СОВПАДЕНИЕ
Петя Пузырьков, щуплый человек последней молодости и по совместительству журналист одного либерального издания, сидел за столом перед монитором и придумывал побочные эффекты для российской вакцины от коронавируса. Два дня назад он ею привился по заданию редакции, и теперь ему надо было написать пугающую читателей статью о препарате, а заодно язвительно поглумиться над эффективностью российской разработки. Но сколько Петя ни ждал, реальных побочных эффектов не проявлялось, а статью сдавать было надо, поэтому он ударился в сочинительство.
– Алёна, а что, если написать, что после вакцинации на лице начисто выпадают волосы? – крикнул Пузырьков по направлению к спальне, где его жена необычайно громко рылась в шкафах. – Мне кажется, такая побочка выглядит довольно таинственно и жутко. Я даже смогу продемонстрировать на фотографии свои гладкие щёки.
– Батюшки, так ты же только что побрился! – сквозь непрекращающийся грохот в соседней комнате, услышал Пузырьков крик своей жены.
– Именно поэтому я и предлагаю. Очень наглядно! – пояснил довольный собой Пузырьков, уже фотографируя свою физиономию на смартфон.
– Да у тебя же от бритвы порез на подбородке! – сокрушалась жена.
– Пусть думают, что это совпадение! – отрезал Пузырьков, бодро застучав по клавишам.
– Алёна! – вновь крикнул Пузырьков, закончив описывать ужасы выпадения волос. – А что если добавить, что от вакцины развивается аллергия на помидоры? Можно даже справку предоставить.
– Ох! Петя, так у тебя и в самом деле аллергия на помидоры, – в ответ крикнула жена, на этот раз прекратив рыться в шкафах.
– О том и речь, дорогая! Поэтому будет легко добыть справку. – спокойно объяснил Пузырьков.
– А если узнают, что у тебя аллергия была и до вакцинации?
– Пусть думают, что это совпадение! – вновь отрезал Пузырьков и начал описывать очередные выдуманные ужасы.
– Эх, для красивой цифры ещё бы один побочный эффект придумать, – мечтательно провозгласил Пузырьков, откинув голову на спинку кресла и смотря в потолок. – Алёна, чтобы ещё такое придумать?! Слышишь?!
– Напиши, что от привитых, в качестве побочного эффекта, уходят жёны! – вдруг после паузы сообщила Пузырькова.
Пузырьков улыбнулся в потолок.
– Нет, Алёнушка, читатели «Свободной свободы и демократии» хоть и обладают светлыми лицами, но боюсь, даже они в это не поверят.
– А зря!
Жёсткий тон, каким были произнесены эти слова, заставил Пузырькова подскочить в кресле и обернуться. В дверях спальни стояла его супруга в облачении для улицы и держала рядом, как собачонку, розовый чемодан на колёсиках.
– Это что? – испуганно спросил Пузырьков.
– Я от тебя ухожу, Петя, – спокойно ответила Пузырькова. – Можешь описать и этот побочный эффект!
– Враньё! – взвизгнул Пузырьков, поднимаясь из-за стола. – Ты уходишь к этому, Горбуневичу, да?! Потому что он больше получает в своей государственной пропагандисткой шарашке и потому что он под два метра ростом, так?! И вакцина тут совершенно ни при чём!
– Может быть, но ты думай, что это совпадение! – сказала Пузырькова, вышла в прихожую и громко хлопнула входной дверью.
Петя Пузырьков, щуплый человек последней молодости и по совместительству журналист одного либерального издания, сидел за столом перед монитором и придумывал побочные эффекты для российской вакцины от коронавируса. Два дня назад он ею привился по заданию редакции, и теперь ему надо было написать пугающую читателей статью о препарате, а заодно язвительно поглумиться над эффективностью российской разработки. Но сколько Петя ни ждал, реальных побочных эффектов не проявлялось, а статью сдавать было надо, поэтому он ударился в сочинительство.
– Алёна, а что, если написать, что после вакцинации на лице начисто выпадают волосы? – крикнул Пузырьков по направлению к спальне, где его жена необычайно громко рылась в шкафах. – Мне кажется, такая побочка выглядит довольно таинственно и жутко. Я даже смогу продемонстрировать на фотографии свои гладкие щёки.
– Батюшки, так ты же только что побрился! – сквозь непрекращающийся грохот в соседней комнате, услышал Пузырьков крик своей жены.
– Именно поэтому я и предлагаю. Очень наглядно! – пояснил довольный собой Пузырьков, уже фотографируя свою физиономию на смартфон.
– Да у тебя же от бритвы порез на подбородке! – сокрушалась жена.
– Пусть думают, что это совпадение! – отрезал Пузырьков, бодро застучав по клавишам.
– Алёна! – вновь крикнул Пузырьков, закончив описывать ужасы выпадения волос. – А что если добавить, что от вакцины развивается аллергия на помидоры? Можно даже справку предоставить.
– Ох! Петя, так у тебя и в самом деле аллергия на помидоры, – в ответ крикнула жена, на этот раз прекратив рыться в шкафах.
– О том и речь, дорогая! Поэтому будет легко добыть справку. – спокойно объяснил Пузырьков.
– А если узнают, что у тебя аллергия была и до вакцинации?
– Пусть думают, что это совпадение! – вновь отрезал Пузырьков и начал описывать очередные выдуманные ужасы.
– Эх, для красивой цифры ещё бы один побочный эффект придумать, – мечтательно провозгласил Пузырьков, откинув голову на спинку кресла и смотря в потолок. – Алёна, чтобы ещё такое придумать?! Слышишь?!
– Напиши, что от привитых, в качестве побочного эффекта, уходят жёны! – вдруг после паузы сообщила Пузырькова.
Пузырьков улыбнулся в потолок.
– Нет, Алёнушка, читатели «Свободной свободы и демократии» хоть и обладают светлыми лицами, но боюсь, даже они в это не поверят.
– А зря!
Жёсткий тон, каким были произнесены эти слова, заставил Пузырькова подскочить в кресле и обернуться. В дверях спальни стояла его супруга в облачении для улицы и держала рядом, как собачонку, розовый чемодан на колёсиках.
– Это что? – испуганно спросил Пузырьков.
– Я от тебя ухожу, Петя, – спокойно ответила Пузырькова. – Можешь описать и этот побочный эффект!
– Враньё! – взвизгнул Пузырьков, поднимаясь из-за стола. – Ты уходишь к этому, Горбуневичу, да?! Потому что он больше получает в своей государственной пропагандисткой шарашке и потому что он под два метра ростом, так?! И вакцина тут совершенно ни при чём!
– Может быть, но ты думай, что это совпадение! – сказала Пузырькова, вышла в прихожую и громко хлопнула входной дверью.
Не тот народ.
(сценка)
На площадь провинциального российского городка выезжают на электросамокатах два чёрта. Площадь старенькая, но чистая. Два чёрта одеты в костюмы последней моды и пострижены, словно только из барбершопа. Один чёрт чёрный (ЧЧ), другой – рыжий (РЧ), но у обоих физиономии очень либеральны.
ЧЧ (осматриваясь). Кажется, здесь подойдёт.
РЧ. Ну не знаю, не знаю. Как скажешь.
РЧ щёлкает пальцами и на площади волшебным образом возникает маленькая сцена с аппаратурой. Черти взбираются на сцену, берут микрофоны.
ЧЧ. Внимание! Внимание!
Вокруг сцены собирается народ.
ЧЧ. Мы пришли сюда, чтобы сообщить вам важное! Люди, вы долго считали себя нормальными, но это не так. Работы ещё много, но вы должны как можно скорее приступить к движению в верном направлении. И начать надо с малого!
РЧ. Прежде всего вы должны признать, что вы плохой народ! Вы должны осознать свою ущербность и устыдиться этого. Понять всю свою внутреннюю паскудность и воспылать ненавистью к себе и ко всему, к чему прикасалась ваша рука.
ЧЧ. Это непросто, понимаем! Поэтому не надо стесняться своих истинных желаний. Воруйте, грабьте, убивайте. Это позволительно! В этом раскроется ваша паскудность, которую вы уже признали. А то, что она есть, это верьте нам! Вы не исключение!
РЧ. Весь прогрессивный мир живёт таким манером! Это залог успешного будущего! Вот скажем, вы, барышня, как вас зовут?
БАРЫШНЯ. Зоя.
ЧЧ. Зоя, у вас есть муж? Вы его любите?
Барышня смущенно кивает.
РЧ. А вы возьмите и измените ему!
В народе слышится гул.
ЧЧ. А чего стесняться? Так живут даже знаменитости. Вот, как в одном занятном сериале: «Бланш, с кем ты будешь спать сегодня? Со всеми!»
РЧ. Или вот вы мужчина, у вас есть жена? А вы тоже возьмите, да и измените ей. Да, знаю, паскудно, но в этом вся ваша суть! Но лучше не с женщиной, а сразу с мужчиной. Это прогрессивно. Вот хотя бы с другом.
МУЖЧИНА (смотрит на рядом стоящего соседа). С Димкой что ли?
Димка испуганно озирается и хлопает глазами.
ЧЧ. Впрочем, даже не это главное. Грабьте, воруйте, убивайте, разлагайтесь… Это верный признак прогресса! Но главное, конечно, дети! С малых лет вашим детям надо внушить, что вы все кругом паскудники, и жизнь ваша, и вся история ваша паскудная! Поэтому, если ребёнок предаст это всё, то выйдет только хорошо и прогрессивно!
РЧ. И тут надо начать с малого. Вот, мальчик, иди-ка сюда!
РЧ забирает мальчика лет пяти на сцену.
РЧ. Вот скажи мне мальчик, есть у тебя родители?
Мальчик кивает.
ЧЧ. А родители, скажем, бывает, что переходят на красный свет светофора?
Мальчик кивает.
РЧ. Так сдай их полиции. Ведь они же паскудники! Это очень прогрессивно. Пусть сидят в тюрьме. Сперва предай своих родителей, затем народ, а потом и всю эту ужасную страну!
Мальчик, представляя как его родители будут сидеть в тюрьме, начинает плакать. Гул в толпе нарастает. Наконец, один мужчина поднимается на сцену, снимает с неё мальчика и со всей силы бьёт РЧ по морде. Затем спускается вниз, а толпа обступает сцену. Слышны треск и удары. Через некоторое время шум затихает, и толпа молча расходится. Черти тяжело приподнимаются с земли.
РЧ (осматривая место оторванного рукава). Я тебе говорил, это не тот народ! Не тот! Ещё с холма было видно, что не тот!
