ВРЕМЕННЫЕ И ВЕЧНЫЕ

– Вот так, набрасывай на голову! На голову! Отлично! Поднимай!

Грубый ремень обхватил шею трёхметрового бронзового маршала, змеевидно заскользил, натягиваясь, и воин прошлого с букетом цветов в руке со скрежетом сорвался с гранитного постамента. Ещё минут десять он мерно покачивался в воздухе, пока внизу, на фоне этого гиганта, суетились карликовые рабочие. Они раскладывали по газону деревянные брусья и что-то кричали крановщику. В тревожном нетерпении, будто пытаясь побыстрее отделаться от постыдной работы, двое из них подошли к постаменту и принялись молотком и стамеской сбивать выложенную чешскими буквами русскую фамилию. Рабочий, что орудовал инструментами, был толст, бородат и раза в два старше второго, стоящего рядом и собирающего в руку стопку из снесённых букв. По виду он походил на студента с глуповатой и вытянутой физиономией, которая, не переставая, жевала арахис из пакета, лежащего в кармане куртки.

– Карел, а кто это? – спросил он наконец, когда ему передали очередную отбитую букву.
– Маршал, русский маршал, – прокряхтел Карел.
– Это я вижу, ведь читать я умею, а что он сделал? За что ему памятник?

Карел оторвался от своего занятия и кулаком потёр лоб, отчего его пыльная кепка сползла на затылок.

– Петр, а вас что, истории уже не учат? – прищурившись, спросил он.
– Почему? Учат. Да ты же знаешь, я в академики не собираюсь.
– Это великий полководец прошлого, – объяснил Карел. – Победоносный маршал, освободитель нашей страны. Большой человек. Ему рукоплескал весь мир современников. Один из созвездия славных военачальников, которые одолели мировое зло.
– Да ну! – Петр покосился на уже лежащего на деревянных балках бронзового витязя минувшего века и, слазив в карман, вновь зажевал. – То есть, он сражался со злом, да?
– Ну да, – нехотя признал Карел, продолжив стучать молотком.
– И здорово он этому злу врезал?

Карел перестал стучать и задумался.

– Свернул ему голову, – не поворачиваясь, ответил он.
– А потом он возгордился и заставил нас поставить себе памятник?
– Да ты что! – Карел усмехнулся. – Мы – свободолюбивый народ. Нам никто приказывать не смеет. Мы сами поставили ему памятник.
– И после этого он отплатил нам злом, – нахмурился Петр.
– Нет, памятник мы поставили уже после его смерти.

Минут пять они работали молча. В небе над Прагой сгущались тучи, скоро должен был пойти дождь. К площади подъехал грузовик и ноги бронзового маршала обмотали ремнями, готовя его к погрузке в пыльный кузов.

– Послушай, Карел, – вдруг что-то надумав, заговорил Петр. – Так за что же тогда мы его сносим? Маршала этого? Ведь после смерти он нам ничего плохого сделать не мог.
– Ну, – протянул Карел, – с тех пор многое изменилось.
– Что?
– Ну многое, – пространно пояснил Карел, ещё громче стуча молотком. – Изменилась наша политика, история. Русские теперь нам не друзья и вообще, они империалисты и оккупанты. Они против демократии, представляют для нас угрозу. Словом, так надо!
– Хорошо! Пусть изменилась политика, но ведь сам маршал с тех пор не поменялся, разве нет?
– Что ты хочешь этим сказать? – насторожился Карел.
– Я хочу сказать, что, если он умер, а памятник мы ему добровольно поставили после смерти, значит, что он нам ничего плохого сделать не успел, верно? И в истории он остался полководцем, победившим зло. Так что изменилось, если он навсегда остался на стороне добра?

Карел посмотрел на коллегу взволнованным взглядом.

– Карел, если он константа, – продолжал испуганно бормотать Петр, – и навечно остался на стороне добра, и раньше мы были с ним заодно, а теперь мы его сносим, значит изменились мы? Значит, это мы сменили сторону? На чьей мы теперь стороне, Карел?
– Тебе надо поменьше думать! – фыркнул Карел, остервенело сунув своему напарнику очередную сбитую букву.

Пошёл мелкий дождь. Маршала загрузили в грузовик и накрыли рваным брезентовым тентом. Рабочие тоже стали собираться. Только Петр замешкался у осиротелого постамента. Он рассматривал груду букв в своих руках. Наконец его окликнули. Он торопливо отыскал в этой куче букву «К», украдкой засунул её в карман и побежал к автомобилю.

СРЕДА

Банковский клерк Дариус Коста всегда чувствовал по средам досадное беспокойство. Неизвестно почему среды ему никогда не нравились, и в эти дни что-то выталкивало его из крохотной квартиры, арендуемой на последнем этаже четырёхэтажного дома в спальном районе Лондона – Оилпресс-Гарден. В противном случае всё его тело начинала бить мелкая дрожь, возникало необъяснимое желание бежать в полицию или к домовладельцу, жаловаться на жизнь и на отсутствие денег. Особенно сильными такие приступы случались весной. Поэтому предупреждая вспышки неясной тревоги, каждую среду Коста, вернувшись домой после работы, быстро выпивал стакан чаю с бутербродом и сразу же выходил на улицу. В жару, дождь или снег – каждый вечер среды Коста делал несколько петель вокруг квартала и только тогда успокаивался и возвращался в свою конуру.
Но в один из апрельских вечеров среды Коста покинул квартиру не ради утешающей прогулки. Он прошёл до подземки и, проехав несколько станций, поднялся на поверхность, чтобы уже через пять минут стоять возле ничем непримечательного административного здания. Ещё через некоторое время он уже сидел в кабинете очень внимательного и обходительного человека средних лет с гладковыбритым лицом и в сером костюме, и излагал своё дело.

– Я считаю, – говорил Коста, – что в связи со сложившейся международной обстановкой, моя обязанность…
– Так вы говорите, что завтра у вас с ними ужин? – перебил его служащий.
– Совершенно верно, – с готовностью подтвердил Коста.

Хозяин кабинета полез в стол и достал оттуда чистый лист бумаги, прижал его к столу длинными тонкими пальцами и придвинул к посетителю.

– Пишите заявление.

Пока Коста заполнял белый лист узкими кривыми строчками, чиновник стоял у окна, сцепив руки за спиной, и молча смотрел вниз на грязную улицу. Наконец Коста завершил изложение привычным росчерком и робко отодвинул от себя лист. Служащий сел за стол и приступил к чтению.

– Значит, акция…
– Да, да.
– В поддержку России? У нас в Лондоне? Они бы ещё автопробег организовали.
– Вот я и решил, что сейчас не время, и только из благих побуждений хочу предупредить… – у Косты вдруг осёкся голос, он закашлялся и потёр горло.
– Коста, Коста… Дариус Коста… Ваш отец итальянец? – спросил служащий, смотря в чёрные глаза посетителя.
– Я не знаю своих родителей.
– А среднее имя у вас есть?
– Да, Джи. Просто джей ай.

Хозяин кабинета поднял глаза к потолку и принялся в уме что-то прикидывать, а затем заключил с усмешкой.

– Я так и думал. Значит, опять русские? Любопытно.
– Много жалоб? – осторожно осведомился Коста.
– Нет, просто как в 42ом…

Коста не понял, но не стал уточнять, что подразумевает под своими словами служащий, а тот между тем продолжил:

– Что же, спасибо вам за сигнал и бдительность. Завтра перед ужином с вами свяжется наш сотрудник и даст инструкции как вам следует действовать далее.

Коста поднялся и уже взялся за ручку двери, как его окликнули.

– Постойте, а деньги?

Коста обернулся и увидел лежащие на столе две банкноты, и стоящего рядом улыбающегося чиновника.

– Столько веков прошло, а сумма в оплате не меняется – 30 фунтов.

В кабинете наступило молчание. Коста смотрел в улыбающееся лицо и что-то напряжённо соображал. Наконец пересохшим ртом он вымолвил:

– Что было в 42ом?
– Я точно не знаю, но якобы в тот год вы сдали русских партизан, – садясь на стол, сообщил служащий. – Тогда вас звали Аркадий У‌стой, кажется. Я не очень силён в русском, но это была анаграмма вашего имени на их языке. Как, впрочем, и теперешнее ваше имя тоже является анаграммой.

Наступила пауза.

– Вы всегда приходите по средам весной, – продолжал чиновник. – Раз в двадцать-тридцать-сорок лет. Такая судьба.
– И я всегда предаю русских?
– О, нет! – заверил служащий. – Всех невинных, без разбора. Один раз вы даже предали своего кота. Тогда вас звали Аристид, фамилию только запамятовал. Мой вам совет, возьмите всё-таки деньги. Купите хотя бы верёвку.

Дариус Джи Коста выходил из кабинета абсолютно больным и в лихорадке. Он ещё слышал, как безжалостный служащий крикнул ему в спину:

– Но мы не прощаемся! Ждём вас снова!

ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ СОВРЕМЕННОЙ ЕВРОПЫ

Вот уже который месяц старушка Европа просыпалась с твёрдым намерением навсегда отказаться от российского газа. И вот уже который месяц по утру старушка Европа вместо приёма традиционного горячего кофе плелась в стылую ванную комнату и умывалась там ледяной водой. Нельзя сказать, что эта процедура доставляла пожилой женщине хоть какое-нибудь удовольствие, но вызываемые ею бодрость и лихой оптимизм внушали фантазии, что можно отказаться не только от газа из далёкой и непокорной страны, но заодно прекратить закупать там и уголь с нефтью.
Особенную поддержку Европе в отказе от многолетних дурных привычек оказывала её кузина – Америка. Ровно в 10 часов утра она звонила своей старшей сестре и интересовалась:

– Ну как успехи, сестрица? Надеюсь, что первый день в борьбе с зависимостью проходит без страданий?

Европа морщила наполовину умытое лицо и отвечала:

– Конечно, конечно, сестрица! Напротив, я уже чувствую прилив сил и бодрость, которые никогда не испытывала прежде. Я всегда знала, что российский газ – это вредная и пустая трата денег, ведущая к разрушению экологии. Спасибо тебе, родная, что надоумила меня. Теперь я смогу сосредоточиться исключительно на своём здоровье, а освободившиеся капиталы потратить на экологически чистую энергию.
– Если будет совсем тяжело, – надменно советовала Америка, – вспоминай меня. Я уже давно от всего отказалась и посмотри какая я счастливая красавица.
– Да, да, – благодарила Европа, но, кладя трубку, ворчала. – Самодовольная стерва! Все знают, что ни от чего ты не отказалась, а только делаешь вид. Я же откажусь от российских энергоносителей по-настоящему.

