навечно остался на стороне добра, и раньше мы были с ним заодно, а теперь мы его сносим, значит, изменились мы? Значит, это мы сменили сторону? На чьей мы теперь стороне, Карел?
— Тебе надо поменьше думать! — фыркнул Карел, остервенело сунув своему напарнику очередную сбитую букву.

Пошёл мелкий дождь. Маршала загрузили в грузовик и накрыли рваным брезентовым тентом. Рабочие тоже стали собираться. Только Петр замешкался у осиротелого постамента. Он рассматривал груду букв в своих руках. Наконец его окликнули. Он торопливо отыскал в этой куче букву «К», украдкой засунул её в карман и побежал к автомобилю.

В баре напротив Института нововведений царит радость по поводу научного триумфа, но для главного героя успех оборачивается мучительными сомнениями. Ему предстоит трудный ночной разговор, который заставит по-новому взглянуть на саму суть уникальности.

УНИКАЛЬНЫЙ ПРОЕКТ

Триумф Равенского был полным. Комиссия не только единогласно одобрила его проект, но и скупой на похвалы профессор Суеверхов произнёс столь лестную речь, что никто не мог вспомнить ничего подобного. Успех коллеги-учёного праздновал и его недавний конкурент Щепкин – нелепый малый, машинально подёргивающий, точно насекомое, тонкими пальцами, и стыдливо отводящий взгляд в сторону при разговоре.

– Искренне, рад, от души… – отрывисто бормотал Щепкин, в то время как Равенский, задумавшись, стоял с бокалом пива у стойки.

В баре, расположенном напротив Института Нововведений и Уникальных Подходов, публика веселилась и галдела. Вечеринка подходила к концу, и кто-то, уже крепко навеселе, в очередной раз заказывал пронзительную «Прощай» Льва Лещенко.

– Я уж на следующий год попробую как-нибудь, – оправдывался Щепкин. – Никак не могу понять, что не так с моим проектом.
– Да непонятен он! – почему-то сорвался Равенский. – Комиссия смотрит и ни черта не понимает.
– Это да, – согласился Щепкин и наивно засмеялся: – Иногда сам не могу разобраться, что напридумывал. Смотрю – вроде всё ясно, а в иной раз гляну и теряюсь. Зато у тебя всё грамотно, даже дурак сообразит, что к чему.
– В том то и дело! – воскликнул Равенский и отвернулся.
– Мне бы так научиться, Степан, а? – продолжал Щепкин, не замечая раздражения собеседника.

А Равенский действительно в последние часы сделался раздражённым и даже разочарованным. Ему не давала покоя одна мысль, напрямую связанная с проигравшим ему Щепкиным.

– Теперь денег на разработку получишь, – Щепкин глупо улыбался – Сейчас науке особенно нужны уникальные подходы, а то, признаться, закисли мы, душно и дышать нечем…
– Послушай, Щепкин, – вдруг прервал его Равенский, – а что ты сам думаешь о моём проекте? Не о подаче, а о сути?

Тот растерянно пожал плечами:

– Хороший, достойный, нужный.
– А о своём?
– Ну, ты же слышал…
– Чудак, я твоё мнение спрашиваю. Что говорят другие – известно.
– Я согласен. Невнятный.
– И не возражаешь? – зло поинтересовался Равенский.
– Нет. Зачем возражать? Знаешь, если годик ещё поработать, всё обдумать, как следует…
– Годик, два, три, – передразнивая, вспыхнул Равенский. – Как же ты с таким коровьим характером в науке остался? Эх, ты!

Тут Равенский неожиданно ткнул пальцем Щепкина в лоб и поспешил за плащом.

Взбежав на четвёртый этаж, Равенский позвонил в дверь. Ему долго не открывали, поэтому он позвонил ещё раз. Наконец щёлкнули замки, и дверь открылась. Профессор Суеверхов, в халате и тапочках, хмуро и подозрительно рассматривал незваного гостя.

– Что-то случилось? – хрипло спросил он.
– Мне надо с вами поговорить, Григорий Викторович. Кажется, произошла ошибка.

Суеверхов, который уже принял снотворное и собирался ложиться, глубоко вздохнул.

– Это срочно?
– Очень.
– Ну, проходи. На кухню, налево.

Они пили чай и долго разговаривали. Равенский горячился, а профессор молча слушал, не отрывая взгляда от крошечного прожжённого пятна на столе.

– Это что же, – наконец сказал профессор, – ты и меня хочешь пересмотреть?
– Почему? – удивился Равенский.
– Выходит так. Если мои оценки неверны, то какого чёрта я председательствую в комиссии?
– Совсем наоборот, – убеждённо и торопливо заговорил Равенский. – Согласитесь, нет уникальности в проекте, в котором любой может разобраться. А мой, как он сегодня выразился, даже дураку понятен. Вот уровень! Мы немедленно отвергли то, что вызвало у нас вопросы, хотя это и есть верный признак, что перед нами нечто новое, редкое и, возможно, исключительное. Проблема всех этих изобретателей, фантазёров, творцов не в том, что они не могут сочинить, а в том, как их смогут понять остальные. И если бы вы…
– Признал, что ничего не смыслю в своём деле, так? – оборвал профессор.
– Это же благородное признание, – опешил Равенский.