ЧЧ. Не тот, не тот… Какие координаты дали, по таким и приехали!
РЧ (вздыхая). Ладно, куда дальше?
ЧЧ (смотрит в смартфон). Западнее теперь!
РЧ (поднимаясь и беря электросамокат). Вставай, поехали… Там хоть климат получше!
Два чёрта покидают опустевшую площадь на помятых и искрящихся самокатах...
(сценка)
На площадь провинциального российского городка выезжают на электросамокатах два чёрта. Площадь старенькая, но чистая. Два чёрта одеты в костюмы последней моды и пострижены, словно только из барбершопа. Один чёрт чёрный (ЧЧ), другой – рыжий (РЧ), но у обоих физиономии очень либеральны.
ЧЧ (осматриваясь). Кажется, здесь подойдёт.
РЧ. Ну не знаю, не знаю. Как скажешь.
РЧ щёлкает пальцами и на площади волшебным образом возникает маленькая сцена с аппаратурой. Черти взбираются на сцену, берут микрофоны.
ЧЧ. Внимание! Внимание!
Вокруг сцены собирается народ.
ЧЧ. Мы пришли сюда, чтобы сообщить вам важное! Люди, вы долго считали себя нормальными, но это не так. Работы ещё много, но вы должны как можно скорее приступить к движению в верном направлении. И начать надо с малого!
РЧ. Прежде всего вы должны признать, что вы плохой народ! Вы должны осознать свою ущербность и устыдиться этого. Понять всю свою внутреннюю паскудность и воспылать ненавистью к себе и ко всему, к чему прикасалась ваша рука.
ЧЧ. Это непросто, понимаем! Поэтому не надо стесняться своих истинных желаний. Воруйте, грабьте, убивайте. Это позволительно! В этом раскроется ваша паскудность, которую вы уже признали. А то, что она есть, это верьте нам! Вы не исключение!
РЧ. Весь прогрессивный мир живёт таким манером! Это залог успешного будущего! Вот скажем, вы, барышня, как вас зовут?
БАРЫШНЯ. Зоя.
ЧЧ. Зоя, у вас есть муж? Вы его любите?
Барышня смущенно кивает.
РЧ. А вы возьмите и измените ему!
В народе слышится гул.
ЧЧ. А чего стесняться? Так живут даже знаменитости. Вот, как в одном занятном сериале: «Бланш, с кем ты будешь спать сегодня? Со всеми!»
РЧ. Или вот вы мужчина, у вас есть жена? А вы тоже возьмите, да и измените ей. Да, знаю, паскудно, но в этом вся ваша суть! Но лучше не с женщиной, а сразу с мужчиной. Это прогрессивно. Вот хотя бы с другом.
МУЖЧИНА (смотрит на рядом стоящего соседа). С Димкой что ли?
Димка испуганно озирается и хлопает глазами.
ЧЧ. Впрочем, даже не это главное. Грабьте, воруйте, убивайте, разлагайтесь… Это верный признак прогресса! Но главное, конечно, дети! С малых лет вашим детям надо внушить, что вы все кругом паскудники, и жизнь ваша, и вся история ваша паскудная! Поэтому, если ребёнок предаст это всё, то выйдет только хорошо и прогрессивно!
РЧ. И тут надо начать с малого. Вот, мальчик, иди-ка сюда!
РЧ забирает мальчика лет пяти на сцену.
РЧ. Вот скажи мне мальчик, есть у тебя родители?
Мальчик кивает.
ЧЧ. А родители, скажем, бывает, что переходят на красный свет светофора?
Мальчик кивает.
РЧ. Так сдай их полиции. Ведь они же паскудники! Это очень прогрессивно. Пусть сидят в тюрьме. Сперва предай своих родителей, затем народ, а потом и всю эту ужасную страну!
Мальчик, представляя как его родители будут сидеть в тюрьме, начинает плакать. Гул в толпе нарастает. Наконец, один мужчина поднимается на сцену, снимает с неё мальчика и со всей силы бьёт РЧ по морде. Затем спускается вниз, а толпа обступает сцену. Слышны треск и удары. Через некоторое время шум затихает, и толпа молча расходится. Черти тяжело приподнимаются с земли.
РЧ (осматривая место оторванного рукава). Я тебе говорил, это не тот народ! Не тот! Ещё с холма было видно, что не тот!
ЧЧ. Не тот, не тот… Какие координаты дали, по таким и приехали!
РЧ (вздыхая). Ладно, куда дальше?
ЧЧ (смотрит в смартфон). Западнее теперь!
РЧ (поднимаясь и беря электросамокат). Вставай, поехали… Там хоть климат получше!
Два чёрта покидают опустевшую площадь на помятых и искрящихся самокатах...
🔥2
Тёплые места.
(миниатюра)
В кафе Жан-Жак встречаются два молодых чёрта. Они подходят к столику и садятся. Один чёрт чёрный, зовут его Галерас, другой – рыжий с именем Везувий. Оба бодры и веселы, модно пострижены и причёсаны, на них изящные костюмы.
Везувий. Ну вот мы и в Москве, Галерас!
Галерас. С чём тебя, Везувий, и поздравляю!
Черти смотрят друг на друга, затем обнимаются.
Галерас. Жаль только, что город больно дорогой, а денег кот наплакал, как бы работать не пришлось.
Везувий. Это ты верно подметил! А что, у меня тут есть один, он мне дядькой приходится. Он главным редактором на одной либеральной радиостанции работает. Обращусь к нему! Авось, найдёт мне тёплое место.
Галерас. Эх, кабы и мне кто нашёл.
Везувий (задумчиво). А ты знаешь что, Галерас, ступай-ка ты на госслужбу, в чиновники. Мой дядька только и кричит, что там одни взяточники и проходимцы. Он себе на этом карьеру сделал, а тебе, как чёрту, там самое место! Будешь как в сыр масле кататься.
Галерас. А что, и пойду, пожалуй! А через месяц мы тут опять встретимся и отметим наше благосостояние!
Черти вновь обнимаются и расходятся.
Через месяц на том же месте. От былого лоска чертей не осталось и следа. Сгорбились, небритые и нечёсаные, костюмы помяты, глаза дёргаются. Садятся за столик и долго смотрят друг на друга.
Галерас (грубо). По водке?
Везувий (испуганно). Боже избавь! Не могу больше!
Галерас. А я, пожалуй!
Галерас выпивает.
Галерас. Да, удружил мне твой дядя! Как сыр в масле! Вначале скажу, ничего такого, о чём твой дядька языком метёт, на госслужбе – нет! Впрочем, может где и есть, но я такого не видел. Вместо этого мы, чиновники, как грешники в аду муки испытываем. Оклады маленькие, премии раз в квартал, а работаем по двенадцать часов в сутки. Конечно, при такой нагрузке и зарплата не нужна. Когда её тратить, спрашивается? Ответственности «во», знаний нужно «во», а страха получить выговор ещё больше!
Везувий (робко). А взятки?
Галерас. Какие взятки?! С кого брать? С документов? С обращений граждан? Да эти граждане только и ждут, чтобы ты чего не то им ответил, чтобы нажаловаться на тебя. Ночами не спишь, трясёшься: а не ляпнул ты чего лишнего, а туда ли ты деньги бюджетные потратил, чтобы тебя в тюрьму не уволокли! Начальство гонит, сердится, а ты только и печатай, печатай эти чёртовы документы!! Пить вот, видишь, начал! Да, главное чуть не забыл. Какой-то подлец по фамилии Змеевич с вашей радиостанции обо мне материал выпустил с намёком. Написал, что, дескать, вот пришёл новый чиновник, неделю не проработал, а уже квартиру для себя от государства выбил. Из-за этих врак меня чуть месячной надбавки не лишили. Как бы узнать, кто такой этот Змеевич?
Везувий испуганно хлопает глазами.
Галерас. Что ты глазами хлопаешь? Уж не ты ли этот Змеевич?!
Везувий. Понимаешь, Галерас, я тебе сейчас всё объясню. Оказывается, что на дядькиной радиостанции работают люди почище наших чертей из ада. Сплошь либералы! Я среди них как белая ворона. Пьют и сочиняют, сочиняют и пьют. Не было и дня, чтобы я трезвый с работы ушёл. Видеть больше водку не могу! А материалы злободневные выдавать всё-таки надо. И главное, чтобы поскандальней да погрязнее! Где же я сразу найду такое? Мне посоветовали тоже сочинить. У либеральных журналистов это что-то вроде свободы слова называется. Один, для разгона фантазии, даже порошки какие-то подсовывал. Еле отбился. Я и подумал, что с тебя не убудет, если сочиню про тебя. Среди чиновников только тебя и знаю. Ведь ты же как сыр в масле…
Галерас молча смотрит на Везувия, а затем со всей силы даёт ему по уху. Затевается потасовка. Обоих чертей выкидывают из кафе. Они сидят на тротуаре возле кафе и смотрят друг на друга.
Галерас. Знаешь, что, Везувий, надо нам другие тёплые места искать.
Везувий (утирая разбитый нос). Согласен, Галерас. Может в политику?
Галерас. Надо подумать.
Черти тяжело поднимаются и, прихрамывая, идут прочь от кафе.
(миниатюра)
В кафе Жан-Жак встречаются два молодых чёрта. Они подходят к столику и садятся. Один чёрт чёрный, зовут его Галерас, другой – рыжий с именем Везувий. Оба бодры и веселы, модно пострижены и причёсаны, на них изящные костюмы.
Везувий. Ну вот мы и в Москве, Галерас!
Галерас. С чём тебя, Везувий, и поздравляю!
Черти смотрят друг на друга, затем обнимаются.
Галерас. Жаль только, что город больно дорогой, а денег кот наплакал, как бы работать не пришлось.
Везувий. Это ты верно подметил! А что, у меня тут есть один, он мне дядькой приходится. Он главным редактором на одной либеральной радиостанции работает. Обращусь к нему! Авось, найдёт мне тёплое место.
Галерас. Эх, кабы и мне кто нашёл.
Везувий (задумчиво). А ты знаешь что, Галерас, ступай-ка ты на госслужбу, в чиновники. Мой дядька только и кричит, что там одни взяточники и проходимцы. Он себе на этом карьеру сделал, а тебе, как чёрту, там самое место! Будешь как в сыр масле кататься.
Галерас. А что, и пойду, пожалуй! А через месяц мы тут опять встретимся и отметим наше благосостояние!
Черти вновь обнимаются и расходятся.
Через месяц на том же месте. От былого лоска чертей не осталось и следа. Сгорбились, небритые и нечёсаные, костюмы помяты, глаза дёргаются. Садятся за столик и долго смотрят друг на друга.