На прогулке Европу все приветствовали, почтительно кивали и осторожно интересовались:

– Ну как? Отказались от российского газа?
– Разумеется!
– На этот раз окончательно?
– Что за вопрос!
– Вы сегодня особенно восхитительны, мадам!

Растроганная комплиментами, Европа возвращалась домой и, гордясь собой, торжественно усаживалась в кресло. Но именно эти часы становились самыми сложными для пожилой женщины. В одиночестве, в тёмной и холодной комнате, почему-то необыкновенно ярко начинал ныть желудок. Он просил чего-то горячего. А мысль, что родная газовая плита, всегда пребывавшая в центре внимания, более никогда не будет использована – пугала.
Тогда Европа отправлялась на кухню и, смотря на плиту, размышляла: «Ну ладно, если я зажгу только одну конфорку в последний раз, разве это будет считаться слабостью? Ведь я больше не использую российский газ!» Но видя, как весело зашумело пламя и как оно расходуется впустую, экономная Европа не выдерживала расточительства и тут же разогревала себе бульончик. А заодно, раз уж уступила сама себе, кипятила чай. Отобедав и вновь усевшись в кресло, ей очень хотелось послушать, какими ещё любезностями одаривают её в мире за её стойкость при отказе от российского газа. Это необходимая мотивация, думала пожилая женщина и включала телевизор. Электричество – это не газ, успокаивала она себя, а поэтому попутно включала свет, компьютер, стиральную машину и ставила на зарядку телефон. С сумерками в дом проникал холод. Теперь, после изнурительной борьбы с зависимостью от российского газа, было бы неоправданно глупо простудиться и заболеть. Можно было бы включить электрический обогрев, но это дорого. Поэтому Европа, исключительно из благородных побуждений, запускала газовое отопление, а вместе с ним и горячую воду, чтобы почистить зубы, не чищенные ещё с утра.

К ночи дом Европы сиял всеми огнями, внутри гудели котлы, пылали конфорки, просторная ванна до полна набиралась тёплой водой с душистой пеной.
Проходящие мимо, видя неприличное мотовство, недовольно шипели:

– Старая карга опять сорвалась!

А старой карге, уже лежащей в тёплой постели, было нестерпимо стыдно и за себя, и за своё слабоволие. Она страдала от угрызений совести и тихо ревела в подушку. Но ничего, думала она, завтра с утра я непременно откажусь от российского газа. Навсегда!

МЫ ПОБЕДИЛИ

«Ложись, Сашка, ложись! Кто там, не видел?»
«Вот ведь напоролись…»
«Ой, дурной фриц, дурной! Он что, не знает, что война-то уже кончилась! Мы победили!»
«Что-то прям остервенел, лупит и лупит! Саш, крикни ему «Гитлер капут!».
«Дай закурить!»
«Ничего, сейчас мы его выкурим!»
«Саш, ты можешь крикнуть, что если он сдастся, то жизнь ему сохраним. Посудим, конечно, но в честь победы, так уж и быть, снисхождение объявим.»
«Да, вернусь, мамка обрадуется. Представляешь, я – живой и с медалями. Ну, положим, мог бы и побольше получить.»
«Тяжело, конечно, будет, но война-то уже кончилась. Всё теперь в наших руках! Строй, паши, рожай! Бояться больше нечего! Знаешь, Саш, будто новая жизнь начинается. Даже не верится.»
«Да что он там, озверел совсем?! Вот скажи мне, Саш, он что, не хочет мирной жизни? Все его генералы уже сдались, а проклятый фюрер застрелился. А вот ему одному, дураку, неймётся!»
«Боится? Ну, положим, бояться ему следует. Но так мы его справедливым судом судить будем. Мы не они. Если он честный солдат, а не какой-то там военный преступник, то и шабаш. А если уж какой-то такой, то тут извини-подвинься.»
«Да, горя много принесли, гады!»
«Гитлер капут, дурак!!»
«Уж и не знаю, увижу ли я своего отца. Да, в Польше где-то. Мать писем от него уже полгода не получала. Дай закурить!»
«Зато если уж вернётся, то иконостасами померяемся, конечно.»
«Ну, женюсь, само собой. А как же без этого? Ну тебе рано ещё об этом знать. Сколько тебе? Ну вот, а мне через месяц уже 22 будет.»
«Ой, дурак! Чтоб у него патроны закончились. Почему нет? Раньше думали, что и фашисты никогда не кончатся, а вот видишь, как вышло. В общем, отставить упаднические настроения!»
«Только с крышей морока будет. Да как весна, так одно и тоже. Ну ничего, вернусь, всё сделаю. Победили же! А что у нас, Саш, рук что ли нет?»

«А… ммм…ааа… Да, Саш, попал гад… Собака… Больно…»
«Давай, давай…»
«Ну что, накрыли? Ох… Ну, молодцы, молодцы…»
«Да ты что, Саш. Да не плачь, дурак! Мы же победили! Хватит слёз уже. Мы ведь даже сейчас победили! Что ты, Саш? Мы победили…»

09.05.2021

ПОНТИФИК

Когда-то в его глазах отражались горящие на солнце рыцарские латы Крестовых походов, растущие в небо грандиозные соборы, пылающие жаром костры инквизиции. Но годы берут своё. От былой силы и власти ничего не осталось. Теперь, сидящая на троне одинокая и сгорбленная фигура, с беспокойно двигающимися под тонкими веками дремлющими глазами, лишь отдалённо напоминала Великого Понтифика. Он уже не хотел ни проповедей, ни литургий. Он хотел лишь одного – сна.
В Змеином зале аудиенций было пусто. Последних прихожан Понтифик видел две недели назад, и можно было предаваться сну. Но вдруг двери с шумом распахнулись и вместе с ветром внутрь вошёл человек. Его шаги звонко и дробно отдавались в пустоте. Мужчина немногим за тридцать, борода, волосы до плеч – образ очень знакомый. Но было что-то неправильное в его чертах. Что-то отталкивающее, уродливое, асимметричное. Даже невзирая на умные проницательные глаза, смотрящие с какой-то неземной, но холодной добротой.

– А, это ты? – с трудом подняв веки, медленно прохрипел сухим горлом Понтифик. – Зачем ты здесь? Чтобы посмеяться?

Незнакомец действительно усмехнулся и, поглаживая бороду, показал ровные белоснежные зубы.

– Нет, – весело сказал он. – Ты плохо обо мне осведомлён. Наоборот: я пришёл просить у тебя помощи, Ваше Святейшество.
– Чем может помочь пастух, растерявший своё стадо? – недовольно проворчал Понтифик, однако просьба ему польстила.

Незнакомец воровато осмотрелся, достал сигареты, закурил и, сунув руку в карман брюк, продолжил:

– Как сказать. Не вини себя. Люди по своей природе неблагодарные существа и с этим ничего не поделать. Именно поэтому ты здесь в одиночестве. Хотя, по мне, мало кто сделал для них больше, чем ты.
– Это правда, – подтвердил Понтифик. – Я служил им как мог.
– Вот-вот, служил только им, – подхватил гость. – Но кроме того, что они неблагодарны, они ещё чертовски непостоянны, верно? Вчера они хотели Крестовых походов, затем костров инквизиции, последний раз они просили тебя о смягчении правил. И ты им дал всё. И вот с чем остался.
– Это была политика, – крикнул вдруг Понтифик.
– И политика тоже, – спокойно согласился незнакомец, усаживаясь в одно из кресел, и закидывая ногу на ногу. – Ты был им как папаша. Как добренький папаша.
– Потому что времена меняются, – огрызнулся Понтифик, – люди меняются, мир меняется. Преступно этого не замечать и ничего не делать. Я хотел, чтобы вера для людей была…

Тут священнослужитель как-то оборвался и трясущейся морщинистой рукой потрогал лоб.

– Комфортной. Ты это хотел сказать? – с улыбкой закончил неизвестный.
– Это неподходящее слово.
– А всё-таки оно точное.
– Я всегда шёл людям навстречу, только из-за любви к ним. В этом нет ничего дурного.
– Да-да, возлюби ближнего своего, всё как в Книге, – усмехнулся неизвестный. – А навстречу греху не шёл?
– Я всегда был нетерпим к греху! – резко выкрикнул Понтифик.
– Ох уж мне эта тонкая грань, между любовью к человеку и попустительством к его греху. Тем не менее я здесь. Ты ведь знаешь, кто я?

Понтифик долго смотрел на незнакомца с ненавистью, а затем сказал:

– Я знаю, кто ты, и наслышан о твоих лживых чудесах.
– Лживые или нет, но у меня там, за дверью, миллионы последователей, в то время как ты здесь один.
– Что тебе нужно?

Незнакомец поднялся, бросил окурок на пол и наступил на него каблуком.

– Ты всегда относился с пониманием к этому миру и людям в нём. Искусный политик, общественный деятель, знаковая фигура. Ты никому не отказывал, шёл в ногу со временем и делал религию комфортной, чтобы никого не обидеть. Ты был добрым папашей. Так сделай ещё один шаг, – незнакомец, словно артист, развёл руками. – Посмотри, я остановил войны, я почти воскрешаю мёртвых, я хозяин этого мира. Я дал людям то, что они хотели при жизни – свободу. В том числе от запретов. И они счастливы, как никогда. Мир вновь изменился, Понтифик. Так благослови хозяина этого мира.

Лицо Понтифика исказила страшная гримаса. Он попытался подняться, но сил не хватило, и он опять упал в свой трон.

– Не спеши, не спеши с ответом, – успокоил неизвестный. – У меня есть время, я подожду.

КОНКУРС

– Поймите, наш фестиваль не политический. Он не для акций.
– Это как раз то, что нам нужно! – обрадовался чиновник, плюгавый господин с пронырливым лицом. – Тогда никто не заподозрит нас в политической предвзятости, и мы сможем показать всему миру…
– Да какому миру? Боже, о чём вы говорите? Этот фестиваль наш, местный. Участвуют всего две музыкальных школы – моя и моего коллеги Эккеля.