Прощаясь в прихожей, профессор дружески хлопал по спине ревностного учёного и обещал подумать. Говорил, что не всё так просто, и даже сама мысль Равенского в некотором роде нелепа, и что к ней надо привыкнуть.
Когда Равенский вышел на улицу, в проблесках холодного рассвета уже гасли фонари.

Что будет, если попытка помочь падшему, но гордому человеку зайдёт слишком далеко? Когда милосердие оборачивается оскорблением, а преступление кажется подвигом?

ГОРДЫЙ ЧЕЛОВЕК

– Вы по какому адресу живёте? – грубо спросил Шелегин.
– Нет, что вы! Я не ради благодарности хочу вам помочь, – испугался Рябинов. – Я по доброте, от чистого сердца...
– Я не благодарить к вам приду.
– А зачем?
– Чтобы убить.

Их встреча могла никогда не произойти – слишком разное социальное положение они теперь занимали. Но Рябинов, услышав от общих знакомых пронзительную историю падения Шелегина, захотел помочь ему, для чего и пришёл к нему на квартиру.
Есть люди, которые за свою жизнь бесчисленное количество раз падают и столько же раз поднимаются, но вдруг с ними случается нечто, даже не всегда значительное, что сносит их бесповоротно. Похожее произошло и с Шелегиным. Профессиональный легкоатлет, затем предприниматель, азартный и нетерпеливый, сломался от сущего пустяка. На открытии нового спортивного комплекса бывший наставник, тренировавший его с юности, желая сказать комплимент, невпопад бросил: «Спортсмена из тебя не вышло, зато твой вклад в развитие спорта неоценим!»
После этого Шелегин и полетел как с горы. Дела он вёл как и прежде, но всё валилось из рук, и в два года он довёл себя до самого низкого состояния. Пьянство, развод, нелепые и безуспешные попытки поправить положение. Таких историй тысячи, и все они похожи одна на другую.
Когда Рябинов пришёл к Шелегину и увидел его и всю скверную обстановку, то понял, что хозяин квартиры находится на грани отчаянья.

– Вы пришли, – продолжал Шелегин, глядя хмельными, налитыми кровью глазами, на гостя, замолчавшего от недоумения, – чтобы дать мне денег?
– Верно.
– Чтоб я воскрес и заново зажил?

Рябинов кивнул.

– А вы не думали, что этой подачкой вы всю мою суть обнажаете? Если я возьму, то, выходит, признаю, что я беспомощное насекомое, а не настоящий человек. Этим же вы меня унизите.
– Нет! У меня есть лишние деньги, – запротестовал Рябинов и потянулся к карману плаща, но тут же отдёрнул руку, – почему бы не поделиться? Я никому не скажу! – и, подумав, спросил: – За это вы хотите меня убить?

Сидящий за грязным кухонным столом, заваленным немытой посудой, Шелегин закурил и закашлялся. Из-под нависшей нечёсаной чёлки он поглядел на Рябинова, который как вошёл в квартиру, так и стоял в проходе, потому что сесть ему не предложили.

– У вас есть деньги, – криво улыбнулся Шелегин, – вы признались. Вот убью вас и украду их. По собственной воле, понимаете? Потому что самому добыть деньги, даже через убийство, не стыдно. Это даже мужественность, если хотите!
– О! – закатил серые глаза Рябинов. – Я читал в какой-то толстой художественной книжке об этом.
– Об этом много где написано, – отмахнулся Шелегин. – И не только с выдуманными героями бывает. Это даже с целыми странами и народами случается. Особенно с ничтожными и выродившимися. Из века в век их спасают большие державы, вот как вы, по доброте сердца, потому что так следует из высшей гуманности, не требуя ничего взамен. А спасённые после этого долго ненавидят своих благодетелей. И чем никудышнее страна, тем злее мстит.

Рябинов смутился.

– Хорошо, хотите, я дам вам работу? – его лицо просияло от ловкой идеи. – Вы получите деньги не просто так, а заработаете!
– Добровольно? – горько усмехнулся Шелегин. – Как же вы не понимаете, что для ничтожных людей, а потому самых гордых, работа на благодетеля хуже самой подачки. Много ли стран отрабатывали в будущем своё спасение? То-то же.
– Как же тогда быть? – растерялся Рябинов.
– Насилие! – выкрикнул Шелегин. – Или вы меня за деньги, которые дадите, издевательствам подвергнете, но я роптать не буду, потому что вы сильнее, а значит, оправдание у меня есть. Или я к вам приду, убью и деньги заберу. Только так моя гордость не пострадает. Это подвиг гордости!
– Подвиг? – Рябинов бросился к столу и, достав записную книжку, не отрываясь и поспешно говоря, начал что-то писать. – Но признать себя жалким, ничтожным, разве это не подвиг? Подвига хотите? Так совершите! Я не верю, что, пройдя через столько испытаний, познав жизнь и почти став настоящим человеком, вы не в состоянии совершить свой главный подвиг – подвиг смирения!

