ФИЛОСОФСКИЙ ДИСПУТ

– Чушь собачья!
– Петя, что ты такое говоришь? – возмутилась жена и дёрнула его за рукав. – Василий Арнольдович – известный учёный. Без него ни один значительный форум или симпозиум не проходит. Он на международных площадках выступает и премии имеет. А у тебя, кроме техникума, где ты с друзьями пиво лакал, ничего за плечами нет. Вы уж извините его, Василий Арнольдович за то, что он осмелился вам поперёк говорить. Это всё от непутёвого образования.
– А тут не надо никакого образования, чтобы сообразить, – не унимался муж, – что даже в самые светлые умы человечества никогда не приходила идиотская мысль дополнять Библию новыми заповедями. А тут – на тебе, редактировать собрались.

Василий Арнольдович Мыльных, красавец и жгучий брюнет, сидевший в банкетном зале за столиком вместе с супругами Шишкиными, снисходительно искривил бровь и покосился на женщину.

– Ничего страшного, Светлана Владимировна, – сказал он глубоким бархатистым голосом. – К сожалению, не все могут дорасти до осознания, что мир уже не будет прежним. Пришла пора пересмотреть все старые моральные нормы. Нейросети, дроны, холодильники, сами заказывающие молоко...
– Это из-за холодильников вы решили Библию переписать? – съязвил Шишкин.
– Как это грубо, Петя! – покачала головой Светлана и, поправив свои густые рыжие кудри, обратилась к учёному: – Продолжайте, пожалуйста, Василий Арнольдович! Очень интересно.

Шишкины молча ехали на такси домой с новогоднего корпоратива. Светлана впервые взяла мужа на вечеринку в свою компанию и теперь горько об этом жалела. Однако спор, начавшийся за столиком, продолжился и дома.

– Василий Арнольдович – гений! – говорила Светлана, старательно стирая макияж перед зеркалом в ванной комнате. – Силу его интеллекта ещё только предстоит оценить. Всего месяц у нас работает, а уже…
– Кант, Достоевский, Эйнштейн, подвиньтесь, – накрываясь одеялом, бормотал из спальни Шишкин. – Трепещите, сам Мыльных пришёл. Библию править хочет...
– Ты его даже не знаешь, а уже судишь, – на пороге комнаты возникла Светлана, сжимая кулаки. – Правильно он говорит: не судите, да не судимы будете!
– Это не он сказал, – коротко ответил Шишкин и, отворачиваясь к стене, зевнул.
– Какая разница? А тебе лишь бы себя показать, какой ты умный? Не ожидала, что в тебе столько гордыни, Петя! Не ожидала!

Споры о необходимости дополнения Священного Писания новыми заповедями не утихали в семье Шишкиных ещё две недели. За это время Пётр узнал, что страдает от детской травмы, если не признаёт превосходящие его в умственном развитии прогрессивные авторитеты. Что он, конечно, завистлив и, что самое обидное, лыс. С последним Шишкин не спорил.
Тем временем Светлана всё больше тянулась к познанию бытия и всё чаще задерживалась на работе, пока в один прекрасный день не пришла домой ночевать. Пётр, резонно рассудив, что супруге, вероятно, стало невыносимо жить с травмированным высокомерным завистником, лишь позвонил ей, чтобы узнать, всё ли в порядке. Услышав, что у неё всё прекрасно, он немного расстроился и запил.
Полгода Шишкин собирал себя по частям, менял замки, стирал фотографии и выкидывал женины вещи, пока в один из летних вечеров в дверь не позвонили.

– Петя, дорогой, ты был прав во всём! – вихрем влетая в прихожую и волоча за собой хромающий на одно колесо чемодан, объявила супруга. – Он – дурак и шарлатан! А ведь я, идиотка, его за умнейшего человека почитала. Чушь собачья – как точно ты выразился о его трескотне. Дай хоть чаю с дороги попить!

Выпив две чашки, Светлана продолжила:

– Глупость его я начала замечать ещё во время нашего отдыха в Сочи. Даже Кант, философ с мировым именем, и тот руку на Библию поднять не смел. А он-то уж, наверно, не такой пошляк был, чтобы за всякой юбкой волочиться. Но окончательно мои глаза открылись на этого осла, когда я застукала его с нашей новой делопроизводительницей. Скажи мне, Петь, кто этого кретина печатает, кто ему премии даёт? Такие же кретины, да?

Шишкин скрестил руки. Светлана, конечно, оставалась ему женой, но истиной Пётр дорожил больше. На следующий день он подал заявление на развод.

Частный детектив, расследующий дело в мире искусства, попадает на закрытый вечер и становится свидетелем жуткого пиршества, где творческая элита утоляет свой вечный голод.

ГОЛОД

Кормильцев взял пять незамысловатых аккордов на старенькой гитаре, затем сыграл риф и подумал, что раньше он неплохо сочинял, и если бы не бросил музыку, мог бы рассчитывать на успех. Тут в прокуренном кабинете зазвонил телефон, и частный детектив, откинув гитару, схватил трубку. Через минуту, допив дешёвый коньяк и накинув широкое коричневое пальто, он вышел на улицу.
Дождь со снегом падали со свинцового неба. Порыв колючего ветра заставил Кормильцева зажмуриться и поднять воротник. Город пах сырыми стенами, выхлопами и тёплым паром. Кормильцев поёжился в ожидании на углу у аптеки и закурил. Но тут перед ним остановилось такси, и из автомобиля вышел молодой актёр.

– Сегодня, – пугливо озираясь, сунул он в руку детектива конверт.
– А ты там был? – Кормильцев схватил актёра за рукав, когда тот собрался уйти.
– Все были, – ответил актёр и прибавил: – Сколько вам заплатили за риск?
– Риск? – усмехнулся Кормильцев и двумя пальцами раздвинул конверт, проверяя пригласительный билет. – Я не берусь за рискованные дела. Да и какую опасность представляют люди искусства?

Он поднял глаза, но осведомитель уже исчез.
Кормильцев до позднего вечера убивал время выпивкой в баре. Когда стемнело окончательно, он вызвал такси и отпустил его только возле высоких ворот чугунного литья. Чуть пошатываясь от хмеля, детектив зашагал по аллее к большому особняку, на фасаде которого висел яркий баннер с надписью «Мы ищем таланты». На пороге его встретил дружелюбный распорядитель в бабочке.

– Вы… гость? – окинув взглядом детектива, спросил он.
– В некотором роде, – ответил Кормильцев и протянул приглашение.
– Пожалуйте в зал, скоро начнём.