Директор музыкальной школы Вернер фон Лёр, мужчина в шерстяном пиджаке, с широком лицом и глубокими залысинами, ломал руки в своём кабинете. Напротив него сидел неизвестно откуда взявшийся ненавистный господин, представляющий, судя по нахальному поведению, какой-то государственный надзорный орган.

– Мы организуем фестиваль женского вокала, понимаете? – продолжал директор. – А вы предлагаете мне мальчика вставить. Там будут девочки в платьях!
– В том-то вся соль! – радостно подхватил чиновник. – Ведь мальчик тоже будет в платье. Ну вы же понимаете: гендерное равенство, разнообразие, 54 штуки. И тут вы отдаёте ему главный приз! Представляете, как поднимется престиж школы. Свобода мнений и самовыражения, долой дискриминацию, прочь застарелые предрассудки, ну?!
– У нас фестиваль, а не конкурс, здесь нет призов, – зло пробормотал фон Лёр.
– Какие мелочи! – отмахнулся чиновник. – А вы сделайте конкурс и вручите!
– Вы предлагаете мне мухлевать? Мне, который 45 лет своей жизни посвятил искусству?
– Это ради общества, во благо всего немецкого народа.

Директор тяжело вздохнул.

– Но если вы откажитесь, – вкрадчиво заговорил чиновник, – то у вас могут возникнуть проблемы. Общественность не одобрит, если узнает, что вы не допустили мальчика только за то, что он был в платье.
– Какая чушь! Какая нелепость!
– Будьте осторожнее в выражениях.
– Где… – у директора от возмущения перехватило дыхание. – Ну где вы найдёте такого мальчика?
– О, на этот счёт не беспокойтесь! Мальчик непременно найдётся. Вы только дайте ему первый приз!

Фон Лёр хотел ещё что-то сказать, но дверь распахнулась и внутрь ворвалась полная курчавая женщина неопределённого возраста, которая заверещала скороговоркой.

– Как хорошо, что я вас здесь застала, – радовалась она, с шумом подсаживаясь к столу директора. – Вдруг узнаю, что у нас в музыкальной школе вокальный конкурс, а я, представитель организации по интеграции мигрантов, всё пропустила! Лечу к вам, чтобы подать сигнал! В вашей школе, герр директор, по квоте учится девочка, божий ангелочек, из семьи иракских мигрантов. Она непременно должна получить первый приз! Вы же понимаете, это вопрос крайне острый, нельзя обижать ребёнка. Она пережила столько страданий, поэтому мы должны…
– Я не могу дать ей первый приз, – грубо оборвал женщину фон Лёр.
– Почему? Вы нацист? – взвизгнула дама.
– Во-первых, первый приз уже забронирован, – Лёр с ехидством указал на чиновника. – А, во-вторых, у неё нет голоса. Она занимается фортепьяно.
– Разве есть разница? Какая наглая отговорка! – воскликнула дама и обратилась к чиновнику. – Надеюсь, вы уступите несчастной девочке приз?
– Нет, позвольте! – вспыхнул чиновник.

Вернер фон Лёр вздохнул и прижал пальцы к вискам. От спора, который разразился между государственным служащим и хамоватой дамой, у него разболелась голова и потемнело в глазах. Морщась, он тупо уставился в одну точку, как вдруг дверь в кабинет отлетела с такой силой, словно с той стороны кто-то ударил её ногой. На пороге возник огромный небритый мужчина с дикими глазами, в полувоенной одежде, от которого разило луком.

– Мы с Украины, – пробасил он со страшным акцентом. – В центре беженцев мне сказали, что здесь будет конкурс, и если я запишу свою дочь до понедельника, то мы получим приз, потому что Европа делает всё для поддержки Украины. Кто тут директор?

В кабинете наступила тишина.

– О, боже! – простонал фон Лёр и, обхватив горящую голову, спросил. – И что вы будете петь?
– А что, ещё петь надо? – удивился верзила. – А просто так получить приз никак? Мы с Украины!

Директор музыкальной школы закрыл лицо руками. Тем же вечером за кружкой пива он горько жаловался своему коллеге Эккелю:

– В Россию, надо ехать в Россию!

🎙Сегодня в рубрике "Авторское чтение" Господин американец

ПОЛЁТ

– Папа, мне опять снился полёт…
– Спи, спи малыш. Это бред. Ты болен и у тебя жар. Сейчас я сменю компресс.

Мальчик повернул горящую голову в сторону отца и в его вопросительных и блестящих от лихорадки глазах отразился дрожащий свет свечи, что стояла у кровати. Отец, бородатый и смуглый, снял тёплый компресс с его лба, поднялся и пошёл к выходу из пещеры. Там, у бедного костра сидела женщина, которая, напрягая зрение, штопала старую мужскую сорочку.

– Ему опять грезился полёт, – проговорил мужчина, проходя к металлической бочке с холодной осенней водой, чтобы смочить в ней ткань.
– Тебе надо ему всё рассказать, – отложив работу, сказала женщина.
– Я не могу, – его лицо исказилось страдальческой гримасой, и он закачал головой.

Женщина подошла к мужчине и, взяв его за плечи, пристально посмотрела ему в лицо.

– Ты должен! Ты сильный, ты сможешь!
– Не сейчас.
– Конечно, не сейчас. Когда он выздоровеет.

Их косые тени от затухающего костра причудливо плясали под сводом пещеры.

– Выздоровеет! – воскликнул мужчина. – Прости, но каждый раз, когда он заболевает, меня охватывает страх. Мы живём в таких условиях, что мне не всегда удаётся раздобыть пищу, не говоря о лекарствах… И…
– Он выздоровеет, – ровным тоном повторила жена.

С наступлением октября мальчик выздоровел. Отец сидел на камне у входа в пещеру и чистил старое двуствольное ружьё.

– Подойди ко мне, Дитер! – наконец окрикнул он сына, который бегал неподалёку.

Дитер встал напротив отца и с любопытством посмотрел на него, затем на ружьё, из которого давно мечтал пострелять.

– Садись, Дитер! – отец указал на камень рядом. – Я должен тебе рассказать кое-что важное. Из ружья ты сегодня тоже постреляешь, обещаю.

Мальчик уселся, нетерпеливо вздохнул и подпёр кулачками голову.

– Я хочу сказать, что твои видения про полёт – это правда.
– Правда?! – воскликнул Дитер.
– Да. Ты летал, но это было давно, когда ты был маленьким. Но всё изменилось после того, как на востоке разгорелась война.
– Мы проиграли? – глаза мальчика испуганно округлились, и он посмотрел вниз в долину, где лежал мёртвый разрушенный город.
– Нет, малыш, мы не проиграли, – мужчина усмехнулся, но как-то неуверенно. – Мы выиграли! Конечно, выиграли. Но мы заплатили высокую цену.

Дитер закивал, с ужасом представляя, как живут те, кто потерпел поражение, если им – победителям, приходится ютиться в пещерах.

– В то время нами правили очень мудрые люди, – продолжал мужчина, почему-то отводя взгляд. – Тогда мы были зависимы от врага, и платили ему деньгами и технологиями за ресурсы. Но наша власть, чтобы ослабить его, сперва запретила нам есть мясо…
– Это сработало?!
– Не сразу. Послушай. Потом они сказали, чтобы мы реже мылись ради экономии горячей воды, которую мы грели за счёт газа агрессора. Затем мы пересели с автомобилей на велосипеды, ведь топливо тоже было из вражеской страны. Ещё мы отказались от кондиционеров, отопления… Но враг был силён, и мы всё больше и больше ограничивали себя, чтобы не платить врагу и сделать его нищим. Мы отказались от еды, электричества, промышленности и, в конечном счёте, переселились сюда, в пещеры…
– И тогда мы победили?!
– Да! И тогда, я думаю, что победили. Потому что теперь связи у нас с врагом нет. Да и откуда, у них же нет технологий, интернета, смартфонов.
– Здорово! – Дитер в восторге вскочил с места, но вдруг задумался. – Папа, а что такое смартфон?
– Не важно.
– Какие же мудрые были наши правители! – тут же забыв про смартфон, радовался мальчик. – Вот бы увидеть одного из них.
– Один из них перед тобой, – покраснев, сказал мужчина. – Я был министром экономики Германии.

Мальчик бросился на шею к отцу.

– А теперь я научу тебя стрелять, – мягко отстраняя сына и утирая слезу, сказал растроганный отец. – Ты видел в небе серебристых птиц, оставляющих белый след? Это – самолёты. Полёт на одном из них ты часто видишь во снах. Это был наш последний семейный перелёт в отпуск, перед тем как мы отказались от авиации. Но несмотря на то, что мы победили врага, своё воздушное пространство ему ещё не открыли. Вон он летит! Бери ружьё. Будем по нему стрелять.

НЕХОРОШАЯ АТМОСФЕРА

Началось всё с того, что из страны уехал Вакин, пухлый молодой человек в очках в необычайно толстой оправе. Как-то зайдя к нему наудачу, после безуспешных попыток связаться по телефону, Мариинский не застал его дома, а затем, и на следующий день в банке. Рабочее место Вакина пустовало, а на вопрос, куда делся их сотрудник, коллеги Вакина, занимающиеся клиентскими базами, только отводили глаза и невнятно бормотали, что уехал.

– В отпуск? – допытывался Мариинский.

Работники банка неохотно и почему-то злобно отвечали, что не в отпуск, а насовсем и за границу. Причину отъезда не раскрыли, однако заметили, что в последние дни отбывший беспрестанно жаловался на воцарившуюся в стране нехорошую политическую атмосферу.

Задумавшись, Мариинский направился к другому приятелю, живущему неподалёку и с которым тоже с недавних пор связь прервалась. Там его ждал новый удар. Оказалось, что длинный и нескладный Володька Сопиков, увлекающийся фотографией и по слухам даже кое-что зарабатывавший на этом деле, уже как неделю оставил Россию и пропал за её границей. Об этом Мариинскому сообщила его возмущённая девушка, которой, вместо объяснений, Сопиков оставил на попечение двух глупых прожорливых кроликов и назойливые звонки из коллекторских агентств. Единственное, что она смогла сообщить, что Сопиков без конца ворчал по поводу некой нехорошей политической атмосферы.