Рябинов оставил на столе записку и вышел.

Одно лишь отсутствие памяти на лица оборачивается для героя настоящей катастрофой, заставляя его пережить крушение своего делового мира, построенного на чинопочитании и страхе.

ЗНАКОМЫЙ НЕЗНАКОМЕЦ

– Простите, вы кого представляете? – поинтересовался Никишин, откровенно разглядывая незнакомца в соседнем кресле.

Тот был человеком неброской внешности, в сером костюме, с суетливыми манерами. К удивлению Никишина, от невинного вопроса незнакомец смутился и ответил испуганным взглядом.

Никишин опоздал на региональный экономический форум. Проскользнув в зал, когда панельная дискуссия уже шла, он быстро сообразил, что перепутал сессии. Тема «Цифровые сервисы для граждан» была ему не интересна, потому что его компания специализировалась на внутреннем программном обеспечении для госучреждений. Перекинувшись парой слов с соседом, чей бейдж с именем, как назло, завалился за лацкан пиджака, он решил узнать о роде его деятельности.

– Наша компания, – доверительно представился Никишин, – разработала систему «ИнтерСвод», слышали?

Неизвестный неуверенно кивнул.

– А вы из какой сферы?
– Так… Вольный слушатель, – замялся собеседник.

Никишин раздражённо махнул рукой – мол, ну и плевать, коли не говоришь – и покинул зал. Но сделав несколько шагов по многолюдному фойе, Никишин подскочил, будто ему кто на спину кипятком плеснул. Он вспомнил, что определённо видел этого незнакомца. Мало того, что видел – он его знал. Но где и когда они пересекались, Никишин, хоть убей, вспомнить не мог.

«Неловко вышло, – подумал он. – Теперь решит, что я из гордости делаю вид, что не признаю. Да и чёрт с ним! Но кто же он такой?»

В круговороте частых рукопожатий, сотен имён и должностей, немудрено, что чей-то образ вылетит из головы. Тем более, что Никишин не мог похвастаться памятью на лица. Но здесь вышло нечто странное и тревожное.

«Почему он не представился? – рассуждал по дороге домой Никишин. – Ну забыл я, с кем не бывает? Наконец, я же признался, кто я есть».

Тут он оторвал руку от руля и хлопнул себя по лбу. Он мысленно воспроизвёл сцену и с ужасом понял, что неизвестный признал, что он-то о нём, о Никишине, наслышан.

«Зачем я разоткровенничался? – сердился Никишин. – Поговорили бы и разошлись. А сейчас выходит, что он меня признал, а сам не раскрылся. Зачем же он так удивлённо и растерянно смотрел? Да-да, растерянно! Конечно, растеряешься, когда тебя должны узнать, но не узнают. «Вольный слушатель». Это издёвка надо мной, дескать, раз не узнал, то и представляться много чести!».

Подъехав к дому, Никишин решил вернуться, чтобы разыскать неизвестного, но передумал и мрачно пошёл ужинать.
Как человек деловой и вынужденный постоянно сновать в поисках контрактов, Никишин был тревожен и мнителен. Везде ему мерещились подлости, предательства и подножки конкурентов. Но больше всех он ненавидел заказчиков, перед которыми крутился ужом до потери достоинства.

«А если он из чиновников? – сверкнула мысль, и у Никишина упало сердце. – Ведь у меня тендер на носу! Батюшки, что я наделал?! Я же выдал себя, а он посмеялся! Приду в кабинет, а он мне скажет: Никишин, ну что, не узнал меня? Вот и проваливай! Наперёд будешь знать заказчика в лицо!»

Всю ночь Никишин не спал. Он ворочался и хватался за телефон, лихорадочно листая в интернете фотографии чиновников, пытаясь опознать неизвестного. Но тщетно.
Утром, отправляясь на второй день форума, Никишин убедил себя, что от того, как он загладит вину перед неизвестным, будет зависеть его будущее.
Весь день он бегал по залам и коридорам, ища своего благодетеля, и, наконец, нашёл его. Тот стоял возле столика в буфете и о чём-то весело переговаривался с бородатым мужчиной.

– Я… Тут… Кофе зашёл попить, вижу вас, – бледный и с трясущимися ногами подошёл к столику Никишин. – Набрался смелости, дай, думаю, угощу. Вчера-то мы распрощались, даже не поговорив толком. Не откажите…
– Вспомнили? – весело рассмеялся неизвестный.
– Вспомнил, – понурив голову, соврал Никишин.
– А я-то думаю, – обратился неизвестный сначала к бородачу, – встретив, не узнал! Я к нему на работу курьером устраивался. Отказал. Теперь вот вместе по форумам ходим. А вакансия курьера ещё свободна, а то я сейчас совсем без денег...