У Кормильцева, снявшего пальто и оставшегося в мятом костюме, глаза разбежались в просторном зале. Кого тут только не было: писатели, режиссёры, музыканты, поэты, художники. Он знал имена всех знаменитостей. Те, нарядившись в парадное, рассаживались за круглые столы с накрахмаленными скатертями. Детектив сел рядом с благообразным старичком в очках.

– Что будете заказывать? – спросил над ухом у Кормильцева официант.

Детектив, не обнаружив на столе меню, растерялся.

– Впервые здесь? – поинтересовался у него старичок. – Вы кто? Писатель? Актёр? Музыкант?
– Музыкант, – соврал детектив.
– Тогда советую взять что-нибудь от Чайковского. Он лучше прочих усваивается новичками.

Когда перед детективом поставили блюдо, он невольно воскликнул:

– Что это?! – на тарелке лежала старая фортепьянная струна.
– Вам повезло, молодой человек, – жадно заглядывая в тарелку, вымолвил старичок. – Струна от инструмента самого Петра Ильича. Ешьте! Вам хватит её на год или два.
– Что здесь происходит? – вырвалось у детектива. Он резко поднялся, и стул с грохотом опрокинулся на пол.

Кормильцев огляделся и, словно в пьяном кошмаре, увидел на тарелках гостей нечто невозможное. Люди с аппетитом разделывали и поедали рукописи, портреты, личные вещи – всё, что когда-то принадлежало великим творцам. У детектива перехватило дыхание. Сдавленно прошептав: «Простите», он поспешил к выходу.
Благообразный старичок проводил его взглядом, а затем кивнул официанту. Кормильцев уже мысленно составлял отчёт для клиента – большого ценителя искусства, как вдруг у дверей тяжёлый удар по голове отправил его в забытье.
Придя в сознание, он обнаружил, что сидит в изысканном кабинете перед тем самым благообразным стариком.

– Вы не музыкант? – спросил тот, держа бумажник Кормильцева.
– Мне заказали узнать природу нашего искусства, – еле ворочая языком, ответил детектив.
– Узнали?
– Узнал. И рад, что вы ничего не сможете сделать, чтобы об этом не узнали и остальные.

Старик усмехнулся.

– В нашем творческом сообществе мы придерживаемся мнения, что в каждом человеке есть хоть какая-то толика таланта. Когда вы входили, баннер видели?
– Да.
– Теперь вы знаете, что не имея собственных особых дарований, мы вечно голодны до чужих.

На крик Кормильцева в кабинет вбежали люди в белых колпаках.
Вскоре один признанный исполнитель записал на популярной радиостанции музыку, в которой гармонично сочетались пять незамысловатых аккордов и один оригинальный риф.

Друзья! Возникли некоторые технические сложности, поэтому сегодня хочется вспомнить ещё одну ранее публиковавшуюся миниатюру.

Она о том, как двенадцать незнакомцев просыпаются в запертой комнате с одной лишь белой карточкой на столе и единственным вопросом, от ответа на который зависит всё.

Приятного чтения!

ДВЕНАДЦАТЬ

– Выпустите нас!

Ланц вскочил из-за стола, подбежал к двери и принялся её лихорадочно дёргать. Она сотрясалась, но не поддалась. Ланц, крепкий блондин средних лет, обернулся. Кроме него, в маленьком и грязном помещении, похожем на лачугу, в которую через щели в досках и замызганные окна пробивался мутный свет, находилось ещё одиннадцать человек. Они сидели за столом, и перед каждым лежала пустая белая карточка. Посередине дощатого стола было грубо выцарапано слово «Цвет?».

– Цвет? Цвет? – повторяла пожилая женщина, смотря на свою белую карточку. – Ну чёрный, чёрный цвет!
– Как мы сюда попали, никто не помнит? – спросила девушка спортивного телосложения.
– Нет, – ответил мужчина с глубокой залысиной. – Но меня больше беспокоит вопрос, как отсюда выбраться.

Ланц вернулся за стол, за которым началось волнение.

– Я тоже не помню, как здесь оказался, – сказал Ланц. – И почему я рванулся к двери.
– Цвет! Цвет?! – не унималась пожилая женщина.
– Чёрный! – крикнул Ланц куда-то в потолок, ожидая то ли действия, то ли ответа. Но ничего не произошло.
– Цвет?! Цвет?!
– А если сказать, что цвет белый? – вслух подумал Ланц.
– Ни в коем случае, молодой человек! – веско заявил мужчина с залысиной.
– Мы не можем выносить необдуманные решения! Необходимо всё взвесить!
– А вы кто по профессии? – спросила его какая-то женщина.
– Это неважно!
– А мне наплевать! Мне нужно к семье, домой, – возразил Ланц и выкрикнул: – Белый!

Послышался скрип, и дверь, которую ещё недавно Ланц со всей силы дёргал, медленно открылась сама. Все замерли. Вдруг спортивная девушка рванула с места к выходу, но проход безжалостно и громко перед ней захлопнулся. Следом поднялся Ланц, дверь вновь заскрипела, и он беспрепятственно вышел.
Снаружи стоял плотный непроглядный туман. Короткий удар двери за спиной стал для Ланца точно выстрелом стартового пистолета, и он бессмысленно, но уверенно шагнул в белую пелену. Напрасно Ланц несколько часов бродил в тумане по какому-то пустынному полю, искал дорогу, кричал и падал, спотыкаясь о кочки. Ничего разглядеть и найти он не мог. Он думал уже, что заблудился, как снова вышел назад к лачуге. Дверь вновь оказалось запертой. Он подёргал её без особой надежды, а затем, обойдя лачугу, заглянул в окно.

– Какого чёрта! – вырвалось у Ланца, и он отшатнулся.

Внутри лачуги за столом сидели те же двенадцать человек. Помещение оставалось очень похожим, но что-то изменилось. Однако сильнее прочего Ланца поразили причудливые обитатели лачуги. Они ничем не походили на тех, которых покинул Ланц. Незнакомцы нарядились в расписные камзолы, на головы надели белые парики, а на плечи – чёрные мантии.

«Да это же судьи!» – пронеслось в голове Ланца.

Судьи как одержимые торжественно и высоко держали в руках точно такие же белые карточки и как один упорно повторяли: «Чёрное! Чёрное! Чёрное!»

– Что здесь происходит? Куда я попал?! – пробормотал Ланц, и неприятное чувство, какая-то скверная догадка заставила быстрее забиться его сердце.