Стоящий у подъезда Мариинский с недоумением осматривался по сторонам, пытаясь разглядеть эту загадочную нехорошую политическую атмосферу, про которую все говорили, но так ничего в прозрачном весеннем воздухе не увидел. Тогда он решил позвонить своему бывшему однокурснику по фамилии Ремнёв. Это был странный молодой человек, бросивший институт, никогда и нигде не работавший, но называющий себя политиком и общественным деятелем. Однако вместо подробностей о политической атмосфере, в которой Ремнёв наверняка разбирался, Мариинский узнал, что его мобильный телефон недоступен, а по городскому номеру ответила мама Ремнёва. Она заявила, что её сына нет, и что он спешно уехал в Тбилиси, а в конце разговора разрыдалась.

Ситуация складывалась тревожная. Все уезжали, и Мариинскому, человеку неглупому, но крайне мнительному, и разбирающемуся разве только в языках программирования, вдруг стали припоминаться тревожные новостные заголовки и угрожающие статьи, в которых то и дело фигурировали санкции и возможность ядерной войны. «Началось!» – подумал Мариинский и начал собираться.

Вскоре, по примеру Ремнёва, Мариинский уже спускался по трапу в тбилисском аэропорту, а ещё через несколько часов общался с добросердечным грузином, у которого собирался снять крохотную квартиру. Несмотря на то, что сдаваемое помещение мало чем напоминало фотографии из объявления, и скорее походило на притон пьяных разбойников, под напором добросердечного грузина, Мариинский не только снял жильё, но даже заплатил за месяц вперёд, в долларах и в два раза больше первоначальной суммы. Хуже было другое: оказалось, что в доме часто не бывает воды и электричества. На все замечания некогда добросердечный хозяин грубил и жаловался на капризных постояльцев из России. Под конец разговора он посоветовал Мариинскому найти некоего Дядю Гришу и бросил трубку.

Дядя Гриша отыскался удивительно быстро. Им оказался старый русский эмигрант с весьма унылой физиономией, проводивший большую часть времени в грязном кафе за распитием дешёвого вина.

– Ты зачем приехал из России в эту дыру, чудак? – интересовался Дядя Гриша у Мариинского, опрокидывая стакан.
– Так нехорошая политическая атмосфера…
– Это понятно, – отмахнулся Дядя Гриша. – Сливал информацию, набрал кредитов, работал на иностранные спецслужбы, бежишь от полиции?
– Н-нет.
– А может ты сумасшедший? Ну из тех, которые просто свою страну не любят?
– Н-нет.
– Так зачем ты приехал? – повторил вопрос Дядя Гриша. – Вот я бы вернулся, да у меня вправду нехорошая политическая атмосфера – деньги у американского посольства брал. Ну а ты…

Мариинский всё понял. Когда он вернулся в родной город, о нехорошей политической атмосфере он уже не думал.

ПУНКТ РОГОВА

– Ну что, коллеги, кажется, все вопросы решены. Автопром, лёгкая промышленность, общепит… – тут председательствующий Важин, широкоплечий мужчина с довольно приятным лицом, обратился к соседу слева. – Да, Василий Степанович, очень прошу вас, возьмите на особый контроль общепит. Ведь мне лично за него при случае голову снимут.
– О чём речь, Аркадий Данилович, можете положиться.

Заседание комиссии по импортозамещению подходило к концу.

– И помните, – продолжал Важин, стуча и сбивая в стопку документы, – в условиях беспрецедентных санкций против нашей страны, от каждого из нас требуется такая же беспрецедентная отдача, для замещения услуг и товаров, которые отбирает у нас Запад.

В зале заседания уже зашумели отодвигающиеся стулья, как вдруг раздался голос:

– Постойте, так мы же главное не обсудили.

Голос принадлежал сухопарому и рыжеватому субъекту с дальнего конца стола по фамилии Рогов.

– Да, Павел Кириллович, вы хотите что-то добавить? – обратился Важин к субъекту, но сам уже поднялся.
– Мы не обсудили идеи.
– Какие идеи? – снисходительно улыбнулся Важин. – Если у вас есть идеи, то составьте список и направьте мне, а я…
– Нет, так не пойдёт. Иначе протокол заседания я не подпишу.

В зале наступила тишина.

– Вы недавно у нас в комиссии, Павел Кириллович, верно?
– А есть разница?
– Да нет, – почему-то грустно ответил Важин.
– Может быть, коллега просто хочет выступить, – подсказал чиновник с вытянутым лицом.

Важин развёл руками, и все недовольно расселись вновь.

– Я не займу много времени, – встав, быстро заговорил Рогов. – Я лишь хочу сказать, что нам нужно замещать не столько товары и услуги, как идеи. Нужно делать своё, ни на что не похожее…
– Матрёшек что ли в бывшие американские забегаловки поставить и квасом торговать? – усмехнулся какой-то лысый толстячок.
– Вы случайно родом не с Украины? – быстро отреагировал Рогов.
– Почему вы спрашиваете?
– Да так, там тоже любят, знаете ли, в прошлое двигаться.
– Послушайте, Рогов, – веско заговорил Важин, почёсывая лоб. – Я понимаю о чём вы нам толкуете, но мы здесь не создаём идеи, мы здесь обеспечиваем условия.
– Значит плохо обеспечиваете! – воскликнул Рогов. – Если новых идей не возникает. У нас сейчас какая главная идея: повторить и заместить. А должна быть какая? Сделать своё и лучше! Ведь мы все знаем, что копия всегда хуже оригинала. А если и рождается что-то иное, так вот – он указал на толстяка, – то же, но с матрёшкой. Кому это надо? У нас даже образ мысли импортный. Как будто перед иностранцами в Нью-Йорке отчитываемся. Кино – не хуже, чем в Голливуде. Обслуживание, как в Европе. Автопром… А всё это, каждая отрасль, каждая фирма рождается из сверхидеи, из миссии. Надо донести до деловых людей, что не надо повторять процессоры, которые уже изобретены. Надо взять, изучить, и переступить технологическую черту. Не надо повторять бургеры! Надо изучить, сделать вкуснее, дешевле и современнее. Одежду – элегантную и модную. Надо смотреть на шаг вперёд, а не копировать за другими. В конце концов, но с ракетами у нас получилось! Следует опередить всех на десять, на двадцать лет вперёд!
– Послушайте, Рогов, – вздохнул Важин. – У меня сейчас есть дела поважнее, чем идеи…
– Так всё начинается с идей!
– Послушайте! – крикнул Важин и ударил ладонью по столу. – Закрываются рестораны, уходят брэнды одежды и бытовой техники, товары и услуги… Людям, возможно, скоро негде будет поесть и не во что одеться. А это всё зарплаты, налоги, рабочие места, а вы мне…
– Я не говорю, что от решения текущих задач следует отказаться! Но надо дать посыл людям. Словом, если в протокол заседания не занесут пункт импортозамещения идей и образа мыслей, я его подписывать не буду!

После двух часов споров в зале заседаний пункт Рогова был внесён в протокол. Уже выйдя в коридор, Важин подозвал его к себе.

– Павел Кириллович, я знаю, что вы правы. Я даже готов вас поддержать в любых кабинетах. Но не сердитесь, когда ваш пункт ничего не решит.
– Посмотрим.
– Система, – хлопая молодого коллегу по плечу, сказал председатель. – Дело в том, что когда-то был и пункт Важина.

МОСИНКА

– Эй, брат, дай-ка мне свой антиквариат посмотреть! – откладывая автомат Калашникова, крикнул командир.

Он обращался к незнакомому долговязому пареньку с тёмно-русыми волосами, у которого за плечом висела винтовка Мосина. Мы сидели возле дыры в стене сельской школы и курили.

– Откуда это у него? – искоса поглядывая на ополченца, спросил я.
– Это с советских складов. В 14ом оружия не хватало, этим и воевали, – рассматривая винтовку и щуря один глаз от едкого табачного дыма, ответил командир и вновь обратился к бойцу. – Ты же не снайпер, верно?
– Нет, – как-то необычайно спокойно и гулко ответил тот.
– Так чего не поменяешь? – командир протянул винтовку обратно.
– Привык, – пожал плечами боец.
– Хм. Ну, оружие надёжное. Где служишь? Курить будешь?
– Бросил. Рядовой 8-ой роты 1378 стрелкового полка.

Командир поднял голову к голубому летнему небу и опустил кончики рта.

– Ты из России что ли? – наконец спросил он.
– Почему? Местный.
– Что-то я в Луганске…

Но командир договорить не успел. Послышался свист, а затем за углом школы что-то бахнуло. Потом ещё, и ещё в разных местах, и наша короткая передышка кончилась...

– Помнишь, Мосинку сегодня видели? – за ужином обратился ко мне командир.

Было слышно, как где-то недалеко работала наша артиллерия. Мы наступали.

– Ну? – кивнул я.
– Попадётся на глаза, присмотрись к нему.
– А что? С ним что-то не так? – насторожился я.

Но командир только улыбнулся и подмигнул.

– Да нет, – закуривая, вдруг задумался он. – Просто присмотрись.

Но ни через день, и ни через два я Мосинку не встретил. Бои шли тяжёлые, вязкие, упорные. У украинских националистов было время выстроить оборону, но мы всё равно продвигались. Перед нами стояла какая-то деревня. Даже не деревня, а так – одна улица в шесть домов. Заречное, кажется. И вот тогда спустя несколько дней я вновь увидел Мосинку. Он лежал под огнём на другой стороне простреливаемой улицы у покосившегося деревянного забора и прицельно палил из своей винтовки. Раз, два, три, четыре, пять… Делал он это так ловко, что даже завораживало. Я крикнул и дал сигнал, что после хочу с ним поговорить. Он сдержанно кивнул, начал перезаряжаться и вот здесь по нам заработали миномёты. Я видел, как Мосинка откатился вплотную к забору, поднялся и скрылся за ним. Как раз туда и прилетела мина. Согнувшись перебегая улицу, живым я его найти уже не надеялся. Но, к удивлению и счастью, ни тела, ни следов ранения не обнаружил. Про фантастические спасения на войне многие любят болтать, но клянусь, что тут я столкнулся с настоящим чудом. И хотя после живым Мосинки я не видел, мне всегда казалось, что при всяком штурме очередного вражеского укрепления, через шум сражения и огня, я отчётливо различал мерную стрельбу его винтовки: раз, два, три, четыре, пять…

Петрокаменское освобождали не мы, оттого наше отделение подошло к нему довольно спокойно. Недалеко от дороги, без ограждения и совсем заросший, и, видимо, только поэтому сохранившийся, стоял старенький обелиск с красной звездой на макушке. Возле него сидела чья-то фигура.