Стаканчики кофе выпали из рук, и Никишин, громко ругаясь, пошёл прочь.

Под спором об оформлении ресторана скрывается главный вопрос: что есть русская культура – набор готовых стереотипов или живая, сложная сила, чьё изящество и многогранность оказываются успешными?

ОФОРМИТЕЛЬ

– Простите, что плохого вам сделал Моцарт? Может быть, Микеланджело вредил России? Печально, когда у человека нет вкуса, – пространно рассуждал оформитель, мечтательно поднимая глаза к потолку. – Вот у вас костюм дорогой, а безвкусный.
– И что? – удивился Прягин.
– А то, что мне сложно представить, что человек, пропитанный русской культурой – а часто она брала лучшее из западной; вспомним Гоголя, любившего пожить в Италии, – мог надеть такой костюм. Или появиться в общественном месте в сланцах.
– Причём тут сланцы?! – рассердился Прягин.
– Притом, что было бы лучше, – оформитель пылко приложил руку к груди, – если бы наш человек выражал русскую культуру не только одеждой – надеть косоворотку минутное дело, – но и образованием, светлой душой и благородными мыслями. Но на это нужно время…
– Вы работать собираетесь?! – сорвался в крик Прягин. – Или мне другого оформителя искать?!

Сцена происходила в ремонтируемом зале ресторана под аккомпанемент перфораторов и крики рабочих. Новый владелец, Валерий Савельич Прягин, мужчина серьёзный, с чёрной бородой и густыми бровями, питал большие финансовые надежды касательно своего приобретения. Он переделывал его на свой вкус, для чего и нанял сидящего напротив оформителя. Тот, щуплый белобрысый и длинноволосый малый, одетый в поношенный старомодный костюм, шмыгал носом и хлопал колкими глазками.

– Да-да, конечно! – спохватился оформитель и склонился над блокнотом. – Итак, во что мы нарядим официантов? В вышиванки?
– Дурак! – заревел Прягин. – Косоворотки. Какой же ты оформитель, если не отличаешь косоворотки от вышиванки?
– Фёдор Михайлович, – грустно вздохнул оформитель, – большой русофил, наверно, сошёл бы с ума, узнай, как в XXI веке любовь ко всему русскому выльется…
– Опять?! – ударил кулаком по столу заказчик. – Я тебе сто раз говорил, что хочу сделать русский ресторан, понимаешь? Русский! И нанял тебя только потому, что мне сказали, что лучшего оформителя в нашем городе нет. Ты не пререкайся, а пиши!
– Хорошо-хорошо! – закивал оформитель.
– О чём я? Да, косоворотки. И чтобы в сапогах были.
– Может в лаптях? – предложил оформитель.
– Можно и в лаптях, – согласился Прягин.
– И медведя в клетке?
– Пусть и он будет, – отмахнулся Прягин. – Теперь о музыке: частушки! Как считаешь, это по-русски?
– Ну, если у вас не ресторан, а кабак…– заговорил оформитель.
– Ты не умничай, отвечай по делу.
– С матерком? – прищурился оформитель.
– Слышал, как кто-то рассказывал, что даже наши великие поэты и писатели ругались.
– Без этого, небось, и России бы не было, – многозначительно отозвался оформитель.
– Опять ехидничаешь?

Оформитель молча записал, а затем спросил:

– Со стенами что? Гжель и хохлома?
– Конечно!
– Ну, конечно, какие ещё могут быть вопросы! – подтвердил оформитель. – И рисовать легче! Чай не Айвазовский с Васнецовым, верно? Из русской науки что изобразим?
– Науки? – задумался Прягин. – А что можешь предложить из науки?
– Не знаю, – оформитель задумчиво закусил кончик ручки. – Ломоносов вообще, как баба, в кудрявом парике ходил.
– Фу! – рявкнул Прягин.
– И я говорю – «фу». К тому же не помню, чтобы Менделеев или Павлов рядились в косоворотки.
– Выписываем! Не попадает наука в наш стиль!
– Итак! – подведя черту, сообщил оформитель, – вот что я хочу вам сказать, Валерий Савельич – с таким оформлением вас ждёт финансовый крах.
– Почему? – испугался Прягин.
– Уникальности нет, – безразлично ответил оформитель.
– Какой уникальности?
– Взгляните за окно! – разгорячился оформитель. – Вы часто оттуда слышите симфонии? Одни частушки. А живопись? Разве это картины? Лубок. Да и разные голоса требуют запретить западную культуру. Везде одно и то же: сувенирная лавка.
– Что же делать? – поразмыслив, спросил Прягин.
– Есть у меня идея!