Он вытер холодный пот и не помня себя побежал прочь. Но сколько бы ни метался Ланц по этому проклятому туману, сколько бы ни старался запомнить направление, он рано или поздно вновь и вновь выходил к очередной лачуге и каждый раз по тем или иным признакам угадывал в её обитателях судей разных народов и эпох, которые на «белое» упрямо указывали как на «чёрное!». Наконец, выбившись из сил, Ланц упал на колени и мучительно закричал. Пелену тумана сначала пробила одна молния, затем вторая, третья… Ланц открыл глаза. Ему на лицо натягивали кислородную маску.

– Вытянули, – сказал доктор, раскачиваясь над Ланцем в такт едущей скорой.
– Из-за него у меня сегодня ставка проиграла, – ворчливо заметил сидящий рядом парамедик. – Пять евро, между прочим.
– Из-за него? – переспросил доктор.
– Пенальти поставил. Продажный он…
– Брось!
– Точно говорю! Давно слухи ходили. Но Бог всё видит, – усмехнулся парамедик. – С финальным свистком и скрутило.
– Меньше болтай. Наше дело всяких с того света вытаскивать.

По щеке Ланца, лежащего в форме футбольного арбитра, потекла слеза.

09.08.21

Она пришла в его контору с предчувствием самоубийства. Чтобы раскрыть череду мистических смертей, циничному детективу предстоит выпить немало виски и столкнуться с дьявольской силой, которая не оставляет улик.

МИСТИЧЕСКИЕ САМОУБИЙСТВА

Всё началось сырым февральским утром, когда ко мне в контору вошла Джулия Паркс. Кроваво-алая помада и запах дорогих духов этой блондинки не сулили мне ничего, кроме неприятностей. И я не ошибся.

– Мне нужна помощь, мистер Кросс, у меня беда, – сказала она и закурила.

Я тоже закурил и ответил:

– Я знаю!
– Откуда? – её голубые глаза вспыхнули удивлением.
– Беда не приходит одна, – ловко парировал я. – Сегодня в моём доме сломался лифт.
– Я чувствую, мистер Кросс, – взволнованно задышав, сообщила Джулия, – что скоро совершу самоубийство.
– Здесь не кабинет психиатра, а детективное агентство, – осадил я её, показывая, что женские чары давно не действуют на моё остывшее сердце, разбитое о равнодушие Кэтти Блэквуд ещё в старших классах.
– Мистер Кросс, я чувствую, что покончу с жизнью против своей воли. Вокруг меня совершаются самоубийства, и теперь, похоже, пришла моя очередь.
– Подробности! – потребовал я, наливая себе пятую порцию виски.
– Друзья, коллеги, а две недели назад мой муж покончили с собой. Зловещая петля затягивается и на моей шее.

Дело Джулии интересовало меня всё больше, ведь на её тонкой шее вместо петли блистало изумрудное колье, и я поставил вопрос ребром:

– Что общего было у вас с вашим мужем?

Блондинка растерялась.

– Мы состояли в браке, – пролепетала она.

Услышав столь неубедительный ответ, я понял, что Джулию с её покойным мужем ничего не связывало. Даже любовь. Но я ухватился за призрачную нить в этом запутанном деле.

– А что связывало вас с коллегами и друзьями? Возможно, работа? – допрашивал я.
– Только с коллегами, – ответила Джулия.
– Но должна же быть связь!
– Не знаю. Мои друзья – музыканты, муж Роберт – менеджер, а я – политик.

«Политика – сточная канава библейских грехов!» – подумал я. Очевидно, женщина что-то скрывала, но меня, старую гончую, взявшую след, уже было не остановить. Я открыл вторую бутылку виски, и это приблизило меня к цели.

– Подумайте ещё, Джулия! – вскричал я. – От этого зависит ваша жизнь!
– Вспомнила! – просияла блондинка. – У нас с мужем был общий дом. Мы приобрели его недавно. Старый, с дурным прошлым, но нас прельстила цена.
– Хорошо, крошка! – подбодрил я, распаляя её память. – А друзья и коллеги гостили в вашем доме?
– И не раз!

«Нашёл!» – молнией сверкнула мысль в моей голове. Проклятый дом – причина странных самоубийств. Предчувствие требовало срочного обследования зловещего жилища, но сперва, несмотря на протесты клиентки, мы отправились в бар «У Лу», чтобы пропустить пару стаканчиков и узнать кое-что.

– Что ты знаешь о загадочных самоубийствах? – подойдя к барной стойке, спросил я у старика Фрэнка.

Фрэнк – славный коп, и ему оставались считанные годы до пенсии, поэтому последние десять лет он скрывался в баре, чтобы не получить случайную пулю на улицах этого забытым Богом города.

– Я слишком стар для этого дерьма! – проворчал он и поманил меня пальцем: – Это дело тебе не по зубам, Кросс! Полиция бьётся над ним много месяцев, но нет ни одной зацепки.

За беседой мы с Фрэнком выпили пару стаканчиков, а затем ещё, и ещё. Дело всё больше запутывалось. Солнце над пропитанным пороком городом клонилось к закату, когда я понял, что Джулия Паркс исчезла. Детективное чутьё подсказало, что она похищена, и чтобы спасти эту невинную душу, мне предстояло погрузиться на самое дно вертепа безумия. Всю ночь я слонялся по грязным кабакам и стриптиз-барам, кривым переулкам и публичным домам, разыскивая её. Но всё было тщетно. Лишь под утро, обессиленный, я вернулся в контору, где меня ждало страшное открытие – газета с заголовком:

«Необъяснимые мистические самоубийства продолжаются!»

Буквы мешались пред глазами, но я прочёл:

«Вслед за менеджером по контролю корпорации «Боинг», рассказавшем правду о фатальных просчётах в конструкциях самолётов, и музыкантами, кутившими с богачами на островных секс-вечеринках, с жизнью покончила Джулия Паркс – политик, призывающий к сближению США и России».

Я отбросил газету. Мистика продолжалась. Даже я со своим опытом не мог понять дьявольских причин самоубийств. Но я чувствовал, что истина где-то рядом.

Что может быть общего у разорившегося миллионера и влюблённого юноши на парапете небоскрёба? Только одно. Но прежде им предстоит определить очередность.

НЕЛЕПАЯ ИСТОРИЯ

Корнеев распахнул металлическую дверь и выбрался на крышу высотки. Осмотревшись остекленевшими глазами, он взялся мысленно подбирать подходящее место, как вдруг увидел стоящего на парапете молодого человека.