Галерас (грубо). По водке?
Везувий (испуганно). Боже избавь! Не могу больше!
Галерас. А я, пожалуй!
Галерас выпивает.
Галерас. Да, удружил мне твой дядя! Как сыр в масле! Вначале скажу, ничего такого, о чём твой дядька языком метёт, на госслужбе – нет! Впрочем, может где и есть, но я такого не видел. Вместо этого мы, чиновники, как грешники в аду муки испытываем. Оклады маленькие, премии раз в квартал, а работаем по двенадцать часов в сутки. Конечно, при такой нагрузке и зарплата не нужна. Когда её тратить, спрашивается? Ответственности «во», знаний нужно «во», а страха получить выговор ещё больше!
Везувий (робко). А взятки?
Галерас. Какие взятки?! С кого брать? С документов? С обращений граждан? Да эти граждане только и ждут, чтобы ты чего не то им ответил, чтобы нажаловаться на тебя. Ночами не спишь, трясёшься: а не ляпнул ты чего лишнего, а туда ли ты деньги бюджетные потратил, чтобы тебя в тюрьму не уволокли! Начальство гонит, сердится, а ты только и печатай, печатай эти чёртовы документы!! Пить вот, видишь, начал! Да, главное чуть не забыл. Какой-то подлец по фамилии Змеевич с вашей радиостанции обо мне материал выпустил с намёком. Написал, что, дескать, вот пришёл новый чиновник, неделю не проработал, а уже квартиру для себя от государства выбил. Из-за этих врак меня чуть месячной надбавки не лишили. Как бы узнать, кто такой этот Змеевич?
Везувий испуганно хлопает глазами.
Галерас. Что ты глазами хлопаешь? Уж не ты ли этот Змеевич?!
Везувий. Понимаешь, Галерас, я тебе сейчас всё объясню. Оказывается, что на дядькиной радиостанции работают люди почище наших чертей из ада. Сплошь либералы! Я среди них как белая ворона. Пьют и сочиняют, сочиняют и пьют. Не было и дня, чтобы я трезвый с работы ушёл. Видеть больше водку не могу! А материалы злободневные выдавать всё-таки надо. И главное, чтобы поскандальней да погрязнее! Где же я сразу найду такое? Мне посоветовали тоже сочинить. У либеральных журналистов это что-то вроде свободы слова называется. Один, для разгона фантазии, даже порошки какие-то подсовывал. Еле отбился. Я и подумал, что с тебя не убудет, если сочиню про тебя. Среди чиновников только тебя и знаю. Ведь ты же как сыр в масле…
Галерас молча смотрит на Везувия, а затем со всей силы даёт ему по уху. Затевается потасовка. Обоих чертей выкидывают из кафе. Они сидят на тротуаре возле кафе и смотрят друг на друга.
Галерас. Знаешь, что, Везувий, надо нам другие тёплые места искать.
Везувий (утирая разбитый нос). Согласен, Галерас. Может в политику?
Галерас. Надо подумать.
Черти тяжело поднимаются и, прихрамывая, идут прочь от кафе.
🔥7👍1😁1
АПЕЛЬСИНЫ
(пьеса в 3х актах)
Акт I.
В крохотный кабинет, где за столом сидит щуплый молодой человек по имени Максим К., входят два чёрта. Один чёрный, по имени Галерас, другой – рыжий, по имени Везувий. За спиной молодого человека висит плакат «Оппозиционные проекты».
Галерас. Здравствуйте, в политическую оппозицию здесь принимают?
Максим К. Да, да! Конечно, конечно! Меня зовут Максим К. Садитесь, пожалуйста!
Черти садятся.
Везувий. Мы черти, дети первого революционера! А вы, мы слышали, хотите устроить государственный переворот. Хотим вступить в вашу организацию, ну и получить с этого, что причитается.
Максим К. (испуганно). Переворот?! Ах, ну да, есть такое… Милости просим! Но сперва, как вы понимаете, я должен задать вам несколько вопросов.
Черти внимательно слушают.
Максим К. Наша организация полуподпольная, за нами следят, спецслужбы пытаются внедрить своих агентов, поэтому нам приходится быть осторожными. Готовы отвечать?
Черти дружно кивают.
Максим К. (смотря в листок с вопросами). Тогда приступим. Ваше отношение к народу?
Черти морщат рожи.
Максим К. Превосходненько… А как вы относитесь к нашей стране, государству, законодательству?
Черти. Нам противно всё, что с этим связано.
Максим К. Превосходненько… Готовы ли при случае взять в руки… в лапы оружие?
Черти. Что за вопрос!
Максим К. Хм... Превосходненько… А ваше отношение к наркофобии? Не осуждаете наркоманию, готовы вести пропаганду в этом направлении?
Черти. Разумеется.
Максим К. Превосходненько... Вы участники ЛГБТ движения?
Черти переглядываются.
Максим К. Ну хотя бы на словах?
Черти. Да, да, конечно, конечно!
Максим К. Превосходненько… Есть у вас недвижимость, счета в банках… А, нет, прошу прощения, это не тот вопросник. Ну что же, поздравляю, мы вас принимаем. Вот вам памятка, скоро митинг, попрошу вас на нём обязательно присутствовать. Будем свергать, хе-хе!
Черти встали, но неловко топчутся.
Максим К. Что-то ещё?
Галерас. Нам бы деньжат на первое время…
Максим К. Как некрасиво, господа! Как некрасиво! Только вступили и уже… Мы тут за идею! Кстати, с вас ещё за оформление документов причитается. Но это на митинге. Не забывайте главное – мы тут за идею!
Черти шёпотом перед дверью.
Везувий. Слышал, про идею заговорил?
Галерас. О, брат Везувий, сдаётся мне, что здесь пахнет большими деньгами…
Везувий. … и властью!
Акт II.
Митинг. Толпа скандирует «Мы здесь власть!», «Уходи-уходи!», «Позор-позор!» Черти стоят в сторонке и тоже скандируют. К ним подбегает запыхавшийся Максим К.
Максим К. Ну что, принесли?
Галерас. Что?
Максим К. Как что, деньги? За оформление?
Везувий. Да-да, конечно.
Везувий достаёт тощий кошелёк.
Максим К. Мне придётся взять всё, одного нашего активиста задержали, надо будет выручать. Вы же с движением?
Галерас (трогая голодный живот). Так точно!
Максим К. берёт деньги и собирается убегать.
Галерас. А когда свергать пойдём?
Максим К. (пугливо озираясь). Свергать? Хоть сейчас! Видите тех полицейских? Киньте в них камни, с этого и начнётся. Вы будете первыми. За идею!
Максим К. убегает, а черти нерешительно берут камни и кидают их куда-то за толпу. Но ничего не происходит.
Галерас. Что-то не начинается.
Везувий. Смотри, смотри! Вон Максим К. уважительно указывает на нас какому-то в штатском.
Галерас. У него, наверно, повсюду революционные ячейки есть, говорит, чтобы нас не трогали.
Везувий. А потом наградили!
Галерас. О, брат Везувий, сдаётся мне, что здесь всё сильнее пахнет большими деньгами…
Везувий. … и властью!
Однако, возле чертей неожиданно материализуются полицейские с дубинками и наручниками, и их с криками уводят.
Акт III.
Черти сидят в камере. Везувий читает вслух газету.
Везувий. «После прошедшего митинга, где были задержаны более ста человек, среди которых оказалось два чёрта…» Это мы, Галерас! «… Максим К. продолжает сбор средств во имя задержанных. Собрано уже более десяти миллионов…» А нам он только апельсины прислал! На кой чёрт нам эти апельсины?
Везувий пинает пакет с апельсинами.
Галерас. О, брат Везувий, не спеши, сдаётся мне, что там пахнет большими деньгами…
Везувий. … и властью!
(пьеса в 3х актах)
Акт I.
В крохотный кабинет, где за столом сидит щуплый молодой человек по имени Максим К., входят два чёрта. Один чёрный, по имени Галерас, другой – рыжий, по имени Везувий. За спиной молодого человека висит плакат «Оппозиционные проекты».
Галерас. Здравствуйте, в политическую оппозицию здесь принимают?
Максим К. Да, да! Конечно, конечно! Меня зовут Максим К. Садитесь, пожалуйста!
Черти садятся.
Везувий. Мы черти, дети первого революционера! А вы, мы слышали, хотите устроить государственный переворот. Хотим вступить в вашу организацию, ну и получить с этого, что причитается.
Максим К. (испуганно). Переворот?! Ах, ну да, есть такое… Милости просим! Но сперва, как вы понимаете, я должен задать вам несколько вопросов.
Черти внимательно слушают.
Максим К. Наша организация полуподпольная, за нами следят, спецслужбы пытаются внедрить своих агентов, поэтому нам приходится быть осторожными. Готовы отвечать?
Черти дружно кивают.
Максим К. (смотря в листок с вопросами). Тогда приступим. Ваше отношение к народу?
Черти морщат рожи.
Максим К. Превосходненько… А как вы относитесь к нашей стране, государству, законодательству?
Черти. Нам противно всё, что с этим связано.
Максим К. Превосходненько… Готовы ли при случае взять в руки… в лапы оружие?
Черти. Что за вопрос!
Максим К. Хм... Превосходненько… А ваше отношение к наркофобии? Не осуждаете наркоманию, готовы вести пропаганду в этом направлении?
Черти. Разумеется.
Максим К. Превосходненько... Вы участники ЛГБТ движения?
Черти переглядываются.
Максим К. Ну хотя бы на словах?
Черти. Да, да, конечно, конечно!
Максим К. Превосходненько… Есть у вас недвижимость, счета в банках… А, нет, прошу прощения, это не тот вопросник. Ну что же, поздравляю, мы вас принимаем. Вот вам памятка, скоро митинг, попрошу вас на нём обязательно присутствовать. Будем свергать, хе-хе!
Черти встали, но неловко топчутся.
Максим К. Что-то ещё?
Галерас. Нам бы деньжат на первое время…
Максим К. Как некрасиво, господа! Как некрасиво! Только вступили и уже… Мы тут за идею! Кстати, с вас ещё за оформление документов причитается. Но это на митинге. Не забывайте главное – мы тут за идею!
Черти шёпотом перед дверью.
Везувий. Слышал, про идею заговорил?
Галерас. О, брат Везувий, сдаётся мне, что здесь пахнет большими деньгами…
Везувий. … и властью!
Акт II.
Митинг. Толпа скандирует «Мы здесь власть!», «Уходи-уходи!», «Позор-позор!» Черти стоят в сторонке и тоже скандируют. К ним подбегает запыхавшийся Максим К.