Через месяц, сидя в кабинете, Прягин рыдал. Его ресторан был полон. Под кессонными потолками с изящной лепниной под музыку Чайковского и звучащую со сцены поэзию «Серебряного века» фланировали элегантные дамы и господа. Прягин понимал, что предал русский стиль, и только взгляд сквозь слёзы на цифры растущей прибыли удерживал его от нервного срыва.

Дезертир, прятавшийся от совести в запое, думал, что всё позади. Но прошлое настигло его в образе кредитора, чей долг невозможно оплатить деньгами.

ДОЛГ

– Богдан, тебя ищут, – прозвучал чей-то шёпот над ухом.
– Кто ищет? – захрипел Богдан Тищенко, с трудом отдирая тяжёлую голову от липкого стола.

Мутные глаза обвели неприглядную обстановку шумного кабака.
Тищенко пил запоем уже неделю. Никто не понимал, откуда у дезертира, сбежавшего с фронта, столько денег. Он сорил ими направо и налево, тратя на случайных собутыльников и неопрятных женщин. И конечно на выпивку. За короткое время он стал известен в округе, и за его щедростью охотилась каждая сволочь.

– Кто меня ищет? – шаря по столу в поисках рюмки, повторил Тищенко.
– Он назвал себя Юхно!

Приложенная к губам рюмка так и прилипла к ним. В мгновение ока весь хмель слетел с Тищенко, и он вытаращил глаза.

– Юхно?

Принёсший недобрую весть худосочный пьянчуга заметил, как багровое, налитое кровью лицо дезертира потеряло краску.

– Где он? – треснувшим голосом крикнул Тищенко.
– На улице хлопцы с ним говорили, – затараторил пьянчуга. – Богдан, а, Богдан? Купи мне водочки. Хозяин-гад в долг не даёт! Ты меня знаешь…

Но Тищенко, скинув несколько замызганных купюр на стол, оттолкнул попрошайку. Выбежав на морозный воздух, он тревожно осмотрелся, точно ища кого-то на тёмной парковке. Он хотел и боялся увидеть побратима, до конца не веря, что тот мог прийти. Но повсюду было пусто.
Покрутившись возле кабака и зайдя в пару сомнительных заведений, Тищенко понял, что веселье к нему уже не вернётся и, купив водки, отправился домой.
Он даже не зажёг свет на кухне, чтобы не видеть гадкой убогой обстановки. Ему хватило луны, глядевшей сквозь грязное окно с никотиновыми подтёками.
Тищенко курил, выпивая рюмку за рюмкой, пока вдруг не услышал донёсшийся из коридора вкрадчивый голос:

– Надеюсь, ты сохранил мои документы?
– Юхно, ты? – выкрикнул Тищенко в чёрную пустоту коридора.

Его заколотило мелкой дрожью.

– Я, – ответил голос из мрака, и под лунный свет вышел человек в обтрёпанной военной форме и без правого глаза, на месте которого зияла кроваво-чёрная дыра.

Гость подошёл к столу и сел напротив хозяина. С минуту они смотрели друг на друга, пока Тищенко не опомнился.

– Конечно, Юхно, я сохранил твои документы, – забормотал Тищенко, наливая трясущейся рукой гостю рюмку.
– А деньги? – резко сменил тему побратим.

Тищенко оторвал взгляд от бутылки.
– Ты выпей, за встречу, – умоляюще предложил он.
– Где деньги, Богдан? – громче спросил Юхно.
– Понимаешь, тут такое дело... – Тищенко отвернулся, – когда ты ушёл на задание, я подумал, что с концами. Нас обманывали, русские были там. Оттуда никто не возвращался. Я решил, что тебя убьют… А ты вот, пришёл, только глаз…

Не сдержавшись и желая проверить, что всё происходящее не сон, Тищенко потянулся к пустой глазнице, но Юхно вскочил и отшатнулся.

– Я пришёл за деньгами, – тихо и настойчиво сказал он. – Верни их. Верни то, что я оставил тебе на хранение.

Тищенко приложил палец к губам, задумался на минуту, а затем бросился в комнату.

– У меня не всё, прости, я немного потратил, но я верну, обещаю! – кричал он под грохот выдвигаемых ящиков.

Идя назад, он взглядом нечаянно зацепился за цепочку, означающую, что входная дверь заперта. Какая-то неприятная мысль на мгновение уколола его, но тут же исчезла.

– Вот всё, что осталось, – частил Тищенко, раскладывая на столе деньги. – Половина ушла, не больше.

Юхно сел и долго смотрел единственным глазом на купюры. Молчание нарушил Тищенко, который вдруг понял, что его тревожило в дверной цепочке.

– Скажи, как ты сюда вошёл?

Неожиданный вопрос, который прозвучал вскользь, но с которого, наверное, и должен был начаться разговор, повис в воздухе.

– Как ты вошёл, Юхно?

Рука Юхно потянулась к деньгам. Но вместо того, чтобы взять их, пальцы бестелесной тенью прошли сквозь стопку, не сдвинув ни единой купюры. У Тищенко перехватило дыхание.