– Так это же Мосинка! Живой! – воскликнул командир, рукой защищая глаза от полуденного солнца. – Эй, боец, что ты там нежишься, а ну пошли с нами! Кто Донбасс освобождать будет?

Мосинка поднялся и как-то по-мальчишечьи стеснительно улыбнувшись, крикнул:

– Да не могу я дальше идти, братцы.
– Это почему ещё? – удивился командир.

Продираясь через высокую траву, мы подошли ближе. Только тут я смог разглядеть лицо Мосинки. Это было простое, совсем ещё юное лицо с немного грустными глазами.

– А ну рассказывай, – продолжал настаивать командир, – почему не можешь идти дальше? Ранен? Заболел? Как твоя фамилия, боец?

Мосинка вновь улыбнулся.

– Никифоров. Да вот она. Десятая снизу. Никифоров А.В. А дальше вам другие помогут. Многие помогут, знайте. А я свой путь прошёл.

Он качнул головой и отошёл в сторону. Мы обступили обелиск и стали читать фамилии павших здесь воинов. Прочитав «рядовой Никифоров А.В.», обернулись в сторону Мосинки, но его уже не увидели. Вместо него над травами поднимался горячий, плывущий в сторону неба, воздух.

ПАШКА

– Мальчики, очень прошу вас, хотя бы сегодня не ругайтесь из-за политики! – крикнула из кухни Татьяна Валерьевна своим сыновьям. – Пусть мой день рождения пройдёт по-человечески!

Она уже разволновалась, услышав, как в соседней комнате, где её дети накрывали на стол, заворчал хрипловатый и ломающийся голос младшего Пашки в ответ на весёлый и небрежный говор Ильи.

– Мам, ты же знаешь, не я это начинаю! – крикнул Илья, расставляя тарелки. – Пусть этот сморчок заткнётся, и тогда никаких споров не будет!

В самом деле, для своих пятнадцати лет Пашка был досадно низкорослым подростком, с большой головой и несколько пронырливым выражением лица, наводившим на мысль о его беспокойном и непримиримом характере. В отличие от своего младшего брата, Илья выглядел интересней: высокий, хорошо сложенный, с уверенными жестами и смеющимися глазами.

– Я не начинаю, – пробормотал Пашка, сидя на диване с ногами и обхватив руками колени. – Я просто хочу, чтобы ты понял, что ты неправ.
– Мал ещё рассуждать, кто прав, а кто нет, – ответил Илья. – Лучше помоги бокалы расставить. Мам, сколько сегодня народу будет?!
– Поставь шесть! – крикнули из кухни. – Ещё дядя Дима приедет.
– О, дядя Дима, – повторил Илья. – Я думал он погиб.
– А мог бы! – вставил Пашка. – Из-за таких как ты мирные и погибали!
– Послушай, прекрати меня доставать, – расставляя бокалы, разозлился Илья. – Будто эта война была мне в радость!
– А будто не в радость? Не захотел бы – не пошёл!
– Я выполнял свой долг, – непринуждённо ответил старший брат. – И защищал, между прочим, и таких как ты, и как наша мать, и как этот дядя Дима.
– Я не просил меня защищать! И никто не просил. Ты – убийца!
– Мам! Сопливый опять за старое!
– Ну я же просила, – входя с наполненным салатником и жалобно покосившись на Пашку, вздохнула Татьяна Валерьевна. – Паша, ну ты можешь помолчать хотя бы сегодня. Сделай мне подарок.
– Сморчок, сделай маме хоть такой подарок, – поддразнил Илья, – если не можешь подарить ей стиральную машину.

Глаза Пашки вспыхнули, и он надулся.

– Если хотите, я сегодня вообще больше ничего не скажу! – зло отрезал он.

***

– Так ты что, значит, на Донбассе воевал? – удивился усатый и грузный дядя Дима в клетчатой рубашке с короткими рукавами. Он сидел за столом среди прочих гостей и рассматривал Илью.
– Было дело, – смущённо отмахнулся Илья. – Защищал Украину. Но так, ничего особенного.
– Это как же «ничего особенного»?! – наигранно возмутился дядя Дима и радостно, как бы обращаясь ко всем, продолжил. – Нет, вы посмотрите! Татьяна, сколько мы с тобой из-за этой проклятой войны не виделись? Лет пять, наверно?
– Больше, – печально качнула головой Татьяна Валерьевна.
– Ну вот! А ты, смотрю, времени зря не теряла. Такого молодца вырастила! Нет, давайте выпьем за нашего защитника! За него и за его мать, которая одна сумела воспитать такого героя.
– Да какого героя, – Илья кокетничал. – Всего три дня на фронте, а потом в плен попал.
– Ты в плену был? – испугался дядя Дима и рюмка застыла в его руке. – Туго пришлось? Пытали?
– Да нет, – усмехнулся Илья.
– Ну, слава Богу, – выдохнул дядя Дима, опрокинул рюмку, и, закусывая солёным огурчиком, прибавил. – Всегда знал, что наша пропаганда сгущает краски, чтобы, так сказать, народ попугать.
– Плен не курорт, конечно, – осмелев, продолжил Илья. – В чай, к примеру, сахар не клали.

Ему показалось, что это хорошая шутка, но дядя Дима как будто что-то припомнил.

– Постой, постой, – смотря в улыбающееся лицо защитника, заговорил он. – Так чаем без сахара в плену возмущались эти… Ну как его… Ну…
– Да бандеровец он! – вдруг с угла дивана, не выдержав, выкрикнул до сих пор молчавший Пашка. – Бандеровец, - повторил он, но уже негромко.

Над столом воцарилась тишина. И в этой тяжёлой тишине Пашка внезапно почувствовал, как его щёки запылали огнём, в нос что-то ударило, он сглотнул и быстро заморгал глазами. Ему стало нестерпимо обидно и стыдно за всё происходящее. Не вынося больше этой горькой минуты, он вскочил с места и выбежал в коридор. Через мгновенье гости услышали, как захлопнулась входная дверь.
Праздник был безнадёжно испорчен.

ИЗ ЗАПИСОК ПОЛИТИЧЕСКОЙ АКТИВИСТКИ

Похороны были назначены на среду. Я это хорошо помню, потому что по средам я всегда смотрю трансляции Бармантовича, посвящённые геополитике. Он красавчик и умница, поэтому после его эфиров не остаётся сомнений, кто является первоисточником всех мировых бед. Основные тезисы, озвученные мыслителем, я прилежно конспектирую в специальный файл на компьютере, а затем уже в печатном виде распространяю слово правды в интернете.
Моего 98-летнего дядю я знала плохо, а родственников и того хуже, но, получив приглашение проститься с усопшим, я подумала, что судьба даёт мне превосходный шанс во время царящей диктатуры донести свет истины до заблудших душ, порабощённых государственной пропагандой. Загрузив лучшие ролики Бармантовича в смартфон, я запаслась листовками, распечатала кое-что из своих мыслей и поехала к отпеванию.
В церкви, в этом вместилище раболепия, где людям разрешено лишь молчаливо стоять, крестясь на гроб, я решила провести опрос. К моему ужасу, оказалось, что никто из присутствующих не только не смотрит трансляции Бармантовича, но даже не знает его имени. А один дурак на вопрос, слышал ли он о Бармантовиче, ответил, что, возможно, отпевать его будут позже. Поголовная дремучесть и начавшиеся косые взгляды не только не остудили мой пыл к просвещению невежественной толпы, но даже внушили уверенность в собственной правоте.
В катафалке, по пути на кладбище я ближе познакомилась с внуком покойного, интеллигентным с виду мужчиной. Решив, что лучшего человека, в ком я смогу высечь первую искру истины, не найти, я увеличила громкость смартфона и включила видео-нарезку самых острых изречения Бармантовича. После каждой фразы я интересовалась, что внук покойного по этому поводу думает. Он долго делал вид, что не замечает меня, морщился, но затем спросил:

– А у вас что, горячую воду отключили?

Так этот плебей намекнул на мои грязные и нечёсаные волосы. Зная, что, сталкиваясь с правдой, люди нередко испытывают шок, я не ответила на грубость и отвернулась к окну.
Процессия, следующая за гробом к могиле, создавала, как мне показалось, подходящую атмосферу для покаяния. Улучив момент, я обратилась к скорбящим с призывом о необходимости всем нам покаяться перед миром за себя и за те преступления, совершённые за долгую историю нашей страны. Однако, свет правды так и не смог проникнуть в тёмные души дикарей. И всё же в последнюю минуту прощания, бросая в могилу пригоршню земли, мне удалось произнести горячую речь о наших постыдных имперских амбициях, выражающихся в захвате одной седьмой части земли, в то время как в крошечном Люксембурге средние зарплаты намного выше наших.
В катафалке, что вёз нас обратно в город на поминки, люди меня сторонились.
Тем не менее, перед трапезой, мне посчастливилось раньше всех проникнуть в банкетный зал и разложить на стульях листовки, призывающие выходить на протест и свергать режим. Сидя в углу, я с блаженством следила, как гости бросают на меня свои недоумённые взгляды.
За столом мне не давали слова и каждый раз, когда я хотела заговорить, кто-то специально поднимался и перебивал меня. Наконец, невзирая на нормы приличия, но оправдываясь обязанностью просвещения необразованной толпы, я не выдержала. Поднявшись, и перекрикивая сидящих, я заявила о своей безоговорочной поддержке Бармантовича, и напомнила, что мы не имеем права пировать, пока голодные политзаключённые сидят по тюрьмам, а также обвинила в смерти дяди преступный режим, так как живи он в свободной Европе, он бы, возможно, вообще не умер.
Поток истины разрушил полное безразличия людское болото. Сначала послышалось рыдание, а затем варварское гудение агентов режима, по обыкновению присутствующих на подобных мероприятиях. Ко мне вдруг подбежал внук покойного и, больно схватив меня за плечо, вывел на улицу. Следом он выбросил мои пальто и сумку, громко захлопнув перед моим носом дверь.
Плечо ещё долго болело, зато в тот день я не опоздала к трансляции Бармантовича, рассказавшего, как много ещё предстоит сделать нам интеллигентам на ниве просвещения тёмного народа.