«Прыгать что ли собрался?», – безразлично подумал Корнеев и тут же механически, поддавшись рефлексам из своей когда-то давно прошедшей жизни, бросился к самоубийце, чтобы остановить, но вдруг замер и махнул рукой: «Чёрт, мне-то какое дело? Хочет – пусть прыгает. Его право. Только мне что делать? Подождать что ли?».

Корнеев скрестил на груди руки и стал наблюдать. Но юноша не торопился.

– Нелепость какая-то, – пробормотал Корнеев и, потеряв всякое терпение, подошёл поближе.

Встав рядом с молодым человеком, он закурил и, облокотившись на парапет, поинтересовался:

– Парень, прыгать собрался или как?

Самоубийца, до того погружённый в свои мысли, не заметил появления незнакомца и вздрогнул от вопроса.

– А вы кто такой? Что вам надо? – испуганно спросил он. – Вы меня не остановите!
– И не думал, – ответил Корнеев, потерев глаз из-за попавшего в него сигаретного дыма.

Снизу доносился шум ночного города. Ветер дул холодный, и Корнеев поплотнее запахнулся в плащ.

– Как зовут? – спросил он.
– Меня?
– Тебя.
– Игорь.
– Игорь… Из-за бабы что ли?
– С чего взяли?
– А из-за чего ещё в твоём возрасте на крышу лезут?

Игорь сжал губы, а потом важно сообщил:

– Из-за любви.
– А, ну-ну, – цинично качнул головой Корнеев.

Юноше стало обидно, и он резко спросил:

– А вы сами что тут забыли?
– Не твоего ума дело, – крутя сигарету в пальцах, отрезал Корнеев. – Собрался прыгать – прыгай.

Игорь долго рассматривал Корнеева, а затем хихикнул:

– Постойте, а я вас знаю. Точно, знаю! О вас сегодня в новостях писали. Вы – Корнеев Андрей Алексеевич, верно? – молодой человек не слез с парапета, но опустился на корточки. – Вы сегодня прогорели, так?
– Было дело, – со вздохом признал Корнеев и с ненавистью раздавил окурок ботинком.
– Не туда вложились, понимаю. Я тоже как-то в крипту вложился…
– Да что ты понимаешь?! – разозлился Корнеев. – Понимает он! Студент? Да у тебя отродясь ничего крупнее тысячи в кармане не валялось. А уже о миллиарде рассуждает!
– А сколько осталось? – помедлив, спросил Игорь.
– Какая разница? – у Корнеева подкатил ком к горлу.
– Ну, вы же не банкрот.
– Пока ещё нет, – ядовито согласился Корнеев.
– Разница в том, – почёсывая ухо, пояснил Игорь, – что даже тех денег, которые остались, хватит на счастливую жизнь вам, вашим детям и ещё внукам перепадёт. А вы на крышу полезли.
– А ты сам что? – Корнеев сверкнул глазами. – В таком случае, я тоже могу сказать, что будь я твоего возраста, таких Ирок, Лен, Машек и Ань… Или как её там у тебя зовут? Впереди будет сотня. А может и две.
– Таких больше нет! – Игорь опять поднялся и тяжело задышал.
– Ну, конечно, – усмехнулся Корнеев. – Так уж и нет. Знаешь, что? Ты, кажется, прыгать собирался? Ну, так давай, прыгай. Это… Не задерживай очередь.

От нелепых слов наступило долгое и смущённое молчание. Снизу доносились гудки автомобилей, жизнь в городе шла своим чередом. Наконец, Корнеев сорвался с места и стремительно зашагал к выходу с крыши.

– Куда вы? – окликнул Игорь.
– Другую крышу искать! – рявкнул тот и за новую порцию высказанной глупости разозлился на себя ещё сильнее.

Корнеев шёл по сырой октябрьской улице, натыкался на прохожих и сердито высматривал здание повыше, с которого можно будет прыгнуть. Однако необъяснимая игла обиды засела в его сердце. Что-то раздражало его, какое-то чувство, которое он не мог определить. И тут он понял. Он невольно сравнивал себя с тем наивным юнцом, дураком, который сейчас, наверно, уже лежит на асфальте. Ведь, в сущности, между ними вскоре не останется никакой разницы. А он, солидный человек при деньгах, и туда же… Алая краска залила лицо Корнеева. Он быстро осмотрелся и, увидев вывеску бара, устремился внутрь. Выпив у стойки пару рюмок, он почувствовал облегчение. Кто-то подошёл и сел рядом. Корнеев обернулся. Они с Игорем в долгом молчании смотрели друг на друга. Обоим было нестерпимо стыдно за своё малодушие.

Друзья, давайте вспомним ещё одну миниатюру! Она была написана давно, по конкретному поводу, но кто теперь вспомнит, по какому? Зато сегодня в ней проступила та самая вневременная и внеконтекстная сатира.

ПЕРЕГОВОРЩИК

Под стрекочущие вспышки фотоаппаратов уфолог Свиридов, лохматый и сутулый, которого до последнего времени все считали чудаковатым псевдоучёным, вышел к прессе. Он сел за стол и от непривычного внимания под толстыми линзами очков тревожно заморгал глазами.

– Скажите, удалось нащупать общие точки? – послышался крик одного из журналистов.

Зал информационного агентства был переполнен. Шутка ли, ведь уже второй день на Красной площади, мерцая разноцветными огнями, стояла огромная летающая тарелка. На контакт пришельцы пошли сразу же. Вечером, в день прибытия, шипя и испуская пар, в летающей тарелке откинулся люк, и оттуда по трапу на брусчатку спустились три уродливых и долговязых синих гуманоида в жёлтых комбинезонах. Они спускались так деловито и церемонно, словно хозяева, прилетевшие на Землю с инспекцией. Подойдя к ограждениям, которые защищали космический корабль от журналистов и зевак, один из инопланетян открыл рот, полный мелких острых зубов, нахмурил злые оранжевые глаза и на своём языке рявкнул в заранее подготовленный микрофон нечто непереводимое. Сделав заявление, пришельцы удалились. Никто не смог расшифровать язык инопланетян, пока уфолог Свиридов в интернете авторитетно не написал: «Они требуют переговорщика!»
Этого Свиридова тут же доставили на Красную площадь. Дав ему чёткие инструкции о переговорной позиции землян, желающих дружбы и мира, уфолога втолкнули за ограждения. Три часа длился его диалог с пришельцами, и теперь он давал комментарий для журналистов.

– Расскажите, каковы результаты переговоров и чего нам следует ждать? – вновь выкрикнули из зала.

Свиридов тяжело вздохнул, осмотрелся по сторонам и, вдруг поняв важность своей персоны и ощутив от этой мысли невообразимую приятность, приосанился.