– Мне жаль, – тяжёлым голосом произнёс Юхно, – я бы хотел взять деньги, но мне это не под силу.

Мёртвый глаз в упор посмотрел на Тищенко.

– Поэтому я возьму нечто иное.

Опустевшая квартира, куда соседи, испуганные криками, вызвали полицейских, безмолвно свидетельствовала о погашении долга.

Для двух жуликов самая лакомая добыча – не святой, а тот, кто у власти и с капиталом, ведь под маской силы всегда скрывается раб своих страстей.

САМЫЙ СЛАБЫЙ

– Найди мне самого слабого!
– Вадим, там нет слабых. Там все рыбы крупные!
– Тогда найди мне кашалота! – воскликнул Просекин и сделал глоток из кружки.

В дешёвеньком баре с пивом под шашлыки сидели два человека, наружность которых никак не вязалась с окружающей обстановкой. Дорогие костюмы и ботинки, аккуратные стрижки, выбритые лица. Но и в них наличествовала двойственность. Слишком ярок был внешний лоск, который никак не шёл к их грубым манерам и развязным речам. Просекин главенствовал в паре и, с жадностью уплетая шашлыки, то и дело следил за временем, точно куда-то опаздывал. Второй, по фамилии Лягушник, сидел за ноутбуком и изучал фотографии делегатов международного экономического форума.

– Вадим, тут нет подходящих, – он перебирал портреты солидных людей, под которыми значились названия крупных и известных фирм и компаний.

Просекин крякнул и поднялся. Жуя мясо, он заглянул через плечо коллеги и ткнул жирным пальцем в изображение толстого субъекта порочной наружности.

– Этот! – торжественно провозгласил он.

Лягушник застучал по клавишам, ища информацию о неприятном субъекте.

– Нет, ты что, – откинувшись на спинку стула и закинув руки за голову, возразил он. – Это прожжённый тип. Такого за час не уболтать.
– Если бы с последнего дела ты подчистил хвосты, – рассердился Просекин, – обновил бы сайт, как положено, то в запасе у нас был бы не час, а два. А теперь его люди могут пробить нас минут за десять.
– Не понимаю, почему они не хватаются за наш стартап сразу, – мечтательно протянул Лягушник. – Новые технологии, минимальные инвестиции, крутые возможности. С этим можно рынки захватывать.
– Серёжа, – откинулся Просекин, – проблема в том, что никакого стартапа не существует. И умные об этом догадываются. Но и среди умных всегда найдётся слабак. Читай, что за клиент!
– Почему слабак?
– Читай, говорю! – приказал Просекин и проглотил очередной кусок шашлыка.
– Ну, что? – хмурясь в монитор, сообщил Лягушник. – Судя по биографии и методам вести дела, жёсткий человек. Волевой, серьёзный. На расправу с конкурентами скор. Говорят, что даже заказал убийство в конце 90-х…
– Вот! – радостно воскликнул Просекин и, подскочив к ноутбуку, погрозил пальцем фотографии. – Знал, что найдём слабость!
– Да он нас сожрёт, если всё откроется! – возмутился Лягушник. – А если купится, то позже и шкуру спустит.
– Молодой ты ещё, Серёжа! Посмотри, какие ещё грешки за ним водятся. Сластолюбив, пристрастия имеет? Ищи.
– Всё имеется, – без энтузиазма ответил Лягушник.
– Тогда закругляемся! Вызывай такси!

Сказав это, Просекин залпом допил пиво и пошёл к выходу. Оказавшись на улице, мошенники, как по команде достали бейджи и повесили на шею.

– Больше всего в нашей профессии ненавижу святош, – заговорил Просекин, когда жулики сели на заднее сидение автомобиля.
– Их легче обмануть, – вставил Лягушник.
– Так, да не так.
– Вадим, ну что ты говоришь? – упирался партнёр. – Я не вчера родился и до знакомства с тобой кое-что проворачивал.
– Наивных простачков не от мира сего дурить на мелочь много ума не надо. Я же тебе о крупной рыбе говорю, о кашалоте.
– Он не…
– Не перебивай. У тебя ещё час впереди языком врать. Но у твоих святош поживиться нечем. Другое дело эти, – Просекин сжал кулак. – У них и капиталы есть, и защита, но главное – у них есть грехи. И чем страшнее они, тем легче нам работать.

Лягушник покосился на коллегу.

– Шантаж – грубый метод.
– Дурак, – качнул головой Просекин. – Подумай, насколько сильным и непоколебимым должен быть святоша, выбирая скромный и благопристойный образ жизни, при отказе от всех соблазнов. Это же титан! Как ты сможешь его в чём-то убедить, если весь мир не смог убедить его в бордель сунуться. И совсем другой случай – наш клиент. Внешне он сильный, дышит властью, но покажи ему страстишку, грешок, и он уже раб. Все они такие немощные, точно старые псы на поводках. А если раз коготок в грехе увяз, тут всей птичке и пропасть. Он же знает, что поступает плохо, но отказать себе в удовольствии погрузиться в грязь не может. Больно себе сделать боится. Вот с такими слабаками – лучше всего работать.