МИНОТАВР

– Ты когда-нибудь смотрел «Человек с бульвара Капуцинов»?
– Неа.
–Тебе сколько? Нет и 30-ти? Да, молодые не жалуют советскую классику.

Говоривший мужчина с седеющей щетиной на подбородке тщательно мыл в раковине руки со сбитыми костяшками. На дно белого фарфора сбегали струйки искрящегося золота и уносились в чёрное отверстие воронки. В дверном проёме ванной, опираясь на косяк и сложив на груди руки, стоял Второй. Первый, наконец, закрыл золочёный кран, так же тщательно вытер руки о белое пушистое полотенце, спустил рукава и застегнул манжеты. Оба вышли на кухню. В строгих жилетах и брюках они смотрелись чуждо в окружающей обстановке. Вся квартира представляла собой дикий китч, с аляповатой позолотой, фальшивым мрамором и уродливой лепниной в псевдогреческом стиле.

– Так вот, этот фильм – ничего особенного, так, водевильчик, – закуривая и откидываясь на спинку облитого сусальным золотом стула, продолжал Первый. – Тогда такие фильмы выпускали десятками. Но сюжет: в маленький городок на Диком западе, где царят насилие, разврат и пьянство, приезжает некий Мистер Фёрст. Он привозит изобретение – синематограф. Показывает публике комедии, другие добрые фильмы, и люди становятся лучше. Жизнь меняется. Потом Мистер Фёрст на время уезжает, а в его отсутствие заявляется Мистер Сэконд. Но у него другой репертуар – боевики с насилием, развратом и алкоголем. И город опять погружается во мрак. И знаешь, несмотря на то что это водевиль, он стал пророческим – сегодня Мистеры Сэконды победили.
– Это ты к чему?
– К тому, что шеф прав: на культуре можно хорошо заработать, если продавать примитивную пошлость с низменными идеалами. Публику к этому легче приучить, нежели к высокому. Сейчас открываешь книгу, а там мат. Я раньше думал, что книга – это руководство по воспитанию человека. А выяснилось, что книга без мата «нежизненная».
– Я ничего не читал. Я с 13 лет музыку слушал.
– Хорошую?
– Не знаю, старики говорили, что вырасту оболтусом.
– Им и вырос.
– Ну а ты читал, и всё равно тут.
– Правда, – Первый затушил сигарету в золочёном блюдце. – Сходи, посмотри, не надумал этот чего.

Второй вышел в коридор, и тут же вернулся, но не один. Его вёл, приставив к боку пистолет, элегантный юноша с испуганными глазами.

– Ты что, не запер дверь? – спросил Первый, не сводя глаз с пистолета.
– Я не думал, что кто-то решится зайти, когда тут двое с оружием… – пояснил Второй.
– Где он? – выкрикнул юноша.

Первый, быстро осмотрев незваного гостя, сразу всё понял.

– Послушай, – обратился он, – опусти оружие.
– Где он? – повторил юноша.
– Погоди, я догадался, ты тоже пришёл за русской культурой, но у нашего шефа много денег, и…
– К чёрту ваши деньги! – крикнул юноша. – Какой в них смысл, если нечего смотреть, нечего читать, нечего слушать! Это культурный вакуум.
– Ты не поверишь, но у нашего шефа такая же проблема. Он послал нас сюда, чтобы выяснить, куда этот монстр спрятал русскую культуру.
– Где он?
– Минотавр в соседней комнате, – после паузы произнёс Первый. – Мы работаем с ним час, но он идейный. Он пропитан алчностью, коррупцией, похотью и бездарностью. Он не скажет, куда дел нашу великую культуру.
– Я пришёл не спрашивать, я пришёл убить этого монстра.

Первый облизал губы и исподлобья посмотрел на юношу.

– Тогда мы не договоримся, – произнёс он.

Раздалось три коротких выстрела. Упав со стула и держась за окровавленный живот, Первый выкрикнул:

– Он мёртв? Мёртв? Посмотри!

Второй, оставляя на фальшивом мраморе кровавый след, подполз к юноше. Ему хватило сил лишь кивнуть и оттолкнуть от тела пистолет.

– Звони в скорую, – сглотнув, приказал Первый.

Они, вытянув ноги и теряя кровь, сидели у стены.

– Так чем кончился фильм? – спросил Второй.
– Какой?
– Ну тот, про бульвар.
– А. Мистер Фёрст уехал из города.
– Просто уехал, без борьбы?
– Да.
– Вот поэтому мы и проиграли.

В это время из коридора в кухню заглянула чёрная уродливая бычья голова. Вместо крови на её морде запеклось золото. Чудовище какое-то время прислушивалось, потирая недавно перетянутые наручниками запястья, а затем исчезло. Минотавр уносил с собой русскую культуру.

КОМА

– Он открыл глаза! Чудо! А ведь никто не верил! Господь услышал наши молитвы! Доктор, доктор, быстрее, он приходит в себя!

Вокруг лежащего пациента началась радостная суета. Медицинский персонал, родственники, друзья, коллеги – все столпились возле больного и с тревожным ожиданием всматривались в его лицо. Пришедший в себя мужчина обвёл всех удивлённым взглядом и спросил:

– Кто вы? Где я? Что случилось?
– Это нормально, абсолютно нормально в его положении, – заверил всех седовласый доктор, поочерёдно придерживая веки больного и направляя в его зрачки лучик фонарика. – Мы к этому готовились.
– Вы ничего не помните? – умилительно улыбаясь, спросила смуглая дама.
– Нет, – растерянно покачал головой пациент.
– Сейчас 2022 год, вы в США, вы – американец! – мягко вступил в разговор мужчина с флажком в петлице пиджака, похожий на офисного клерка.
– В США? – переспросил очнувшийся. – Я – американец?! Боже… Боже, храни Америку! – он приложил бледные трясущиеся руки к глазам, чтобы скрыть слёзы. – Невероятно! Я – гражданин самой великой страны в мире.

Офисный клерк смущённо кашлянул.

– Ну, надо признать, что за последнее время наша страна несколько изменилась… – отводя глаза, произнёс он.
– Зачем так сразу?! – возмутилась смуглая дама.
– Нет, нет, пусть говорит, – следя за состоянием пациента по мерно пикающему монитору, возразил доктор. – У нас мало времени.

Больной утёр слезы и тревожно посмотрел на клерка. Тот замялся и снова кашлянул.

– Всё началось с того, что мир охватила эпидемия, – пробормотал он.
– Какой кошмар…
– Подозревают США, но это не самое страшное. Для поддержки экономики во время карантина, наш президент начал бесконтрольно вливать в неё деньги.
– Какая безответственность!
– Да, но президент так решил. И это не самое страшное.
– Что может быть хуже?
– Вы помните что-нибудь про Украину, Россию, Крым?
– Кое-что.
– Так вот, Россия начала военную спецоперацию на Украине.
– Плевать! При чём тут мы? – воскликнул пациент.

Клерк снова закашлялся.

– Президент посчитал иначе, – вступила в разговор смуглая дама. – Он ввёл санкции против России и приказал поставлять Украине оружие.
– Зачем? Наш президент сумасшедший? – возмутился пациент, нахмурив густые брови.
– Поэтому наша страна, – вновь заговорил клерк, – отказалась от российских нефти, газа, угля, золота, стали, продовольствия, удобрений и много чего ещё. Белый дом приказал нашим компаниям уйти с российского рынка…
– Нет!
– Да.
– Боже мой! – больной схватился за голову – Это самоубийство! Наша экономика потеряет миллиарды!
– Так и случилось! – кивнул клерк. – Но и это не самое страшное. Дефицит топлива и продуктов взвинтил цены, они подстегнули инфляцию, которая дошла до рекордных показателей за 49 лет. На Украине русские легко уничтожили наше оружие, лишив нас всех запасов. Но и это не самое страшное. У ФРС не было иного выхода, как повысить ключевую ставку. Разумеется, это не помогло. Люди нищают. Мы входим в затяжной кризис, нас ждёт рецессия, и в то время как наши рынки идут ко дну, Россия прирастает территориями.
– Нет!!
– Да!
– А президент, что делает он? – затряс кулаками пациент.
– Президент поехал на Восток с просьбой увеличить добычу нефти для стабилизации рынка, но получил унизительный отказ. При этом Белый дом рассуждает о гендерно нейтральных туалетах и правах чернокожих. Кроме того, он дразнит Китай. Мы катимся в пропасть, и это уже не остановить!
– Безумие, абсолютное безумие!
– Но и это ещё не самое страшное.
– О, Господь всемогущий, что может быть страшнее инфляции, отказа от топлива, диких цен и идиота-президента?!
– То, что президент США – это вы, мистер Байден!
– Я?
– Увы…
– Но как? Как это возможно?! Сколько я был без сознания?

Клерк, являющийся госсекретарём США, взглянул на часы.

– 8 часов, 32 минуты, мистер Байден. С добрым утром, господин президент. Сегодня у вас две встречи и три выступления! Но не переживайте, мы дадим вам шпаргалки, и никто не заметит, что вы ничего не помните.

Послышался неприятный и продолжительный писк медицинского аппарата.

– Укол господину президенту! Мы опять его теряем! – прокричал госсекретарь США.

Друзья. Я с дурными вестями.

Наступил чёрный день календаря, из жизни ушёл наш самый любимый Ольгинский кот по имени Рубра.

Котика больше нет.

Я знаю, я верю, он вернётся, у него 9 жизней. Но пока мы ждём его обратно, давайте поможем его маме.

Кто чем сможет.

2202202378250132

Спасибо.

Котик, возвращайся к нам. Мы тебя любим.

Upd: В комментариях много вопросов, попробую прояснить.

Я говорила с его мамой. Мама подтвердила этот ужас.

Конечно, разговор про деньги у нас с ней не зашёл, было не до того. Сбор открыла я самостоятельно, мама не в курсе.

Почему? А я не знаю чем ещё мы можем помочь. Если знаете — напишите в комментарии.

Все, что собрали я ей переведу. На сейчас (на 8:41 8 августа) уже есть более 90 тысяч.

Пока это все, что могу сказать.

Дорогие друзья! В связи со скорбными событиями сегодняшняя публикация литературной миниатюры переносится на пятницу. Сейчас поступают просьбы рассказать, каким был Павел (Rubra) в жизни. И это абсолютно справедливо, потому что интернет, каким бы технологически продвинутым не казался, не даёт представление о человеке в достаточной мере. Далее я напишу несколько строк о том, какой образ Павла сложился лично у меня после наших встреч.