Максим К. Ну что, принесли?
Галерас. Что?
Максим К. Как что, деньги? За оформление?
Везувий. Да-да, конечно.
Везувий достаёт тощий кошелёк.
Максим К. Мне придётся взять всё, одного нашего активиста задержали, надо будет выручать. Вы же с движением?
Галерас (трогая голодный живот). Так точно!
Максим К. берёт деньги и собирается убегать.
Галерас. А когда свергать пойдём?
Максим К. (пугливо озираясь). Свергать? Хоть сейчас! Видите тех полицейских? Киньте в них камни, с этого и начнётся. Вы будете первыми. За идею!
Максим К. убегает, а черти нерешительно берут камни и кидают их куда-то за толпу. Но ничего не происходит.
Галерас. Что-то не начинается.
Везувий. Смотри, смотри! Вон Максим К. уважительно указывает на нас какому-то в штатском.
Галерас. У него, наверно, повсюду революционные ячейки есть, говорит, чтобы нас не трогали.
Везувий. А потом наградили!
Галерас. О, брат Везувий, сдаётся мне, что здесь всё сильнее пахнет большими деньгами…
Везувий. … и властью!
Однако, возле чертей неожиданно материализуются полицейские с дубинками и наручниками, и их с криками уводят.
Акт III.
Черти сидят в камере. Везувий читает вслух газету.
Везувий. «После прошедшего митинга, где были задержаны более ста человек, среди которых оказалось два чёрта…» Это мы, Галерас! «… Максим К. продолжает сбор средств во имя задержанных. Собрано уже более десяти миллионов…» А нам он только апельсины прислал! На кой чёрт нам эти апельсины?
Везувий пинает пакет с апельсинами.
Галерас. О, брат Везувий, не спеши, сдаётся мне, что там пахнет большими деньгами…
Везувий. … и властью!
🔥3😁1
СТАРИКИ
(сценка)
У входа в зал одного из университетов, в закутке на скамеечке сидят два старика. Мимо них снуют молодые люди, девушки, но никому до дедов нет дела. Один из стариков Грузный, но старается бодриться. Другой Поникший и сгорбленный. Он иногда с испугом озирается по сторонам, словно забыл, где он находится и как здесь оказался.
Грузный. А в целом, неплохую мы жизнь с тобой пожили, верно?
Поникший молчит, уставившись неподвижным взглядом в одну точку.
Грузный. Да… А посмотри, какая молодежь вокруг нас. Бегают, мельтешат. Смешно! Одно слово - щеглы! А ты знаешь, я гольф забросил, да.
Поникший (тонким голосом). Почему?
Грузный. Да как сказать: возраст даёт о себе знать, здоровье не то. Желудок, знаешь ли, что-то в последнее время шалит. Ты, кстати, что для пищеварения принимаешь?
Поникший. Я-то? Я не знаю. Что жена принесёт, то и пью. Сестра у меня этим распоряжается.
Грузный. Так жена или сестра?
Поникший (после долгой паузы). Побей бог, не могу сказать.
Грузный (вздыхает). Ясно.
Поникший (с испугом). Послушай, а где мы? Как мы сюда попали?
Грузный. Не переживай, мы там, где надо!
Поникший. Но как мы здесь оказались?
Грузный. Ну что ты раскудахтался? Как надо, так и оказались! Не шуми! Я рядом, я с тобой, пропасть не дам.
Поникший. Это хорошо.
Грузный. Конечно, хорошо! Но признаюсь, когда тебя по ступенькам на лестницу поднимали, знаешь, как ребёнка: раз-два, раз-два, я чуть не расхохотался. Ха-ха! Ой…
Грузный резко перестаёт сменяться и хватается за сердце.
Грузный (серьёзно). Стоп, тихо-тихо. А то так и в ящик можно раньше времени сыграть.
Поникший. А давно?
Грузный. Что давно?
Поникший. Меня привезли?
Грузный. Часа три уже будет. А что?
Поникший. Сериал бы не пропустить… Смешной. А я спать хочу.
Грузный. Успокойся, успеешь на свой сериал, а потом сразу в кровать. Отстреляемся сейчас и шабаш!
К старикам вдруг подбегает чернокожий Молодой человек с планшетом в руках и в наушниках с микрофоном.
Молодой человек. Это что такое, деды? Что вы тут сидите? Давайте, деды, вставайте! Не задерживайте всех! А ну подъём!
Грузный. Пора? Ну пойдём. Вставай, вставай, Джо! Зовут! Давай я тебя поддержу… Вот так! Тебе что, плохо? Плохо? Сейчас… На-ка таблетку. Сейчас…
Молодой человек. Ну быстрее, деды! Время же! Эх, вы!
Грузный. Да не торопи ты! Видишь, плохо человеку! Ты как, Джо? Нормально? А ты таблетку под язык. Отпустит сейчас. А помнишь, ты меня щенком Путина ещё называл? Эээ…
Поникший вдруг застывает, его глаза на миг проясняются и начинают слезиться.
Поникший. Ты прости, прости меня, Дональд!
Поникший пытается опуститься на колени.
Грузный. Ну, ну! Будет тебе! Забудем старое. Нам не друг у друга прощения просить следует, а у людей.
Молодой человек. Эй, эй, деды! Давайте без самодеятельности! Строго по тексту!
Грузный. Да отстань ты! Привязался… Пойдём, Джо! Сейчас мы покажем этим щеглам, на что мы ещё способны! Нам терять нечего, а молодым будет наука. Столько зла миру сделали, столько по нашей вине горя случилось, а державу передовой оставить так и не смогли. Стыдно. Будем просить прощения за всё, Джо?
Поникший. Кхе..кха... Да.
Грузный. Вот и хорошо! Вот и славно! Тогда пойдём смелее!
Два старика, поддерживая друг друга, выходят в зал на сцену, где стоят две трибуны. По залу разносится голос невидимого Ведущего.
Ведущий. Дамы и господа! Первый день дебатов, в рамках выборной кампании на пост президента США 2024, между действующим президентом США Джо Байденом и кандидатом на пост президента США Дональдом Трампом, объявляется открытым! Прошу поприветствовать участников!
(сценка)
У входа в зал одного из университетов, в закутке на скамеечке сидят два старика. Мимо них снуют молодые люди, девушки, но никому до дедов нет дела. Один из стариков Грузный, но старается бодриться. Другой Поникший и сгорбленный. Он иногда с испугом озирается по сторонам, словно забыл, где он находится и как здесь оказался.
Грузный. А в целом, неплохую мы жизнь с тобой пожили, верно?
Поникший молчит, уставившись неподвижным взглядом в одну точку.
Грузный. Да… А посмотри, какая молодежь вокруг нас. Бегают, мельтешат. Смешно! Одно слово - щеглы! А ты знаешь, я гольф забросил, да.
Поникший (тонким голосом). Почему?
Грузный. Да как сказать: возраст даёт о себе знать, здоровье не то. Желудок, знаешь ли, что-то в последнее время шалит. Ты, кстати, что для пищеварения принимаешь?
Поникший. Я-то? Я не знаю. Что жена принесёт, то и пью. Сестра у меня этим распоряжается.
Грузный. Так жена или сестра?
Поникший (после долгой паузы). Побей бог, не могу сказать.
Грузный (вздыхает). Ясно.
Поникший (с испугом). Послушай, а где мы? Как мы сюда попали?
Грузный. Не переживай, мы там, где надо!
Поникший. Но как мы здесь оказались?
Грузный. Ну что ты раскудахтался? Как надо, так и оказались! Не шуми! Я рядом, я с тобой, пропасть не дам.
Поникший. Это хорошо.
Грузный. Конечно, хорошо! Но признаюсь, когда тебя по ступенькам на лестницу поднимали, знаешь, как ребёнка: раз-два, раз-два, я чуть не расхохотался. Ха-ха! Ой…
Грузный резко перестаёт сменяться и хватается за сердце.
Грузный (серьёзно). Стоп, тихо-тихо. А то так и в ящик можно раньше времени сыграть.
Поникший. А давно?
Грузный. Что давно?
Поникший. Меня привезли?
Грузный. Часа три уже будет. А что?
Поникший. Сериал бы не пропустить… Смешной. А я спать хочу.
Грузный. Успокойся, успеешь на свой сериал, а потом сразу в кровать. Отстреляемся сейчас и шабаш!
К старикам вдруг подбегает чернокожий Молодой человек с планшетом в руках и в наушниках с микрофоном.
Молодой человек. Это что такое, деды? Что вы тут сидите? Давайте, деды, вставайте! Не задерживайте всех! А ну подъём!
Грузный. Пора? Ну пойдём. Вставай, вставай, Джо! Зовут! Давай я тебя поддержу… Вот так! Тебе что, плохо? Плохо? Сейчас… На-ка таблетку. Сейчас…
Молодой человек. Ну быстрее, деды! Время же! Эх, вы!
Грузный. Да не торопи ты! Видишь, плохо человеку! Ты как, Джо? Нормально? А ты таблетку под язык. Отпустит сейчас. А помнишь, ты меня щенком Путина ещё называл? Эээ…
Поникший вдруг застывает, его глаза на миг проясняются и начинают слезиться.
Поникший. Ты прости, прости меня, Дональд!
Поникший пытается опуститься на колени.
Грузный. Ну, ну! Будет тебе! Забудем старое. Нам не друг у друга прощения просить следует, а у людей.
Молодой человек. Эй, эй, деды! Давайте без самодеятельности! Строго по тексту!
Грузный. Да отстань ты! Привязался… Пойдём, Джо! Сейчас мы покажем этим щеглам, на что мы ещё способны! Нам терять нечего, а молодым будет наука. Столько зла миру сделали, столько по нашей вине горя случилось, а державу передовой оставить так и не смогли. Стыдно. Будем просить прощения за всё, Джо?
Поникший. Кхе..кха... Да.
Грузный. Вот и хорошо! Вот и славно! Тогда пойдём смелее!
Два старика, поддерживая друг друга, выходят в зал на сцену, где стоят две трибуны. По залу разносится голос невидимого Ведущего.
Ведущий. Дамы и господа! Первый день дебатов, в рамках выборной кампании на пост президента США 2024, между действующим президентом США Джо Байденом и кандидатом на пост президента США Дональдом Трампом, объявляется открытым! Прошу поприветствовать участников!
👍3🔥2
За большим чёрным столом сидели трое. Один в военной каске и с немецким автоматом, другой весь тощий беззубый. А третий был без глаз, обтянутый серой кожей.