Владелец прославленной фабрики улиток Жильбер Крюшон отправляется на аудиенцию к премьер-министру, чтобы спасти семейное дело, но сталкивается с непрошибаемой логикой большой политики.

ВЫХУХОЛЕВКА

– Что для великой страны, такой как Франция, пять миллиардов евро?! – кричал Крюшон, вставляя в лацкан розетку Ордена Почётного Легиона. – Это пыль! Пустяк! Жаклин! Жаклин, где моя жена? Ступай и немедленно найди мадам Крюшон. Пусть поцелует меня. Я еду к премьер-министру!

В прихожей большого особняка низкорослый и суетливый Жильбер Крюшон при полном параде, с крошечными завитыми усиками, нетерпеливо топал ногой, ожидая, когда безалаберная служанка Жаклин приведёт, наконец, его супругу. В тот день на кону стояло не только выживание его фабрик, но и тысячи рабочих мест, честь семьи и, как он был убеждён, историческое наследие всей нации. Ситуация требовала решительности, и он собрался её проявить.

– Как я выгляжу? – строго спросил он у подошедшей супруги.
– Безупречно, – безразлично ответила та.

Всю дорогу Крюшон ёрзал на заднем сидении автомобиля, подгонял шофёра, и в заторе даже пытался перегнуться через спинки сидений, чтобы надавить на клаксон. Ожидая аудиенции перед высоким кабинетом, Крюшон то и дело прикладывал к дверям ухо, пытаясь угадать, в каком настроении находится чиновник. Но услышанное смущало просителя, потому что премьер-министр, говоря с кем-то по телефону, периодически повторял загадочное слово «выхухолевка».

– Выхухолевка, – повторил Крюшон и подумал: «Как бы она не испортила мне всё дело».

Наконец его пригласили войти и он, заученно ссутулившись, вихрем кинулся внутрь.

– О, Крюшон, рад вас видеть! – навстречу из-за стола поднялся высокий сухощавый мужчина с глазами, полными напускного многомыслия.
– Господин премьер-министр, – тряся руку чиновника и заглядывая ему в лицо, изгибался Крюшон. – Как жена, дети?
– А, – отмахнулся чиновник, садясь в кресло, – мир лихорадит, всё трещит по швам, семья не исключение. Ещё эта выхухолевка...
«Опять выхухолевка?» – подумал Крюшон, а вслух сказал: – Но ведь мы французы, господин премьер-министр! Трудности нас только закаляют!
– Как это верно, Крюшон! – подхватил чиновник и торжественно встал. – С чем пришли, говорите!
– Сущий пустяк, – засеменил к столу Крюшон. – Всего пять миллиардов евро!

Лицо чиновника выразило такое разочарование, точно его попросили достать деньги из личного кармана.

– Крюшон! – простонал он.
– Но, премьер-министр! – затараторил Крюшон, не давая опомниться. – Вы же знаете – улитки Крюшона. Мировой бренд. Гордость Франции. Помните, на Рождество я прислал вам особую партию улиток, таких жирных двадцатисантиметровых. Постучав по ним, можно выстучать Марсельезу.
– Не помню.
– Вы их хвалили. А теперь моя фабрика, – плаксиво залепетал Крюшон, – в упадке. Нечем платить зарплаты, а наших улиток, этих, как я их называю, сопливых шевалье, хотят подмять лягушачьи фермы…
– Крюшон! – торжественно окликнул премьер-министр, когда увидел, как глаза короля улиток наполнились слезами. – Вы знаете, что такое выхухолевка?
«Вот оно!» – подумал Крюшон и ответил: – Нет, мой премьер-министр!
– Пойдёмте, я покажу! – чиновник подошёл к огромной карте мира. – Вы знаете о ситуации в геополитике?!
– Конечно, – поддакнул Крюшон.
– Каждый день мы сражаемся за место под солнцем!
– Разумеется!
– Да здравствует Франция, Крюшон! – воскликнул премьер-министр и ткнул указкой в крошечную точку на карте. – Ваши деньги уйдут сюда!

Крюшон вытаращил глаза и прильнул к месту на карте, из-за которого его фабрику ждал крах.

– Выхухолевка! – провозгласил премьер-министр, словно речь шла о взятии Бастилии. – Центр мировой схватки добра со злом! Два месяца украинская армия героически отбивается там от русских! Деревня, конечно, послезавтра падёт, но зато мы дадим Кремлю чёткий сигнал, послав на Украину ваши миллиарды! Мы покажем, что наша солидарность крепка, как панцирь вашей лучшей улитки! Гордитесь, Крюшон, ваша жертва не будет напрасной!