– Прежде всего хочу сказать, – начал он подражательски важно, – что переговоры прошли в конструктивной, я бы даже сказал, в деловой атмосфере. Есть уверенность, что между нами наладились крепкие связи… Словом, беспокоиться не о чем!

Зал с облегчением выдохнул.

– Однако, – продолжал Свиридов, делая трагическую паузу, – есть небольшие проблемы. Например, отныне планета Земля объявляется колонией, а все земляне становятся слугами высшей цивилизации…

В зале повисла тишина. Даже матёрые журналисты не сразу пришли в себя, прежде чем бросились отбивать тексты с сенсационными заголовками о переходе человечества в рабство к инопланетянам.

– Как это?! – в первом ряду вскочил крупный мужчина с седыми усами, начальник московской полиции.
– К сожалению, – пожал плечами Свиридов. – Во-вторых, земляне ежедневно будут доставлять этим уважаемым гуманоидам своих детей.
– А это ещё зачем? – из зала донёсся сдавленный женский голос.
– Они людоеды. Такова их природа, – спокойно пояснил Свиридов. – А дети, как они пояснили, вкуснее и питательнее взрослых.

Молодая дама на последнем ряду взвизгнула и упала без чувств.

– И третье, – равнодушно продолжил уфолог, – половина человечества подлежит уничтожению. Всё.

У начальника полиции посерело лицо, и он схватился за сердце.

– И мы ничего не можем сделать? – оторопело спросили из зала.
– Как сказать, – задумался Свиридов. – Наверное, мы можем не соглашаться на их условия. Но это требует обсуждения.

К лицу начальника полиции возвратилась краска, и он с недоумением уставился на уфолога.

– Так это ещё не соглашение? – выдохнул он.
– О, нет, конечно, – заулыбался Свиридов. – Это всего лишь требования, которые они предъявляют.
– А с нашими требованиями что? – свирепея, осведомился полицейский.
– А что с нашими требованиями? – растерялся Свиридов. – Их и так все знают, разве нет? Мы хотим мира. А я, как переговорщик, должен выслушать другую сторону и…
– Ты от какой стороны выступаешь на переговорах, дурак? – заревел страж порядка.
– Ну, знаете, вы не оскорбляйте! Я пришёл к вам поделиться информацией, а вы хамите! Я всего лишь уфолог и вообще могу уйти.

Свиридов встал и гордо покинул зал. В тот же день людоеды-инопланетяне были арестованы сотрудниками местного УВД, а летательный аппарат передан в Военно-космические силы России.

30.03.22

Галерея под открытым небом становится местом для спора на тему «Котик как высшая форма капитала». Лекция окупается лучше, чем все тщательно написанные пейзажи и портреты.

ВСЕ ЛЮБЯТ КОТИКОВ

– Купите картину!
– Зачем?
– Как зачем? Искусство, культура. Облагораживает человека, даёт ключ к познанию мира, возвышает душу и…
– А котиков у вас нет?
– Каких котиков?
– Забавных таких. Толстых, с белым пятнышком на пузе.

Перед сетчатым стендом с картинами на туристической пешеходной улице стоял деловой состоятельный гражданин и критически рассматривал работы лохматого художника, укутанного в толстый шарф красного цвета.
Моросил зябкий вечерний дождь, и торопливые прохожие, прячась под зонтами, не останавливались, чтобы взглянуть на развешанные холсты.

– Нет, котиков нет, – грустно ответил художник, почёсывая щетинистую щёку. – Но зачем вам котики? Вот, возьмите пейзаж. Или хотите картину с сюжетом: философ, размышляющий на фоне руин.
– Мрачно! – отрезал гражданин.
– Вы не подумайте, – возразил художник, – что я шарлатан или модернист. Я изучал живопись в Италии и в академиях учился. Пятнадцать лет практики. Мои идеалы – Рубенс, Веласкес, Рембрандт и, если хотите, даже немного Буше.
– А котиков всё равно нет, – торопливо взглянув на блеснувшие золотом часы, констатировал гражданин.
– Дались вам эти котики! – возмутился художник.
– Все любят котиков, – думая о своём, пробормотал гражданин. – А вашу мазню не продать…
– Так зачем продавать? – изумился художник и оживился. – Повесите на стену, будете любоваться… Вы посмотрите какой свет, какая техника. Изысканная работа! Такую днём с огнём не сыщите. Традиции великих!

Художник даже причмокнул от удовольствия, рассматривая своё полотно.

– Вы сколько над ней работали? – резко спросил гражданин.
– Год, – коротко подумав, ответил художник. – Потом год дорабатывал…
– Знаете, в чём дело, – поманив к себе, доверительно заговорил гражданин, – вы должны понять одну вещь – вся ваша пачкотня невыгодна.

Художник вспыхнул.

– Не обижайтесь, – положив одну руку на плечо творца, а второй похлопав его по груди, успокоил гражданин, – но посудите сами, вы потратили целый год, изображая ваши свет, тени или как там ещё? Но, чтобы оценить тонкость работы, мне самому надо год в живописи разбираться. Зато котик рисуется за пять минут, а при помощи нейросети – за одну. И он понятен абсолютно всем. И бабушке из Уренгоя, и таксисту из Калининграда. Затраты меньше, а аудитория в сотни раз больше, понимаете? А если у котика ещё на животе белое пятнышко изобразить, то это место под рекламу продать можно. Выгода. А с вашими работами только трата времени и денег.
– Но ведь искусство… – пробормотал художник.
– А котик что, не искусство? Нарисован, и ладно. Искусство должно попадать в широкую целевую аудиторию. Окультуривать массы, так сказать. Вот вы не попадаете, поэтому и мокнете под дождём. Рисуйте котиков, вот вам мой совет.

Деловой гражданин пошёл прочь, спеша на важную встречу, а художник, оставшийся без оппонента, всё равно продолжил спор.

– Но если не будет высокого искусства, а останутся только толстые котики, люди потеряют смысл жизни. И через десять лет они начнут резать друг друга просто так.

Но ему никто не ответил.
Вернувшись в пыльную мастерскую и расставив нераспроданные картины, художник заварил чай и сел за стол. Перевернув счёт за электричество, на обратной стороне которого обнаружилась реклама, он машинально принялся водить карандашом. Из двух окружностей толстый котик получился не сразу. Но, прибавив к ним пухлые лапки и весёлую мордочку, он увидел, как зверёк будто бы ожил и подмигнул ему одним глазком. Художник оценивающе присмотрелся к своей работе, покачал головой и задумался.