- Я ел и ел, - говорил тот, что в каске. – Мой голод был неутолим. Я был прожорлив словно волк и выкосил я миллионы. Таких потерь, что я нанёс, ещё не видела Земля. Мой автомат знал своё дело. Он не жалел ни молодых, ни старых. Он стрекотал без устали четыре чёрных года, и тот урон, что он нанёс, уже не излечить, не сгладить. Всё, что было сделано трудами поколений, я изничтожил. Или почти что всё. И вклад тут мой неоценим покуда.
- Что не доделал ты, - начал тощий, - то сделал я со страстью. Никто не видел позже сытый год. Страдания, что я принёс людскому роду, великим делом стали для меня. То чувство голода, что даровал я людям, сводило их с ума и ослабляло волю. Они не видели ни света, ни луны, а думали лишь о краюхе хлеба. И силы их исчезли навсегда, и не поднимутся они уж боле. Останутся на той земле навеки, которая их на бесхлебье обрекла.
- Всё это хорошо, - сказал безглазый с серой кожей, - но что такое голод, смерть, разруха, когда вся жизнь становится чернее низких туч? Физическая боль ничто в сравнении с душевной, что порождают горе и беда. И слёзы льются градом, и сердце как в тисках! Иголки колют душу, и мук вчерашних груз становится всё тяжче с каждым часом. Я наполнял весь воздух ядом боли, тоски, унынья и безвольных рук. Всё можно излечить, но мой подарок людям – останется надолго. Он им преградой станет на века!
Так, за подобными разговорами эти трое просидели шестнадцать долгих лет. Пока возле них внезапно и неизвестно откуда не появилась удивительная огненная точка.
- Нехорошо мне, братцы, что-то стало, - сказал тот в каске.
- И жарко здесь теперь! - заявил тощий.
- И душно, – подтвердил безглазый.
Завидев огненную точку, все трое принялись отчаянно её ловить. А точка, как светлячок, каждый раз ускользала от них, смеялась над ними, и, словно назло их усилиям, искристым шлейфом выписывала в воздухе причудливые узоры. А между тем становилось всё жарче и жарче. Яркий и чистый свет, исходящий от точки, плотными лучами пронизывал окружающую тьму и насквозь поражал и чёрный стол, и мрачную троицу. И, вот, наконец, огненная точка стремительно взмыла ввысь и рассыпалась миллионами ярких звёзд, наполняя всё вокруг тёплым янтарным светом.
Трое упали и начали рассыпаться в прах. Сметая их останки, вечно молодая девушка с часами услышала из-под ржавой каски:
- Ответь, кто это был? Кто воспылал так ярко и исчез?
- Ты ошибаешься, он не исчез, он теперь со мною.
- Но как зовут его?
- Его зовут Гагарин.
С юбилеем первого полёта человека в космос!
- Я ел и ел, - говорил тот, что в каске. – Мой голод был неутолим. Я был прожорлив словно волк и выкосил я миллионы. Таких потерь, что я нанёс, ещё не видела Земля. Мой автомат знал своё дело. Он не жалел ни молодых, ни старых. Он стрекотал без устали четыре чёрных года, и тот урон, что он нанёс, уже не излечить, не сгладить. Всё, что было сделано трудами поколений, я изничтожил. Или почти что всё. И вклад тут мой неоценим покуда.
- Что не доделал ты, - начал тощий, - то сделал я со страстью. Никто не видел позже сытый год. Страдания, что я принёс людскому роду, великим делом стали для меня. То чувство голода, что даровал я людям, сводило их с ума и ослабляло волю. Они не видели ни света, ни луны, а думали лишь о краюхе хлеба. И силы их исчезли навсегда, и не поднимутся они уж боле. Останутся на той земле навеки, которая их на бесхлебье обрекла.
- Всё это хорошо, - сказал безглазый с серой кожей, - но что такое голод, смерть, разруха, когда вся жизнь становится чернее низких туч? Физическая боль ничто в сравнении с душевной, что порождают горе и беда. И слёзы льются градом, и сердце как в тисках! Иголки колют душу, и мук вчерашних груз становится всё тяжче с каждым часом. Я наполнял весь воздух ядом боли, тоски, унынья и безвольных рук. Всё можно излечить, но мой подарок людям – останется надолго. Он им преградой станет на века!
Так, за подобными разговорами эти трое просидели шестнадцать долгих лет. Пока возле них внезапно и неизвестно откуда не появилась удивительная огненная точка.
- Нехорошо мне, братцы, что-то стало, - сказал тот в каске.
- И жарко здесь теперь! - заявил тощий.
- И душно, – подтвердил безглазый.
Завидев огненную точку, все трое принялись отчаянно её ловить. А точка, как светлячок, каждый раз ускользала от них, смеялась над ними, и, словно назло их усилиям, искристым шлейфом выписывала в воздухе причудливые узоры. А между тем становилось всё жарче и жарче. Яркий и чистый свет, исходящий от точки, плотными лучами пронизывал окружающую тьму и насквозь поражал и чёрный стол, и мрачную троицу. И, вот, наконец, огненная точка стремительно взмыла ввысь и рассыпалась миллионами ярких звёзд, наполняя всё вокруг тёплым янтарным светом.
Трое упали и начали рассыпаться в прах. Сметая их останки, вечно молодая девушка с часами услышала из-под ржавой каски:
- Ответь, кто это был? Кто воспылал так ярко и исчез?
- Ты ошибаешься, он не исчез, он теперь со мною.
- Но как зовут его?
- Его зовут Гагарин.
С юбилеем первого полёта человека в космос!
👍4
КРОТ
Директор чешской контрразведки отпил пива, крякнул и привычным движением приподнял пышные усы. В этот момент в его кабинет постучали и из-за приоткрытой двери высунулась рыжая голова сотрудника Якуба Выдры.
- Вызывали? – спросил Выдра.
- Да! Проходите, уважаемый Выдра! Садитесь.
Выдра проходит к столу и садится.
- К вам дело, уважаемый Выдра! Есть твёрдое подозрение, что в нашей мощной организации завёлся крот!
- Неужели?! – испуганно хлопает глазами Выдра.
- Да! Но не переживайте так, уважаемый Выдра. То, что мы узнали о его существовании, уже половина дела. Хуже другое – крот этот, по всем данным, русский.
- О, ужас!
- Не переживайте так, уважаемый Выдра. Всё на контроле! В связи с этим, поручаю вам ответственное задание. Во славу нашей великой Чешской Республики…
Выдра невольно вскакивает и вытягивается по струнке.
- Да вы садитесь, уважаемый Выдра. Во славу нашей великой Чешской Республики изловите этого крота и приведите его ко мне!
- Есть! – вскакивает Выдра. - Будет сделано, господин директор! Разрешите приступить?
- Приступайте, уважаемый Выдра. Всю информацию о кроте получите у секретаря. Кто знает, что этот русский шпион может у нас натворить!
Прошло две недели. Директор чешской контрразведки сидит в своём кабинете и смотрит на два пустых бокала из-под пива, стоящих у него на столе, крутит ус и думает, а не заказать ли ему ещё третий бокал пива. В этот момент раздаётся стук в дверь и следом в кабинет врывается рыжеволосый Выдра.
- Я поймал его, господин директор! Я поймал его! Русского шпиона!
- Превосходно, уважаемый Выдра! Вводите его!
- У-у-у! Входи, русский шпион!
В дверь вталкивают молодого человека с взъерошенными волосами и в мятом костюме. Молодой человек хоть и испуган, но смотрит гордо, как матёрый двоечник, которого вызвали к доске, но который готов дать бой, хоть урока и не учил.
- Вот, значит, какой ты, - говорит директор русскому шпиону. – Благодарю вас, уважаемый Выдра! Вы будете представлены к награде.
- Рад стараться! – выкрикивает Выдра.
- А теперь оставьте нас, я хочу со шпионом кое о чём потолковать.
Выдра отдаёт честь и уходит.
- Ну что же, уважаемый русский шпион – вы раскрыты!
- Это провокация! – кричит шпион.
- Будет вам, будет. Ведь ваша настоящая фамилия Петров, так?
- Ложь! – отвечает Петров и чеканит. - Я родился в городе Млада-Болеслав в 1997 году, я выходец из семьи простых…
- Не надо! – перебивает директор. – Оставьте свою легенду. И так голова кругом. Склады взрываются, обстановка ни к чёрту, американцы каждый день приказы шлют. Словом, товарищ Петров – вы уволены!
- За что? – удивляется Петров.
- Как за что? Вы раскрыты! Но это ещё половина беды. В будущем вас ждут кары посерьёзней.
Петров приунывает, а директор открывает папку и достаёт какие-то бумаги.
- Вот смотрите, товарищ Петров. Так-так… Это не то. А, вот: тридцатого октября того года вы ездили на такси из нашего управления в аэропорт?
Петров молчит.
- Товарищ Петров, прошу вас, не затягивать. Просто отвечайте: да или нет. Было?
- Ну было, - угрюмо отвечает Петров.
- А вот в январе этого года вы ездили в Пльзень и останавливались там в гостинице на три дня, было?
- Ну было. Но это туристическая поездка.
- Конечно, а какая же ещё?! А, вот… Да что перечислять, у меня тут два листа ваших похождений! А в феврале этого года вы болели две недели? Отвечайте без промедления!
- Ну болел.
- Хорошо. Так я вас спрашиваю, где чеки от всего этого и кто за вас, товарищ Петров, будет больничный закрывать? Мне из Москвы моё начальство всю плешь проело! Говорит, там ваш сотрудник живёт на широкую ногу, но чеков не предоставляет, больничный не закрывает… А бюджет, сами знаете, не резиновый! А где я его, то есть вас, спрашивается, возьму, когда все вы под прикрытием? До чего дошло, сам своих агентов вылавливать должен! Словом, товарищ Петров, летите в Москву и первым делом в бухгалтерию!
- Хорошо.
- Не хорошо, а так точно!
- Так точно! А билет закажите?
- За свой счёт! А за плохую конспирацию буду ходатайствовать, чтобы вас отправили на Украину. Там, говорят, в правительстве место освободилось!
Директор чешской контрразведки отпил пива, крякнул и привычным движением приподнял пышные усы. В этот момент в его кабинет постучали и из-за приоткрытой двери высунулась рыжая голова сотрудника Якуба Выдры.
- Вызывали? – спросил Выдра.
- Да! Проходите, уважаемый Выдра! Садитесь.
Выдра проходит к столу и садится.
- К вам дело, уважаемый Выдра! Есть твёрдое подозрение, что в нашей мощной организации завёлся крот!