Начать следует с того, что Павел был очень элегантным молодым человеком. Обладал превосходным вкусом, а потому всегда одевался, что называется, с иголочки. Галстуки с зажимами, брюки, пальто – всё было выглажено, вычищено и опрятно. Несмотря на дружеские отношения, мы общались между собой исключительно на «вы». Происходило так не от наигранного официоза, а напротив – это лишний раз подчёркивало, как мне кажется, особенное уважение к собеседнику. Добавьте к этому его страстную любовь к классической и неоклассической музыке, и получится образ интеллигентного и образованного человека. Вообще, к музыке он испытывал необычно трепетное чувство. Мне кажется, первое, что он делал после нового знакомства, это сразу приглашал человека на симфонический концерт, и очень расстраивался, что цена за билет на это «чудо» может быть всего лишь 300р.

Его живой ум, как это часто бывает, в особенности ярко проявлялся в оригинальном юморе. Однако этот юмор не был ядовитым и колким. Он скорее, имел некое сходство с белым котом – пушистый, мягкий и добрый.

За шутками и остротами скрывалась глубина. Там таилась загадка, личный секрет, который он ревностно оберегал от посторонних, хотя во всём остальном был невероятно открытым и приветливым человеком.

В этом заключалась удивительная двойственность его натуры: с одной стороны лёгкость и мальчишечья беззаботность, а с другой – внимание к главному, следование принципам и своим идеалам. Он очень любил Россию той любовью романтика, какую воспевают в стихах. Это качество – романтизм, – не только по отношению к стране, но и к жизни, возможно, было частью того личного глубинного секрета, который не всегда проявлялся публично.

К своему творчеству в сети Павел относился иронично, скромно, не считал его чем-то значительным и выдающимся. Был уверен, что так сможет каждый. И я, как его читатель, с ним, разумеется, спорил.
На контрасте с внешней элегантностью, его внутренняя скромность и простота давали удивительный эффект. С ним было легко и свободно в общении, и одновременно парадно находиться рядом.

А ещё он был надёжным человеком. Любил котов, зиму, снег и музыку. По мере сил помогал Донбассу и был волонтёром.

Не знаю, писал ли он стихи, но если бы меня спросили, в двух словах, кем был Павел, то я бы ответил – человек с душою поэта.

В конце хочу искренне поблагодарить всех за помощь и добрые слова, которые общими усилиями доходят и будут доходить до родственников. Прощание состоится завтра, подробности в публикации у Ларисы.

ПЛАНЕТА

Егор Тучин, молодой человек в узкой клетчатой рубашке, с мучительным вздохом опустился на хромированную скамейку в аэропорту и драматично откинулся на спинку.

– Из страны бежите? – вдруг услышал он приятный мягкий голос с соседнего места.

Тучин быстро подобрался и обернулся.

– С чего вы решили? – уставился он на незнакомца. – Вы кто такой, откуда?

Незнакомец усмехнулся.

– Нет, я не оттуда. Посмотрите на моё лицо. Разве может человек с таким лицом быть оттуда?

Тучин внимательнее осмотрел неизвестного в поношенном пиджаке и вельветовых брюках. В самом деле, он походил скорее на стареющего композитора с проседью в волосах и вытянутым выбритым лицом.

– Тогда откуда вы знаете? – всё ещё с недоверием спросил Тучин.
– Да по глазам вижу, что бежите, – вздохнул неизвестный. – Чемоданчик вот, глазами стреляете, а кота, небось, друзьям отдали, ведь так?
– Так. Вот, думаю куда…
– А в Израиле война, – как бы продолжал незнакомец. – В Азии культура другая, к тому же и Китай со дня на день военную операцию начнёт. Бразилия далеко, и преступность там высокая, фавелы. В Европе дороговизна, на Балканах военный конфликт может вспыхнуть. В Грузии нищета и лифты платные. В Прибалтике нацизм. В Германии, Франции и Великобритании инфляция. В Польше побить могут. А в Румынию просто не хотите, верно? К тому же тревожно – сейчас уедете, а место займут. Там не пристроитесь, а здесь назад не примут.
– Да. Но откуда?..
– Я тоже бежал, – вздохнул незнакомец. – Я бежал в 70х, потом в начале 90х, потом в 2000ом. Потом после 2008 года, потом после Крыма… Бежал, бежал и бежал.
– Много стран сменили? – оживился Тучин, решив, что нашёл опытного единомышленника.

Неизвестный иронично покосился.

– Это не я менял, а они меня. Перекидывали друг другу как обноски. Посудите сами, наивно полагать, что человек может сменить страну. Огромную, с миллионами людей. И вот я до сих пор здесь. Но друзей растерял, ничего, по сути, не нажил. Да, что говорить…
– Но послушайте, ведь и Россия не идеальна.
– Да, не идеальна.
– Здесь страшно, тоталитаризм….
– Ой, при чём тут тоталитаризм?! – перебил неизвестный. – Не смешите меня. В других странах его не меньше. И страшно вам вовсе не это.
– А что?
– Вы на глобус взгляните. Посмотрите, какая Россия огромная. По площади – это целый Плутон, или видимая сторона Луны. В ней даже время течёт иначе. Полетите в одну сторону – и вы окажитесь во вчера, а полетите на такое же расстояние в другую – переместитесь в будущее. Вы понимаете, что это научная фантастика в жизни?
– Больше похоже на пропаганду, – заметил Тучин.
– Идеология тут совершенно ни при чём. Я привожу лишь малую часть фактов. И как после них не признать, что Россия ни на что не похожа, и что у неё есть свой путь.
– Я так и знал!
– Нет, нет. Свой путь не повод для гордости. Это скорее бремя, труд и неизвестность. И вот его, как всякий малодушный человек, вы и боитесь. И именно от него бежите.
– Ничего подобного! – удивился Тучин. – Я думаю, что свой путь – это пропагандистский штамп.
– Вы считаете себя прогрессивным человеком? У вас, наверняка, много новых идей? Верно? Так почему вы допускаете, что Россия, при всей своей уникальности, заслуживает вторичного пути Европы или Азии? В глубине души вы понимаете, что не заслуживает, это противоречит логике. Но вам страшно идти новым неизведанным путём. Поэтому вы ратуете за вторичность, а когда этого здесь не происходит, бежите в неё сами. И только герои и первопроходцы остаются в России.
– Но, если вы сами в аэропорту, значит, тоже выбрали вторичность? – ехидно осведомился Тучин.
– Нет, – спокойно ответил неизвестный. – Я из России больше никогда не улечу. Просто я, как и вы, малодушный. Мне очень страшно идти по неизвестному пути. И когда я впадаю в панику, прихожу сюда, чтобы только посидеть, вроде, как улетаю куда. Но вторичность я больше никогда не выберу.
– А я выбираю! – поднимаясь и беря чемодан за ручку, объявил Тучин.
– Только не забывайте, – крикнул неизвестный ему вдогонку, – что Россия – это планета, и у неё есть своя сила притяжения. Она будет тяготить вас всю жизнь, пока вы не вернётесь.

ПРИ СВЕЧАХ

Ужин проходил при свечах. Мелкий государственный служащий, член партии «Большая эстонская демократическо-экологическая мечта» Маттиас Прюг и его худосочная жена с миловидной дочкой семнадцати лет, сидели на кухне. Скромная трапеза завершалась, и Прюг решился, наконец, задать вопрос, который с некоторых пор не давал ему покоя:

– Эмма, ты подумала, как отметишь свой день рождения?
– Папа, но до дня рождения ещё два месяца, – улыбнулась Эмма.
– Да, да, конечно, – согласился Прюг, поправляя квадратные очки в толстой чёрной оправе. – Но в связи с тяжёлым мировым экономическим кризисом, я надеюсь, ты не рассчитываешь закатить пир.
– Нет, папочка, – заверила Эмма. – Просто посидим с друзьями в кафе. Только…
– Что только? – насторожился Прюг.
– Я не хотела тебя волновать заранее…
– Ну, ну, что такое?
– Можно ко мне приедет девочка из России? – Эмма широко раскрыла свои ангельские голубые глаза и затараторила. – Это очень хорошая девочка, ты не подумай. Мы подружились по интернету. Постоянно общаемся. И тут такой повод. Она приедет, поживёт у нас пару дней, – она никогда не была в Таллине, – я ей всё покажу, а потом она уедет. Её Лена зовут. Это будет для меня лучшим подарком, папа.

Для убедительности Эмма закончила речь тем, что хлопнула своими длинными и густыми ресницами.

– Нет, это исключено! – после паузы отрезал Прюг.
– Почему? – взмолилась Эмма.
– В самом деле, Маттиас, – подала голос жена, – что тут такого?
– Вы не понимаете… – отбивался Прюг. – Это вопрос политический. И вообще, с русскими сейчас иметь дело крайне опасно. И репутация... Что значит девочка из России? Нет. Нет! Это невозможно!
– Папа!! – почти выкрикнула Эмма.
– Эмма, ты поела? Всё, ступай к себе. А мы с мамой ещё подумаем! Ступай, ступай!

Девушка демонстративно отодвинула тарелку и вышла из кухни.

– Маттиас, опять твоя политика! – заговорила жена. – Хоть бы в семью её не нёс.

Прюг вскочил с места и, нервно заламывая руки, заметался по крошечной кухне.

– Вы не понимаете, – говорил он. – Посмотри, Лизетт, на наш стол! Что ты видишь? Мы ужинаем при свечах! А почему? Потому что электричество стало дорого. А почему оно дорого? А потому что мы с Европой ввели санкции против России. Мы, отказавшись от их энергоносителей, желали, чтобы это они ужинали при свечах, а всё вышло наоборот. И ты хочешь, чтобы эта русская приехала и увидела, как мы тут живём? Рассказала там у себя и подняла нас на смех? Это престиж нашей страны, Лизетт!
– Ты, как всегда, преувеличиваешь, Маттиас, – усмехнулась жена.
– Преувеличиваю? – возмутился Прюг. – А что ты скажешь о тратах, которые мы понесём в связи с приездом этой «девочки». Ты что, не знаешь этих русских транжир? Ты видела их Москву? Они жгут там электричество почём зря! Всё небо светится! Наше правительство уже думает направить в ту сторону солнечные батареи, чтобы заряжались. Окна надо занавешивать, чтобы в глаза по ночам не светило. Они даже воду не отключают, пока чистят зубы. А если эта русская девочка захочет умыться у нас тёплой водой, мне придётся кредит брать? А если окно откроет? Напомню, день рождения Эммы в октябре! Это значит – всё, квартиру до весны не прогреем! Нет, этого приезда допустить нельзя!