Усевшись в автомобиль, Крюшон узнал из новостей, что русские заняли Выхухолевку. Он хотел было вернуться, надеясь, что теперь сможет выбить деньги, но вспомнил, что на карте за Выхухолевкой значились Барсуковка, несколько посадок и один коровник.

– Один этот коровник миллиарда в три обойдётся, – пробормотал он и махнул рукой.

Друзья! Сегодня хочется вспомнить одну миниатюру, написанную в 2023 году. Прошло почти три года, а Клаус Рёдль по-прежнему терпит боль от своих ботинок — и, очевидно, будет терпеть ещё очень долго.

БОТИНКИ

Клаус Рёдль открыл дверь и увидел на своём пороге субъекта с чиновничьей физиономией и парой новых ботинок в руках.

– Герр Рёдль? – осведомился субъект.
– Верно.
– Я принёс вам ботинки, которые вы должны немедленно надеть, – объявил субъект с такой категоричностью, что не осталось никаких сомнений в его властных полномочиях. – Евросоюз и наше правительство предписало с сегодняшнего дня всем гражданам носить такие ботинки. Прошу надеть их и никогда не снимать.
– И в душе?
– Даже в душе.
– Даже перед сном?
– Особенно перед сном.

Рёдль взял обувь и закрыл дверь. И хотя ему уже давно не нравились законы и правила, которые в последнее время принимал Евросоюз в целом и его государственная власть в частности, тем не менее он являлся законопослушным гражданином и со всей своей врождённой немецкой прилежностью требования политического руководства выполнял.

Выйдя на улицу, Рёдль с врождённым немецким вниманием одобрительно отметил, что окружающие люди тоже исполнили указание свыше: все от мала до велика ходили в новых ботинках. Правда, выражение лиц у владельцев новой обуви было безрадостным и даже горьким. Люди почувствовали, что выданная им обувь жмёт, натирает, ходить в ней неудобно, а главное тяжело. Прошагав пару сотен метров, Рёдль также испытал в ногах сильный дискомфорт, выражающийся главным образом в постоянной острой и жгучей боли. Однако со всей своей врождённой немецкой предусмотрительностью он посчитал, что новые ботинки следует тщательно разносить, и всё встанет на свои места. Но ни через день, ни через два, ни даже через неделю на места ничего не встало. Напротив, стеснение усилилось, и когда казалось, что следующий шаг станет невыносимым, Рёдль, со всей своей врождённой немецкой стойкостью, преодолевая мучения, продолжал ковылять дальше.
Однако среди сограждан Рёдля, нашлись и такие, кто не выдерживал пытки и сбрасывал окаянную обувь в мусорные баки. К таким Клаус относился со всем своим врождённым немецким высокомерным пренебрежением и поддерживал чиновников, которые всячески осуждали ослушников с телевизионных экранов.

– Это ботинки свободы! – вещали высокие чины, демонстрируя точно такую же пару обуви на своих ногах. – Они скроены и сшиты специально для нас нашим заокеанским союзником. Возможно, что обувь не так удобна, как всем хотелось бы, но за свободу полагается платить. Поэтому носить эти ботинки – святой долг каждого законопослушного европейца!

Рёдль согласно кивал в телевизор, а затем на последних словах чиновника, перевозбудившись, попытался встать и громко зааплодировать. Но именно в момент наивысшего восторга резкая боль пронзила ноги, и Клаус Рёдль со всей своей врождённой немецкой выносливостью успел пару раз хлопнуть в ладоши и тут же со стоном повалился назад на диван.

Ноги горели так, будто их опустили в кипящее масло. Но Клаус Рёдль терпел. Он не спал ночами и страдал, корчась под одеялом от невыносимых мук. Выходя на улицу, он хромал, шаркал, изгибал колени, но не скидывал дьявольскую обувку. Тем не менее, даже у врождённой немецкой воли есть предел.

Однажды вечером вернувшись домой и понимая, что собирается совершить преступление, Рёдль выпил для храбрости шнапсу и с ненавистью посмотрел на свои ботинки. С остервенением дёргая шнурки, он освобождал себя от казённой обуви, и когда первый ботинок раскрылся, оказалось, что внутри него ноги не было. Предчувствуя недоброе, Рёдль расшнуровал второй ботинок. Тот тоже оказался пуст. Несчастный немец со всей своей врождённой немецкой скрупулёзностью изучил внутренности ботинок, но кроме надписи «Свобода» на стельке ничего не нашёл. В недоумении и страхе он вырвал стельку, ещё надеясь найти там свои конечности, но обнаружил лишь новую надпись, гласившую: «Сделано в США». Рёдль пришёл в бешенство. В отчаянии он раскромсал основную стельку и, добравшись до пластикового основания, испытал полное опустошение. Ног нигде не было.

Клаус Рёдль безразлично посмотрел на надпись «Русофобия» на дне клоунских ботинок и натянул их обратно. Ведь завтра ему со всей врождённой немецкой пунктуальностью надо было в чём-то идти на работу.

16.01.23