- Неужели?! – испуганно хлопает глазами Выдра.
- Да! Но не переживайте так, уважаемый Выдра. То, что мы узнали о его существовании, уже половина дела. Хуже другое – крот этот, по всем данным, русский.
- О, ужас!
- Не переживайте так, уважаемый Выдра. Всё на контроле! В связи с этим, поручаю вам ответственное задание. Во славу нашей великой Чешской Республики…
Выдра невольно вскакивает и вытягивается по струнке.
- Да вы садитесь, уважаемый Выдра. Во славу нашей великой Чешской Республики изловите этого крота и приведите его ко мне!
- Есть! – вскакивает Выдра. - Будет сделано, господин директор! Разрешите приступить?
- Приступайте, уважаемый Выдра. Всю информацию о кроте получите у секретаря. Кто знает, что этот русский шпион может у нас натворить!
Прошло две недели. Директор чешской контрразведки сидит в своём кабинете и смотрит на два пустых бокала из-под пива, стоящих у него на столе, крутит ус и думает, а не заказать ли ему ещё третий бокал пива. В этот момент раздаётся стук в дверь и следом в кабинет врывается рыжеволосый Выдра.
- Я поймал его, господин директор! Я поймал его! Русского шпиона!
- Превосходно, уважаемый Выдра! Вводите его!
- У-у-у! Входи, русский шпион!
В дверь вталкивают молодого человека с взъерошенными волосами и в мятом костюме. Молодой человек хоть и испуган, но смотрит гордо, как матёрый двоечник, которого вызвали к доске, но который готов дать бой, хоть урока и не учил.
- Вот, значит, какой ты, - говорит директор русскому шпиону. – Благодарю вас, уважаемый Выдра! Вы будете представлены к награде.
- Рад стараться! – выкрикивает Выдра.
- А теперь оставьте нас, я хочу со шпионом кое о чём потолковать.
Выдра отдаёт честь и уходит.
- Ну что же, уважаемый русский шпион – вы раскрыты!
- Это провокация! – кричит шпион.
- Будет вам, будет. Ведь ваша настоящая фамилия Петров, так?
- Ложь! – отвечает Петров и чеканит. - Я родился в городе Млада-Болеслав в 1997 году, я выходец из семьи простых…
- Не надо! – перебивает директор. – Оставьте свою легенду. И так голова кругом. Склады взрываются, обстановка ни к чёрту, американцы каждый день приказы шлют. Словом, товарищ Петров – вы уволены!
- За что? – удивляется Петров.
- Как за что? Вы раскрыты! Но это ещё половина беды. В будущем вас ждут кары посерьёзней.
Петров приунывает, а директор открывает папку и достаёт какие-то бумаги.
- Вот смотрите, товарищ Петров. Так-так… Это не то. А, вот: тридцатого октября того года вы ездили на такси из нашего управления в аэропорт?
Петров молчит.
- Товарищ Петров, прошу вас, не затягивать. Просто отвечайте: да или нет. Было?
- Ну было, - угрюмо отвечает Петров.
- А вот в январе этого года вы ездили в Пльзень и останавливались там в гостинице на три дня, было?
- Ну было. Но это туристическая поездка.
- Конечно, а какая же ещё?! А, вот… Да что перечислять, у меня тут два листа ваших похождений! А в феврале этого года вы болели две недели? Отвечайте без промедления!
- Ну болел.
- Хорошо. Так я вас спрашиваю, где чеки от всего этого и кто за вас, товарищ Петров, будет больничный закрывать? Мне из Москвы моё начальство всю плешь проело! Говорит, там ваш сотрудник живёт на широкую ногу, но чеков не предоставляет, больничный не закрывает… А бюджет, сами знаете, не резиновый! А где я его, то есть вас, спрашивается, возьму, когда все вы под прикрытием? До чего дошло, сам своих агентов вылавливать должен! Словом, товарищ Петров, летите в Москву и первым делом в бухгалтерию!
- Хорошо.
- Не хорошо, а так точно!
- Так точно! А билет закажите?
- За свой счёт! А за плохую конспирацию буду ходатайствовать, чтобы вас отправили на Украину. Там, говорят, в правительстве место освободилось!
👍5
КИПЛИНГ
– Это просто отвратительно! – шакал Табаки захлопнул книгу. – Может быть Киплинг и великий писатель, но в наш век политкорректности и толерантности — это просто возмутительно!
В овальный кабинет Шерхана постучали, а затем, семеня лапками и через шаг припадая к полу, вбежал Табаки. Тигр только что закончил обед и перед ним на столе на золотом подносе громоздилась гора человеческих костей.
- Господин Шерхан, - попискивая начал Табаки, взбираясь на огромную табуретку у стола. – Позвольте вас побеспокоить после обеда, - тут Табаки не сдержался, скосил взгляд на кости и проглотил слюну. – Дело в том, что я на досуге прочитал одну книгу. Вот она. Вы знаете, как о нас с вами там отзываются? Очень постыдно.
Табаки трусливо пододвинул к Шерхану книгу. Шерхан долго смотрел на неё, затем открыл, полистал и захлопнул.
- Я читал её, - ответил он низким голосом. – Концовка хромает, но в целом правдоподобна.
- Что вы, господин Шерхан, - залепетал Табаки. – Это же недопустимо в современном мире. Когда мы всеми силами боремся за толерантность и свободу слова... Когда мы уже постановили, что бандар-логов следует называть альтернативными Маугли, а к имени Каа добавлять «земляной червяк»... Вы не подумайте, я не прошу только за себя. Ведь нас шакалов теперь целая стая. Мы боремся с волками из последних сил и чуть что, срывая голос, кричим: «Акела промахнулся!» Но как мы будем смотреть в глаза своим подданным, когда в таких книжонках будут грязно размазывать наш светлый образ и унижать наше звериное достоинство?
Шерхан тяжело вздохнул.
- Ты мне добротно служишь, хоть и приворовываешь с моей помойки. Но хорошо, я подумаю. А теперь ступай!
- Косточку бы, - мигнул глазами Табаки на поднос.
Через минуту довольный собой Табаки с обглоданной костью в зубах уже катился вниз по лестнице. Выбежав на улицу, он запрыгнул в автомобиль с дипломатическими номерами.
- Домой! – тявкнул Табаки и автомобиль покатил в сторону посольства Чешской Республики.
Через неделю Табаки, раскрыв утреннюю газету, прочитал: «В связи с ложными образами рода шакалов, пропагандируемыми в своих книгах господином Киплингом, а конкретно Табаки и его родственников, Шерхан постановил: отныне шакалы отдельных европейских государств более не будут пресмыкаться перед волками!
Табаки жадно потёр лапы.
«И, - закончил читать Табаки, - есть за ними объедки!»
Табаки сложил газету и задумался.
- Хм… Да. Шерхан, конечно, мудрый тигр, - пробормотал он. – Но, позвольте, что же мы тогда будем есть? Об этом-то ничего не написано!
Желудок Табаки беспокойно заурчал.
– Это просто отвратительно! – шакал Табаки захлопнул книгу. – Может быть Киплинг и великий писатель, но в наш век политкорректности и толерантности — это просто возмутительно!
В овальный кабинет Шерхана постучали, а затем, семеня лапками и через шаг припадая к полу, вбежал Табаки. Тигр только что закончил обед и перед ним на столе на золотом подносе громоздилась гора человеческих костей.
- Господин Шерхан, - попискивая начал Табаки, взбираясь на огромную табуретку у стола. – Позвольте вас побеспокоить после обеда, - тут Табаки не сдержался, скосил взгляд на кости и проглотил слюну. – Дело в том, что я на досуге прочитал одну книгу. Вот она. Вы знаете, как о нас с вами там отзываются? Очень постыдно.
Табаки трусливо пододвинул к Шерхану книгу. Шерхан долго смотрел на неё, затем открыл, полистал и захлопнул.
- Я читал её, - ответил он низким голосом. – Концовка хромает, но в целом правдоподобна.
- Что вы, господин Шерхан, - залепетал Табаки. – Это же недопустимо в современном мире. Когда мы всеми силами боремся за толерантность и свободу слова... Когда мы уже постановили, что бандар-логов следует называть альтернативными Маугли, а к имени Каа добавлять «земляной червяк»... Вы не подумайте, я не прошу только за себя. Ведь нас шакалов теперь целая стая. Мы боремся с волками из последних сил и чуть что, срывая голос, кричим: «Акела промахнулся!» Но как мы будем смотреть в глаза своим подданным, когда в таких книжонках будут грязно размазывать наш светлый образ и унижать наше звериное достоинство?
Шерхан тяжело вздохнул.
- Ты мне добротно служишь, хоть и приворовываешь с моей помойки. Но хорошо, я подумаю. А теперь ступай!
- Косточку бы, - мигнул глазами Табаки на поднос.
Через минуту довольный собой Табаки с обглоданной костью в зубах уже катился вниз по лестнице. Выбежав на улицу, он запрыгнул в автомобиль с дипломатическими номерами.
- Домой! – тявкнул Табаки и автомобиль покатил в сторону посольства Чешской Республики.
Через неделю Табаки, раскрыв утреннюю газету, прочитал: «В связи с ложными образами рода шакалов, пропагандируемыми в своих книгах господином Киплингом, а конкретно Табаки и его родственников, Шерхан постановил: отныне шакалы отдельных европейских государств более не будут пресмыкаться перед волками!
Табаки жадно потёр лапы.
«И, - закончил читать Табаки, - есть за ними объедки!»
Табаки сложил газету и задумался.
- Хм… Да. Шерхан, конечно, мудрый тигр, - пробормотал он. – Но, позвольте, что же мы тогда будем есть? Об этом-то ничего не написано!
Желудок Табаки беспокойно заурчал.
👍5🔥1
ПРОБЫ
В зал, где идут кинопробы, входит Иннокентий Михайлович Сикорский, старик 86 лет. За столом в комиссии сидят трое: по центру Широкоплечий мужчина с тупым лицом, справа – Вертлявый, в дорогом костюме, а слева Молчаливый в очках.
Вертлявый. Так, следующий у нас Сикорский Иннокентий Михайлович. Проходите, Сикорский! Не поздновато начинаете?
Комиссия смеётся.
Сикорский. Да как вам сказать. Вообще я профессиональный актёр.
Широкоплечий. Что-то я тебя нигде не видел.
Сикорский. Так я лет тридцать нигде не снимался.
Широкоплечий. А теперь что, деньги кончились?
Комиссия смеётся.