Прюг схватился за телефон.

– Куда ты звонишь?
– Премьер-министру, – сурово заявил Прюг.
– Ты с ней знаком?
– Не в России живём, а в демократической стране. Мы тут все равны!
– А если честно? – вздохнула жена.
– На велосипедах столкнулись, – виновато ответил Прюг, – возле дисконтного продуктового. Да, бензин теперь для всех привилегия!

В этот момент в трубке послышался голос.

– Да, да, госпожа премьер-министр, – любезно залепетал Прюг в трубку, машинально выходя из кухни. – Это Прюг, ну тот... Да, идиот. Как ваше колено? Рад слышать! Тут такое дело, госпожа премьер-министр…

Через пару минут Прюг вернулся на кухню, радостно потирая руки.

– Ну, кажется, вопрос решён! Завтра она предложит Европе отобрать у всех русских визы, а новые не выдавать! Нельзя позволить им видеть, как мы страдаем из-за наших санкций. Они должны думать, что мы процветаем! Это же надо, чуть было такой промах не совершили.

ТАНК
Часть I

– Слушай, ты мне голову не морочь! – грубил в телефон Андрес Хаст, раскинувшись в кресле своего кабинета. – Ты деньги получил, а почему работа не сделана? Или не знаешь, что правительство с меня не слезет!
– Как не сделана? – изумилась трубка хрипловатым голосом. – Вчера же! Даже сюжет по телевидению был.

В самом деле, тут Хаст с удивлением припомнил, как вчера в новостной программе рассказывали о сносе советского танка-памятника в его городе, где он занимал должность мэра. Мало того, в этом сюжете он видел даже директора фирмы – Марта Тооме, отвечающего за демонтаж и с которым в эту минуту говорил по телефону.

– Что за ерунда? – почесал бровь Хаст. – А мне сообщили, что танк на месте. Ты случайно улицы не перепутал?
– А в нашем городке что, на каждой улице по танку? – усмехнулся Тооме. – Сейчас поеду на место, ты тоже подъезжай. Я тебе покажу с каким трудом мы сняли с постамента эту железяку.

Через полчаса Хаст, высокий широкоплечий блондин в коричневом костюме, стоял перед каменным постаментом и, засунув руки в карманы брюк, недовольно смотрел вверх. Над ним в лучах солнца, символом русской оккупации, возвышалась грозная машина Т-34, грубо сваренная из листов тусклой брони, и устремившая своё дуло к небу.

– Вот здесь, – суетился возле постамента Тооме, низкорослый коренастый мужчина в мятом пиджаке и с зачёсанными назад сальными волосами, – когда мы спускали танк на тягач, слетело бревно. Он накренился и чуть не придавил рабочего. Взгляни, видишь свежий скол? А ведь Танел мог стать новой жертвой русского мира!

Хаст не оценил нелепую шутку, а всё так же стоял, держа руки в карманах, и переводил задумчивый взгляд со скола на танк и обратно.

– Как бы то ни было, – наконец сказал он серьёзно, – сегодня тебе придётся его демонтировать.
– Опять? Ты что? Где же я сейчас найду технику и людей?
– Когда закончишь, позвони, – коротко распорядился Хаст и, уже подойдя к автомобилю, крикнул. – И на этот раз увези его подальше!

Около полуночи в квартире Хаста зазвонил телефон. Тооме радостно сообщал, что танк демонтирован и вывезен далеко за город.

– Там центр переработки отходов и свалка металлолома, – задыхаясь от своей находчивости, объяснял Тооме. – Дело прибыльное, поэтому у них забор в два метра, собаки и вооружённая охрана. И если какой-то шутник, поклонник русского мира попытается утащить что-то с территории, то пусть пеняет на себя. Хотя я не представляю, как такую махину вообще можно вернуть назад.

Хаст отложил телефон, но прежде, чем пойти спать, он некоторое время сидел в кресле задумавшись. Откуда-то появилась неприятная тревога перед завтрашним днём.
Утром, пролистывая в планшете ленту новостей, Хаст так и замер с чашкой кофе в руке. Не отрываясь от заголовка, гласящего, что танк-памятник, несмотря на обещания властей, продолжает стоять на своём месте, он нащупал на столе телефон и позвонил.

– Ты меня за идиота держишь? – прошипел он в трубку. – Ты читал новости?

Тооме новости читал.

– Клянусь, Андрес, – залепетал он. – Мы вчера убрали этот чёртов танк. Я могу показать тебе документы со свалки. Какой резон им врать?
– Мне всё равно, кто из вас лжёт! Чтобы через двадцать минут твоя бригада была у этой жестянки. Я сам прослежу за сносом.

Хаст, заложив руки за спину, словно главнокомандующий, следящий за ходом сражения, прохаживался перед танком и наблюдал, как рабочие муравьями облепили боевую машину.

– Я звонил на свалку, – подбежал запыхавшийся Тооме. – Охрана почему-то спала и ничего не видела…
– Это не важно, – сквозь зубы процедил Хаст. – Сегодня мы покончим с ним, – и, прищурившись, спросил. – Март, а почему твои рабочие в масках?
– Они боятся… – потупил взгляд Тооме.
– Чего? – с холодным возмущением осведомился Хаст.
– Андрес, они третий раз увозят этот проклятый танк, – тихо проговорил Тооме. – А он всегда возвращается. Они считают, что здесь какая-то чертовщина, мистика.
– И думают, что маски защитят их от чёрта? – покосился Хаст. – Что за африканские суеверия?

Тооме не ответил.

– А ведь у мистики свои законы, Март, – задумчиво проговорил Хаст. – Ты сможешь достать мне «Тигра»?

ТАНК
Часть II

– А ведь у мистики свои законы, Март, – задумчиво проговорил Хаст, рассматривая блестящий носок своего ботинка, начищенного как офицерский сапог. – Ты сможешь раздобыть для меня «Тигра»?
– Ты говоришь про немецкий танк? – в глазах Тооме запрыгал страх.
– Немецкий танк Второй мировой, – медленно пояснил Хаст.
– Не сходи с ума, Андрес! – трусливо заулыбался Тооме. – Да и где взять этого «Тигра»?
– В «Музее Второй мировой», в тридцати пяти километрах отсюда. Привези мне его и установи здесь. Я утрясу вопрос с оформлением.

Растерянный Тооме развёл руками и направился к постаменту, но, пройдя несколько шагов, развернулся и произнёс:

– Это добром не кончится, Андрес! Вспомнишь мои слова, – и пошёл дальше руководить рабочими.

«Тигр» был водружён на постамент с необыкновенной быстротой. С такой же необыкновенной, с какой разрешались возникающие в таких случаях всем известные бюрократические проблемы. Правда, пришлось немного повозиться с укреплением и расширением постамента, – немецкая машина всё же была в два раза тяжелее советской. Но это был сущий пустяк в сравнении с той фантастической удачей, что неотступно сопутствовала идее Хаста.
Позже, довольный собой, он прохаживался возле своего детища, ласково осматривая угловатые формы бронированного хищника, выкрашенного в болотно-коричневый мутный цвет.
По утрам Хаст даже делал небольшой крюк по пути на службу с тем только, чтобы из окна автомобиля полюбоваться на свой танк. И каждый раз, видя его, с почтением отдавал ему что-то наподобие чести, прикладывая два пальца ко лбу.
И, тем не менее, он понимал, что ничего ещё не закончилось. И когда среди ночи его разбудил телефон, он неторопливо оделся и по вызову поехал в эпицентр городской суматохи.
Две пары полицейских автомобилей окружили постамент, у подножья которого, в свете фар и проблесковых маячков, белым, синим и красным освещалось то, что некогда являлось символом мощи и ярости Третьего рейха – немецкий танк «Тигр». Теперь он превратился в груду сваленного в безобразную кучу металла, бросавшую вокруг себя уродливые серые тени. А сверху, на постаменте, словно насмехаясь над парализованными страхом людьми, сбежавшимися на грохот короткого боя, стоял Т-34, весело и издевательски крутя вокруг себя краснозвёздной башней.

– Они не идут на переговоры, – объяснял начальник городской полиции, седоусый мужчина, не снимающий руку с кобуры.
– Кто? – чуть наклонив голову набок и не отрывая оценивающего взгляда от советского танка, безразлично поинтересовался Хаст. Они стояли за деревьями поодаль от постамента.
– Те, кто в танке, – пояснил полицейский.
– Там внутри никого нет, – спокойно ответил Хаст. – Можно мне пройти туда? – он указал на постамент.
И, не дожидаясь ответа, решительно зашагал вперёд, оставив полицейского в замешательстве.

– Ты здесь больше не нужен! – подходя к танку и размахивая руками, закричал Хаст. – Уезжай! Уезжай!

Т-34 прекратил крутить башней, словно прислушиваясь. Невзирая на вялые попытки полицейских остановить Хаста, тот ловко преодолел оцепление, взобрался на останки «Тигра» и встал напротив Т-34. Все замерли, следя за происходящим.

– Ты здесь больше не нужен, – тихо повторил Хаст, блуждая тревожным взглядом с искрами ненависти, и не в силах на чём-нибудь сосредоточиться. – Уезжай! Уезжай. Я здесь главный. Это мой город. И он в тебе больше не нуждается. Отныне у нас другие герои.

Тут он протянул руку, как бы желая дотронуться до брони, но машина, взревев мотором, брезгливо подалась назад, а после сорвалась с места и в один прыжок оказалась на траве. Только в последний момент Хаст успел пригнуться. Т-34 постоял с минуту без движения, ощущая бронёй разлитый вокруг себя человеческий ужас, а затем, рыхля газон и разбрасывая его ошмётки, со стальным лязгом стремительно исчез в темноте.

К утру оцепление было снято, в рассветном солнце растворились проблесковые маячки, искорёженный металл увезли на свалку, и город зажил своей будничной жизнью. И только Хаст, словно ожидая чего-то, упрямо продолжал каждое утро проезжать мимо опустевшего постамента. И он дождался.

Окончание в пятницу.