Через десять лет в глухом дворе рядом с пешеходной улицей, на которой раньше торговали картинами, был найден деловой гражданин без признаков жизни. Над телом в распахнутом дорогом пальто склонились полицейские.

– Ведь просто так режут, – рассматривая раны на убитом, сказал один.
– Не понимаю, когда люди утратили смысл жизни, – отозвался коллега.

Следователи не знали, что лежащий перед ними состоятельный гражданин, будучи когда-то художником, торговал живописными картинами в двух шагах отсюда. Но однажды, взявшись за ум, он полюбил котиков.

Друзья!

Пока кипит работа над сборником, куда войдет исключительно фантастика и мистика, хочется вспомнить ещё одну старенькую миниатюру, которая не потеряла и сегодня своей актуальности и касается переписывания истории. Этот текст о том, что происходит, когда временная политика пытается отменить вечные ценности.

Приятного чтения!

ВРЕМЕННЫЕ И ВЕЧНЫЕ

— Вот так, набрасывай на голову! На голову! Отлично! Поднимай!

Грубый ремень обхватил шею трёхметрового бронзового маршала, змеевидно заскользил, натягиваясь, и воин прошлого с букетом цветов в руке со скрежетом сорвался с гранитного постамента. Ещё минут десять он мерно покачивался в воздухе, пока внизу, на фоне этого гиганта, суетились карликовые рабочие. Они раскладывали по газону деревянные брусья и что-то кричали крановщику. В тревожном нетерпении, будто пытаясь побыстрее отделаться от постыдной работы, двое из них подошли к постаменту и принялись молотком и стамеской сбивать выложенную чешскими буквами русскую фамилию. Рабочий, что орудовал инструментами, был толст, бородат и раза в два старше второго, стоящего рядом и собирающего в руку стопку из снесённых букв. По виду он походил на студента с глуповатой и вытянутой физиономией, которая не переставая жевала арахис из пакета, лежащего в кармане куртки.

— Карел, а кто это? — спросил он наконец, когда ему передали очередную отбитую букву.
— Маршал, русский маршал, — прокряхтел Карел.
— Это я вижу, ведь читать я умею, а что он сделал? За что ему памятник?
Карел оторвался от своего занятия и кулаком потёр лоб, отчего его пыльная кепка сползла на затылок.
— Петр, а вас что, истории уже не учат? — прищурившись, спросил он.
— Почему? Учат. Да ты же знаешь, я в академики не собираюсь.
— Это великий полководец прошлого, — объяснил Карел. — Победоносный маршал, освободитель нашей страны. Большой человек. Ему рукоплескал весь мир современников. Один из созвездия славных военачальников, которые одолели мировое зло.

— Да ну! — Петр покосился на уже лежащего на деревянных балках бронзового витязя минувшего века и, слазив в карман, вновь зажевал. — То есть он сражался со злом, да?
— Ну да, — нехотя признал Карел, продолжая стучать молотком.
— И здорово он этому злу врезал?

Карел перестал стучать и задумался.

— Свернул ему голову, — не поворачиваясь, ответил он.
— А потом он возгордился и заставил нас поставить себе памятник?
— Да ты что! — Карел усмехнулся. — Мы свободолюбивый народ. Нам никто приказывать не смеет. Мы сами поставили ему памятник.
— И после этого он отплатил нам злом, — нахмурился Петр.
— Нет, памятник мы поставили уже после его смерти.

Минут пять они работали молча. В небе над Прагой сгущались тучи, скоро должен был пойти дождь. К площади подъехал грузовик, и ноги бронзового маршала обмотали ремнями, готовя его к погрузке в пыльный кузов.

— Послушай, Карел, — вдруг что-то надумав, заговорил Петр. — Так за что же тогда мы его сносим? Маршала этого? Ведь после смерти он нам ничего плохого сделать не мог.
— Ну, — протянул Карел, — с тех пор многое изменилось.
— Что?
— Ну, многое, — пространно пояснил Карел, ещё громче стуча молотком. — Изменилась наша политика, история. Русские теперь нам не друзья, и вообще, они империалисты и оккупанты. Они против демократии, представляют для нас угрозу. Словом, так надо!
— Хорошо! Пусть изменилась политика, но ведь сам маршал с тех пор не поменялся, разве нет?
— Что ты хочешь этим сказать? — насторожился Карел.
— Я хочу сказать, что, если он умер, а памятник мы ему добровольно поставили после смерти, это значит, что он нам ничего плохого сделать не успел, верно? И в истории он остался полководцем, победившим зло. Так что изменилось, если он навсегда остался на стороне добра?

Карел посмотрел на коллегу взволнованным взглядом.

— Карел, если он константа, — продолжал испуганно бормотать Петр, — и навечно остался на стороне добра, и раньше мы были с ним заодно, а теперь мы его сносим, значит, изменились мы? Значит, это мы сменили сторону? На чьей мы теперь стороне, Карел?
— Тебе надо поменьше думать! — фыркнул Карел, остервенело сунув своему напарнику очередную сбитую букву.

Пошёл мелкий дождь. Маршала загрузили в грузовик и накрыли рваным брезентовым тентом. Рабочие тоже стали собираться. Только Петр замешкался у осиротелого постамента. Он рассматривал груду букв в своих руках. Наконец его окликнули. Он торопливо отыскал в этой куче букву «К», украдкой засунул её в карман и побежал к автомобилю.

В баре напротив Института нововведений царит радость по поводу научного триумфа, но для главного героя успех оборачивается мучительными сомнениями. Ему предстоит трудный ночной разговор, который заставит по-новому взглянуть на саму суть уникальности.

УНИКАЛЬНЫЙ ПРОЕКТ

Триумф Равенского был полным. Комиссия не только единогласно одобрила его проект, но и скупой на похвалы профессор Суеверхов произнёс столь лестную речь, что никто не мог вспомнить ничего подобного. Успех коллеги-учёного праздновал и его недавний конкурент Щепкин – нелепый малый, машинально подёргивающий, точно насекомое, тонкими пальцами, и стыдливо отводящий взгляд в сторону при разговоре.

– Искренне, рад, от души… – отрывисто бормотал Щепкин, в то время как Равенский, задумавшись, стоял с бокалом пива у стойки.

В баре, расположенном напротив Института Нововведений и Уникальных Подходов, публика веселилась и галдела. Вечеринка подходила к концу, и кто-то, уже крепко навеселе, в очередной раз заказывал пронзительную «Прощай» Льва Лещенко.