Сикорский. Почему деньги? Говорят, сейчас у нас культура на подъёме, много снимают. Вот дочка и…
Вертлявый. Не надо про дочку. Где вы играли до этого?
Сикорский (удивлённо). Как же? Неужели не видели? Преступление и наказание, Гамлет. У Швейцера по Пушкину...
Вертлявый. Пушкину? Может быть по Пушкиной? Депутат что-ль?
Сикорский. Позвольте... Александр Сергеевич.
Широкоплечий. Какой ты тупой, этому старику уже лет сто, а Пушкиной меньше. Думать надо.
Вертлявый. Да, точно. Ладно, Сикорский, чем вы нас удивите?
Сикорский. Извольте.
Сикорский какое-то время входит в образ.
Сикорский (читает с выражением). Не ссылайся на то, что нужно. Нищие, и те в нужде имеют что-нибудь в избытке. Сведи к необходимостям всю жизнь, и человек сравняется с животным. Ты женщина. Зачем же ты в шелках? Ведь цель одежды — только чтоб не зябнуть, а эта ткань не греет, так тонка…
Широкоплечий (хохоча). Подожди, подожди, а почему ты так смешно говоришь? На каком это языке?
Сикорский (поражённо). Позвольте… Это же Шекспир!
Широкоплечий. А, Шекспир. А почему на русский не перевели? Мы же для народа снимаем!
Вертлявый (задумавшись). Да уж. Сожалею, но вы нам не подходите.
Сикорский. Разрешите узнать почему? Если желаете, я могу что-нибудь из вашего сценария прочесть. С листа. Кто из вас режиссёр?
Комиссия смеётся.
Вертлявый. Режиссёр? Зачем он тут? Он здесь не нужен. Вот я – продюсер, вот он – маркетолог (указывает на мужчину в очках), а этот бугай он… Он главный по культуре. А режиссёра мы потом найдём, не в нём дело. Да и сценария пока нет. Нужно сначала провести маркетинговое исследование, целевую аудиторию определить, на что сейчас спрос, если вы понимаете, о чём я.
Уходящего по коридору Сикорского догоняет Молчаливый в очках.
Молчаливый. Мужик постой, мужик!
Сикорский останавливается.
Сикорский. Да, чем могу…
Молчаливый. Мужик, твоя беда в том, что ты просто не умеешь себя правильно подать. Я как-то прочёл рассказ Пушкина, когда выкидывал хлам из дедовой квартиры перед продажей. И знаешь, неплохо. Неплохо. Если ты в этом шаришь – моё уважение. Я тебе просто кое-что объясню и у тебя всё получится…
Через полгода Сикорский вновь стоит в том же зале на пробах, но уже модно одетый и постриженный.
Вертлявый. Опять вы?
Широкоплечий. А я тя помню! Ты Шеспира говорил.
Сикорский. Да, шеспира… Было дело.
Вертлявый. Ну что же, чем вы нас удивите на этот раз? Опять потратите наше время?
Сикорский. Ну что вы, на этот раз постараюсь коротко. Я пришёл вам сообщить, что со времени последней нашей встречи я: записал два рэп-альбома, мой клип на ютубе набрал почти миллион лайков, я веду инстаграм, рекламирую кроссовки, был на двух митингах и трижды женат, привлекался по уголовному делу за пьяную драку. Голым участвовал в перфомансе, а жёлтая пресса пишет, что я гей. Снимаюсь одновременно в трёх сериалах, поэтому времени на вживание в роль у меня нет, буду играть с листа. И ещё вам привет от Степана Аркадиевича и других влиятельных медиаперсон. У меня всё.
Вертлявый (после паузы). Вот это другое дело! Вот это я понимаю! Сразу видно талант! Можете ведь, когда захотите! Ну теперь-то вы нам подходите!
Сикорский. Подхожу? Правда? Ох, спасибо, братцы, ох порадовали старика! В ноги упал бы, да боюсь не встану!
Сикорский вдруг резко разворачивается, выходит и хлопает дверью так, что сыплется штукатурка.
Широкоплечий. Звезда! Будущая звезда, сразу видно! Я даже фильм под него придумал: «Дедушка лёгкого поведения». Большую кассу соберём и отлично отчитаемся. Ведь для народа снимаем!
В зал, где идут кинопробы, входит Иннокентий Михайлович Сикорский, старик 86 лет. За столом в комиссии сидят трое: по центру Широкоплечий мужчина с тупым лицом, справа – Вертлявый, в дорогом костюме, а слева Молчаливый в очках.
Вертлявый. Так, следующий у нас Сикорский Иннокентий Михайлович. Проходите, Сикорский! Не поздновато начинаете?
Комиссия смеётся.
Сикорский. Да как вам сказать. Вообще я профессиональный актёр.
Широкоплечий. Что-то я тебя нигде не видел.
Сикорский. Так я лет тридцать нигде не снимался.
Широкоплечий. А теперь что, деньги кончились?
Комиссия смеётся.
Сикорский. Почему деньги? Говорят, сейчас у нас культура на подъёме, много снимают. Вот дочка и…
Вертлявый. Не надо про дочку. Где вы играли до этого?
Сикорский (удивлённо). Как же? Неужели не видели? Преступление и наказание, Гамлет. У Швейцера по Пушкину...
Вертлявый. Пушкину? Может быть по Пушкиной? Депутат что-ль?
Сикорский. Позвольте... Александр Сергеевич.
Широкоплечий. Какой ты тупой, этому старику уже лет сто, а Пушкиной меньше. Думать надо.
Вертлявый. Да, точно. Ладно, Сикорский, чем вы нас удивите?
Сикорский. Извольте.
Сикорский какое-то время входит в образ.
Сикорский (читает с выражением). Не ссылайся на то, что нужно. Нищие, и те в нужде имеют что-нибудь в избытке. Сведи к необходимостям всю жизнь, и человек сравняется с животным. Ты женщина. Зачем же ты в шелках? Ведь цель одежды — только чтоб не зябнуть, а эта ткань не греет, так тонка…
Широкоплечий (хохоча). Подожди, подожди, а почему ты так смешно говоришь? На каком это языке?
Сикорский (поражённо). Позвольте… Это же Шекспир!
Широкоплечий. А, Шекспир. А почему на русский не перевели? Мы же для народа снимаем!
Вертлявый (задумавшись). Да уж. Сожалею, но вы нам не подходите.
Сикорский. Разрешите узнать почему? Если желаете, я могу что-нибудь из вашего сценария прочесть. С листа. Кто из вас режиссёр?
Комиссия смеётся.
Вертлявый. Режиссёр? Зачем он тут? Он здесь не нужен. Вот я – продюсер, вот он – маркетолог (указывает на мужчину в очках), а этот бугай он… Он главный по культуре. А режиссёра мы потом найдём, не в нём дело. Да и сценария пока нет. Нужно сначала провести маркетинговое исследование, целевую аудиторию определить, на что сейчас спрос, если вы понимаете, о чём я.
Уходящего по коридору Сикорского догоняет Молчаливый в очках.
Молчаливый. Мужик постой, мужик!
Сикорский останавливается.
Сикорский. Да, чем могу…
Молчаливый. Мужик, твоя беда в том, что ты просто не умеешь себя правильно подать. Я как-то прочёл рассказ Пушкина, когда выкидывал хлам из дедовой квартиры перед продажей. И знаешь, неплохо. Неплохо. Если ты в этом шаришь – моё уважение. Я тебе просто кое-что объясню и у тебя всё получится…
Через полгода Сикорский вновь стоит в том же зале на пробах, но уже модно одетый и постриженный.
Вертлявый. Опять вы?
Широкоплечий. А я тя помню! Ты Шеспира говорил.
Сикорский. Да, шеспира… Было дело.
Вертлявый. Ну что же, чем вы нас удивите на этот раз? Опять потратите наше время?
Сикорский. Ну что вы, на этот раз постараюсь коротко. Я пришёл вам сообщить, что со времени последней нашей встречи я: записал два рэп-альбома, мой клип на ютубе набрал почти миллион лайков, я веду инстаграм, рекламирую кроссовки, был на двух митингах и трижды женат, привлекался по уголовному делу за пьяную драку. Голым участвовал в перфомансе, а жёлтая пресса пишет, что я гей. Снимаюсь одновременно в трёх сериалах, поэтому времени на вживание в роль у меня нет, буду играть с листа. И ещё вам привет от Степана Аркадиевича и других влиятельных медиаперсон. У меня всё.
Вертлявый (после паузы). Вот это другое дело! Вот это я понимаю! Сразу видно талант! Можете ведь, когда захотите! Ну теперь-то вы нам подходите!
Сикорский. Подхожу? Правда? Ох, спасибо, братцы, ох порадовали старика! В ноги упал бы, да боюсь не встану!
Сикорский вдруг резко разворачивается, выходит и хлопает дверью так, что сыплется штукатурка.
Широкоплечий. Звезда! Будущая звезда, сразу видно! Я даже фильм под него придумал: «Дедушка лёгкого поведения». Большую кассу соберём и отлично отчитаемся. Ведь для народа снимаем!
ЭТО ДРУГОЕ, ПОНИМАТЬ НАДО!
Утро 60-летнего либерала Вольдемара Иннокентьевича Инфузориева не задалось с самого начала. Пока он ел остывший омлет и готовился потрясать кулаками в сторону Думы, принявшей, по его мнению, очередной репрессивный закон, к нему за стол подсела жена и нежно сказала:
– Дорогой, я тебе изменила.
Измена жены для Инфузориева не стала новостью. Он давно подозревал молодую благоверную в интрижке на стороне, а потому спокойно ответил:
– Дорогая, я догадывался. Наш брак давно трещит по швам. Поэтому я тебя отпускаю. Можешь идти собирать вещи.
– Но это нечестно, дорогой! – возмутилась жена. – За что ты меня выгоняешь? Это крайне нелиберально с твоей стороны. Посмотри на себя: ты ходишь в свой государственный университет, получаешь там зарплату, но государство не любишь. При этом государство за твои противные ему взгляды тебя не гонит. И это в то время, когда ты сам постыдно скатываешься в пропасть тоталитаризма и властолюбия.
– Дорогая, это другое, тут понимать… – начал было Инфузориев, но вдруг осёкся. Он вспомнил, как коллеги часто и зло острили над этой его любимой фразой, высмеивая очевидные двойные стандарты.
Ничего больше не сказал Инфузориев, а лишь молча собрался и ушёл в свой университет.
Вечером, когда Инфузориев вернулся домой, его ждала новая напасть. В своей квартире, кроме неверной жены, он обнаружил странного субъекта в майке и с отвратительным пористым носом, похожим на корявую картофелину. Субъект сидел на его месте за столом и звучно уплетал вчерашний инфузориевский суп.