– Я уж на следующий год попробую как-нибудь, – оправдывался Щепкин. – Никак не могу понять, что не так с моим проектом.
– Да непонятен он! – почему-то сорвался Равенский. – Комиссия смотрит и ни черта не понимает.
– Это да, – согласился Щепкин и наивно засмеялся: – Иногда сам не могу разобраться, что напридумывал. Смотрю – вроде всё ясно, а в иной раз гляну и теряюсь. Зато у тебя всё грамотно, даже дурак сообразит, что к чему.
– В том то и дело! – воскликнул Равенский и отвернулся.
– Мне бы так научиться, Степан, а? – продолжал Щепкин, не замечая раздражения собеседника.

А Равенский действительно в последние часы сделался раздражённым и даже разочарованным. Ему не давала покоя одна мысль, напрямую связанная с проигравшим ему Щепкиным.

– Теперь денег на разработку получишь, – Щепкин глупо улыбался – Сейчас науке особенно нужны уникальные подходы, а то, признаться, закисли мы, душно и дышать нечем…
– Послушай, Щепкин, – вдруг прервал его Равенский, – а что ты сам думаешь о моём проекте? Не о подаче, а о сути?

Тот растерянно пожал плечами:

– Хороший, достойный, нужный.
– А о своём?
– Ну, ты же слышал…
– Чудак, я твоё мнение спрашиваю. Что говорят другие – известно.
– Я согласен. Невнятный.
– И не возражаешь? – зло поинтересовался Равенский.
– Нет. Зачем возражать? Знаешь, если годик ещё поработать, всё обдумать, как следует…
– Годик, два, три, – передразнивая, вспыхнул Равенский. – Как же ты с таким коровьим характером в науке остался? Эх, ты!

Тут Равенский неожиданно ткнул пальцем Щепкина в лоб и поспешил за плащом.

Взбежав на четвёртый этаж, Равенский позвонил в дверь. Ему долго не открывали, поэтому он позвонил ещё раз. Наконец щёлкнули замки, и дверь открылась. Профессор Суеверхов, в халате и тапочках, хмуро и подозрительно рассматривал незваного гостя.

– Что-то случилось? – хрипло спросил он.
– Мне надо с вами поговорить, Григорий Викторович. Кажется, произошла ошибка.

Суеверхов, который уже принял снотворное и собирался ложиться, глубоко вздохнул.

– Это срочно?
– Очень.
– Ну, проходи. На кухню, налево.

Они пили чай и долго разговаривали. Равенский горячился, а профессор молча слушал, не отрывая взгляда от крошечного прожжённого пятна на столе.

– Это что же, – наконец сказал профессор, – ты и меня хочешь пересмотреть?
– Почему? – удивился Равенский.
– Выходит так. Если мои оценки неверны, то какого чёрта я председательствую в комиссии?
– Совсем наоборот, – убеждённо и торопливо заговорил Равенский. – Согласитесь, нет уникальности в проекте, в котором любой может разобраться. А мой, как он сегодня выразился, даже дураку понятен. Вот уровень! Мы немедленно отвергли то, что вызвало у нас вопросы, хотя это и есть верный признак, что перед нами нечто новое, редкое и, возможно, исключительное. Проблема всех этих изобретателей, фантазёров, творцов не в том, что они не могут сочинить, а в том, как их смогут понять остальные. И если бы вы…
– Признал, что ничего не смыслю в своём деле, так? – оборвал профессор.
– Это же благородное признание, – опешил Равенский.

Прощаясь в прихожей, профессор дружески хлопал по спине ревностного учёного и обещал подумать. Говорил, что не всё так просто, и даже сама мысль Равенского в некотором роде нелепа, и что к ней надо привыкнуть.
Когда Равенский вышел на улицу, в проблесках холодного рассвета уже гасли фонари.

Что будет, если попытка помочь падшему, но гордому человеку зайдёт слишком далеко? Когда милосердие оборачивается оскорблением, а преступление кажется подвигом?

ГОРДЫЙ ЧЕЛОВЕК

– Вы по какому адресу живёте? – грубо спросил Шелегин.
– Нет, что вы! Я не ради благодарности хочу вам помочь, – испугался Рябинов. – Я по доброте, от чистого сердца...
– Я не благодарить к вам приду.
– А зачем?
– Чтобы убить.

Их встреча могла никогда не произойти – слишком разное социальное положение они теперь занимали. Но Рябинов, услышав от общих знакомых пронзительную историю падения Шелегина, захотел помочь ему, для чего и пришёл к нему на квартиру.
Есть люди, которые за свою жизнь бесчисленное количество раз падают и столько же раз поднимаются, но вдруг с ними случается нечто, даже не всегда значительное, что сносит их бесповоротно. Похожее произошло и с Шелегиным. Профессиональный легкоатлет, затем предприниматель, азартный и нетерпеливый, сломался от сущего пустяка. На открытии нового спортивного комплекса бывший наставник, тренировавший его с юности, желая сказать комплимент, невпопад бросил: «Спортсмена из тебя не вышло, зато твой вклад в развитие спорта неоценим!»
После этого Шелегин и полетел как с горы. Дела он вёл как и прежде, но всё валилось из рук, и в два года он довёл себя до самого низкого состояния. Пьянство, развод, нелепые и безуспешные попытки поправить положение. Таких историй тысячи, и все они похожи одна на другую.
Когда Рябинов пришёл к Шелегину и увидел его и всю скверную обстановку, то понял, что хозяин квартиры находится на грани отчаянья.

– Вы пришли, – продолжал Шелегин, глядя хмельными, налитыми кровью глазами, на гостя, замолчавшего от недоумения, – чтобы дать мне денег?
– Верно.
– Чтоб я воскрес и заново зажил?

Рябинов кивнул.

– А вы не думали, что этой подачкой вы всю мою суть обнажаете? Если я возьму, то, выходит, признаю, что я беспомощное насекомое, а не настоящий человек. Этим же вы меня унизите.
– Нет! У меня есть лишние деньги, – запротестовал Рябинов и потянулся к карману плаща, но тут же отдёрнул руку, – почему бы не поделиться? Я никому не скажу! – и, подумав, спросил: – За это вы хотите меня убить?

Сидящий за грязным кухонным столом, заваленным немытой посудой, Шелегин закурил и закашлялся. Из-под нависшей нечёсаной чёлки он поглядел на Рябинова, который как вошёл в квартиру, так и стоял в проходе, потому что сесть ему не предложили.

– У вас есть деньги, – криво улыбнулся Шелегин, – вы признались. Вот убью вас и украду их. По собственной воле, понимаете? Потому что самому добыть деньги, даже через убийство, не стыдно. Это даже мужественность, если хотите!
– О! – закатил серые глаза Рябинов. – Я читал в какой-то толстой художественной книжке об этом.
– Об этом много где написано, – отмахнулся Шелегин. – И не только с выдуманными героями бывает. Это даже с целыми странами и народами случается. Особенно с ничтожными и выродившимися. Из века в век их спасают большие державы, вот как вы, по доброте сердца, потому что так следует из высшей гуманности, не требуя ничего взамен. А спасённые после этого долго ненавидят своих благодетелей. И чем никудышнее страна, тем злее мстит.

Рябинов смутился.

– Хорошо, хотите, я дам вам работу? – его лицо просияло от ловкой идеи. – Вы получите деньги не просто так, а заработаете!
– Добровольно? – горько усмехнулся Шелегин. – Как же вы не понимаете, что для ничтожных людей, а потому самых гордых, работа на благодетеля хуже самой подачки. Много ли стран отрабатывали в будущем своё спасение? То-то же.
– Как же тогда быть? – растерялся Рябинов.
– Насилие! – выкрикнул Шелегин. – Или вы меня за деньги, которые дадите, издевательствам подвергнете, но я роптать не буду, потому что вы сильнее, а значит, оправдание у меня есть. Или я к вам приду, убью и деньги заберу. Только так моя гордость не пострадает. Это подвиг гордости!
– Подвиг? – Рябинов бросился к столу и, достав записную книжку, не отрываясь и поспешно говоря, начал что-то писать. – Но признать себя жалким, ничтожным, разве это не подвиг? Подвига хотите? Так совершите! Я не верю, что, пройдя через столько испытаний, познав жизнь и почти став настоящим человеком, вы не в состоянии совершить свой главный подвиг – подвиг смирения!

Рябинов оставил на столе записку и вышел.

Одно лишь отсутствие памяти на лица оборачивается для героя настоящей катастрофой, заставляя его пережить крушение своего делового мира, построенного на чинопочитании и страхе.

ЗНАКОМЫЙ НЕЗНАКОМЕЦ

– Простите, вы кого представляете? – поинтересовался Никишин, откровенно разглядывая незнакомца в соседнем кресле.

Тот был человеком неброской внешности, в сером костюме, с суетливыми манерами. К удивлению Никишина, от невинного вопроса незнакомец смутился и ответил испуганным взглядом.

Никишин опоздал на региональный экономический форум. Проскользнув в зал, когда панельная дискуссия уже шла, он быстро сообразил, что перепутал сессии. Тема «Цифровые сервисы для граждан» была ему не интересна, потому что его компания специализировалась на внутреннем программном обеспечении для госучреждений. Перекинувшись парой слов с соседом, чей бейдж с именем, как назло, завалился за лацкан пиджака, он решил узнать о роде его деятельности.

– Наша компания, – доверительно представился Никишин, – разработала систему «ИнтерСвод», слышали?

Неизвестный неуверенно кивнул.

– А вы из какой сферы?
– Так… Вольный слушатель, – замялся собеседник.

Никишин раздражённо махнул рукой – мол, ну и плевать, коли не говоришь – и покинул зал. Но сделав несколько шагов по многолюдному фойе, Никишин подскочил, будто ему кто на спину кипятком плеснул. Он вспомнил, что определённо видел этого незнакомца. Мало того, что видел – он его знал. Но где и когда они пересекались, Никишин, хоть убей, вспомнить не мог.

«Неловко вышло, – подумал он. – Теперь решит, что я из гордости делаю вид, что не признаю. Да и чёрт с ним! Но кто же он такой?»

В круговороте частых рукопожатий, сотен имён и должностей, немудрено, что чей-то образ вылетит из головы. Тем более, что Никишин не мог похвастаться памятью на лица. Но здесь вышло нечто странное и тревожное.

«Почему он не представился? – рассуждал по дороге домой Никишин. – Ну забыл я, с кем не бывает? Наконец, я же признался, кто я есть».

Тут он оторвал руку от руля и хлопнул себя по лбу. Он мысленно воспроизвёл сцену и с ужасом понял, что неизвестный признал, что он-то о нём, о Никишине, наслышан.

«Зачем я разоткровенничался? – сердился Никишин. – Поговорили бы и разошлись. А сейчас выходит, что он меня признал, а сам не раскрылся. Зачем же он так удивлённо и растерянно смотрел? Да-да, растерянно! Конечно, растеряешься, когда тебя должны узнать, но не узнают. «Вольный слушатель». Это издёвка надо мной, дескать, раз не узнал, то и представляться много чести!».

Подъехав к дому, Никишин решил вернуться, чтобы разыскать неизвестного, но передумал и мрачно пошёл ужинать.
Как человек деловой и вынужденный постоянно сновать в поисках контрактов, Никишин был тревожен и мнителен. Везде ему мерещились подлости, предательства и подножки конкурентов. Но больше всех он ненавидел заказчиков, перед которыми крутился ужом до потери достоинства.

«А если он из чиновников? – сверкнула мысль, и у Никишина упало сердце. – Ведь у меня тендер на носу! Батюшки, что я наделал?! Я же выдал себя, а он посмеялся! Приду в кабинет, а он мне скажет: Никишин, ну что, не узнал меня? Вот и проваливай! Наперёд будешь знать заказчика в лицо!»

Всю ночь Никишин не спал. Он ворочался и хватался за телефон, лихорадочно листая в интернете фотографии чиновников, пытаясь опознать неизвестного. Но тщетно.
Утром, отправляясь на второй день форума, Никишин убедил себя, что от того, как он загладит вину перед неизвестным, будет зависеть его будущее.
Весь день он бегал по залам и коридорам, ища своего благодетеля, и, наконец, нашёл его. Тот стоял возле столика в буфете и о чём-то весело переговаривался с бородатым мужчиной.

– Я… Тут… Кофе зашёл попить, вижу вас, – бледный и с трясущимися ногами подошёл к столику Никишин. – Набрался смелости, дай, думаю, угощу. Вчера-то мы распрощались, даже не поговорив толком. Не откажите…
– Вспомнили? – весело рассмеялся неизвестный.
– Вспомнил, – понурив голову, соврал Никишин.
– А я-то думаю, – обратился неизвестный сначала к бородачу, – встретив, не узнал! Я к нему на работу курьером устраивался. Отказал. Теперь вот вместе по форумам ходим. А вакансия курьера ещё свободна, а то я сейчас совсем без денег...

Стаканчики кофе выпали из рук, и Никишин, громко ругаясь, пошёл прочь.