– Ты – Инфузориев, – заговорил субъект, увидев Инфузориева, – совершенно никчёмное существо! Не ведёшь хозяйство, получаешь мало. Кроме того, тебе надо прочистить сифон под раковиной! Ничтожество ты, Инфузориев!
– Кто это, дорогая? – возмутился Инфузориев, указывая на субъекта с капустным листом во рту.
– Это мой любовник, – гордо ответила жена.
– Дорогая, это невозможно! Он должен немедленно уйти. Я не собираюсь выслушивать нравоучения и оскорбления от хамов и прощелыг в своём собственном доме!
– Но это нечестно, дорогой! – возмутилась жена. – За что ты его выгоняешь? За иные взгляды? Это крайне нелиберально с твоей стороны. Посмотри на себя: ты протащил в свой университет друга детства, теперь вы вместе работаете в государственном учреждении, получаете от государства деньги, но государство не любите! Вы его критикуете, ругаете, поучаете как надо управлять, но государство тебя не гонит. Неужели ты хочешь быть тоталитарнее и властолюбивей, чем ненавистное тебе государство?
– Дорогая, это другое…– вновь начал было Инфузориев, но опять осёкся.
И стали они жить втроём: Инфузориев, его неверная жена и её нахальный любовник. Каждый вечер Инфузориев видел, как этот отвратительный субъект с носом-картошкой, поедал его продукты, а затем, развалясь на диване, критиковал и оскорблял Вольдемара Иннокентьевича. Инфузориев от издевательств страдал невыносимо. В кошмарах ему снилось, как он хватает любовника жены за его отвратительный уродливый нос и трясёт что есть силы, однако наяву сделать этого не мог. Ведь он не хотел быть тоталитарнее государства, которое он с каждым днём ненавидел всё больше и больше.
Так продолжалось недели две, пока в один прекрасный вечер Инфузориев не ворвался в свою квартиру счастливый. Первым делом он подбежал к ненавистному любовнику жены и схватил его за уродливый нос.
– Вольдемар! Что ты творишь?! – вскричала жена.
– Молчать!
– Что вы себе позволяете?! – отбиваясь, стонал отвратительный субъект.
– У-у, чучело! Я тебе ещё покажу!
– Вольдемар, это крайне нелиберально! – не унималась жена.
– У-у, змея! А ну пошли все вон из моей квартиры!
– Вольдемар, ты что же, хочешь быть тоталитарнее государства?!
– Тоталитарней?! – возопил Инфузориев. – А вот, погляди на это!
– Что это?
– Приказ! Меня, наконец, уволили! Не за пьянство, не за прогулы, а за иные взгляды, потому что я на оппозиционном митинге витрину разбил! Проваливайте отсюда, негодяи!
Впервые за долгое время Инфузориев спал спокойно, а проснувшись, он с чистой совестью вновь покритиковал государство и поехал оформляться на Биржу труда.
Утро 60-летнего либерала Вольдемара Иннокентьевича Инфузориева не задалось с самого начала. Пока он ел остывший омлет и готовился потрясать кулаками в сторону Думы, принявшей, по его мнению, очередной репрессивный закон, к нему за стол подсела жена и нежно сказала:
– Дорогой, я тебе изменила.
Измена жены для Инфузориева не стала новостью. Он давно подозревал молодую благоверную в интрижке на стороне, а потому спокойно ответил:
– Дорогая, я догадывался. Наш брак давно трещит по швам. Поэтому я тебя отпускаю. Можешь идти собирать вещи.
– Но это нечестно, дорогой! – возмутилась жена. – За что ты меня выгоняешь? Это крайне нелиберально с твоей стороны. Посмотри на себя: ты ходишь в свой государственный университет, получаешь там зарплату, но государство не любишь. При этом государство за твои противные ему взгляды тебя не гонит. И это в то время, когда ты сам постыдно скатываешься в пропасть тоталитаризма и властолюбия.
– Дорогая, это другое, тут понимать… – начал было Инфузориев, но вдруг осёкся. Он вспомнил, как коллеги часто и зло острили над этой его любимой фразой, высмеивая очевидные двойные стандарты.
Ничего больше не сказал Инфузориев, а лишь молча собрался и ушёл в свой университет.
Вечером, когда Инфузориев вернулся домой, его ждала новая напасть. В своей квартире, кроме неверной жены, он обнаружил странного субъекта в майке и с отвратительным пористым носом, похожим на корявую картофелину. Субъект сидел на его месте за столом и звучно уплетал вчерашний инфузориевский суп.
– Ты – Инфузориев, – заговорил субъект, увидев Инфузориева, – совершенно никчёмное существо! Не ведёшь хозяйство, получаешь мало. Кроме того, тебе надо прочистить сифон под раковиной! Ничтожество ты, Инфузориев!
– Кто это, дорогая? – возмутился Инфузориев, указывая на субъекта с капустным листом во рту.
– Это мой любовник, – гордо ответила жена.
– Дорогая, это невозможно! Он должен немедленно уйти. Я не собираюсь выслушивать нравоучения и оскорбления от хамов и прощелыг в своём собственном доме!
– Но это нечестно, дорогой! – возмутилась жена. – За что ты его выгоняешь? За иные взгляды? Это крайне нелиберально с твоей стороны. Посмотри на себя: ты протащил в свой университет друга детства, теперь вы вместе работаете в государственном учреждении, получаете от государства деньги, но государство не любите! Вы его критикуете, ругаете, поучаете как надо управлять, но государство тебя не гонит. Неужели ты хочешь быть тоталитарнее и властолюбивей, чем ненавистное тебе государство?
– Дорогая, это другое…– вновь начал было Инфузориев, но опять осёкся.
И стали они жить втроём: Инфузориев, его неверная жена и её нахальный любовник. Каждый вечер Инфузориев видел, как этот отвратительный субъект с носом-картошкой, поедал его продукты, а затем, развалясь на диване, критиковал и оскорблял Вольдемара Иннокентьевича. Инфузориев от издевательств страдал невыносимо. В кошмарах ему снилось, как он хватает любовника жены за его отвратительный уродливый нос и трясёт что есть силы, однако наяву сделать этого не мог. Ведь он не хотел быть тоталитарнее государства, которое он с каждым днём ненавидел всё больше и больше.
Так продолжалось недели две, пока в один прекрасный вечер Инфузориев не ворвался в свою квартиру счастливый. Первым делом он подбежал к ненавистному любовнику жены и схватил его за уродливый нос.
– Вольдемар! Что ты творишь?! – вскричала жена.
– Молчать!
– Что вы себе позволяете?! – отбиваясь, стонал отвратительный субъект.
– У-у, чучело! Я тебе ещё покажу!
– Вольдемар, это крайне нелиберально! – не унималась жена.
– У-у, змея! А ну пошли все вон из моей квартиры!
– Вольдемар, ты что же, хочешь быть тоталитарнее государства?!
– Тоталитарней?! – возопил Инфузориев. – А вот, погляди на это!
– Что это?
– Приказ! Меня, наконец, уволили! Не за пьянство, не за прогулы, а за иные взгляды, потому что я на оппозиционном митинге витрину разбил! Проваливайте отсюда, негодяи!
Впервые за долгое время Инфузориев спал спокойно, а проснувшись, он с чистой совестью вновь покритиковал государство и поехал оформляться на Биржу труда.
👍8
ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПРОГРАММА
– Ребята, у меня печальная новость! Как вы, наверно, уже слышали, либерально-оппозиционное движение в России потерпело крах, поэтому наш штаб придётся закрыть!
В полуподвальном помещении жилого дома повисла гнетущая тишина. Три юных политических активиста, то есть, полный состав аппарата либерально-оппозиционного движения небольшого провинциального городка, искренне приуныли. Глава штаба, белобрысый паренёк по имени Павлик, стоял во главе стола и печально покачивал головой.
– Но пожертвования собирать ещё можно? – с надеждой спросила Светка, такая же белобрысая, как и Павлик, только с крайне оттопыренными ушами.
– К сожалению, нет, Света! В Москве посчитали, что это может подпадать под неприятную статью, а дураков, как известно, нет.
– Ну отлично! – возмутилась Светка. – Значит, к лету нового смартфона мне не видать!
– Боюсь, что так, – подтвердил Павлик. – Поэтому, в связи с таким, не побоюсь этого слова, гибельным положением дел, нам скорее всего, предстоит устраиваться на обычную работу! По крайней мере мне так сказала моя мама…
– Это ни в какие ворота не лезет! – вдруг ударил кулаком по столу заместитель главы закрывающегося штаба, ровесник Павлика и Светки, тёмнобровый и хмурый Артём. От удара на столе закачалась ваза с искусственным цветком и подпрыгнули три стареньких ноутбука.
– Спокойнее, Артём! Ты так всё расшибёшь! – укорила Светка, любовно поправляя штабной ноутбук.
– Я не хочу с этим мириться! – не унимался Артём.
– А что ты предлагаешь? – осведомился Павлик.
– Надо разработать программу по выходу из этого экономического кризиса, чтобы не быть рабом, как все!
– Это умно, – подтвердила Светка. – Но как мы её разработаем?
– А вот как, – заговорщически подмигнул Артём. – Полгода назад я читал одну книгу, так там описывается точь-в-точь наша ситуация. Осталось положения применить в жизни и вот мы уже экономически независимые личности.
– Давай! – обрадовался Павлик. – А что за книга?
Артём скривил лицо.
– Не помню.
– Ну ты даёшь! – возмутилась Светка. – Автора хоть помнишь?
– Что-то такое…
– Адам Смит? – предположил Павлик.
– Да нет!
– Конечно, нет! – подтвердила Светка. – Он такую толстую книгу ни в жизнь не прочтёт.
– Атлант расправил плечи? – допустил Павлик.
– А там про что? – спросил Артём.
– Не знаю, но о ней все говорят.
– Тогда не то.
– Русский хоть автор? – спросила Светка.
– Не совсем понятно… Там вроде два их было.
– А, знаю! – воскликнул Павлик. – Капитал Карла Маркса!
– Дурак! – крикнула Светка. – Карл Маркс – это один автор!
– Автор может один, а как же Карл Маркс и Фридрих Энгельс?! – гордо возразил Павлик.
– Да не то это, ребята! Не то!
Прошло два часа в мучительных попытках вспомнить заветную книгу, в которой находилась спасительная экономическая программа для сотрудников закрывающегося штаба. За это время были озвучены названия как минимум с десяток книг, среди которых дважды упоминалась «1984» и Гарри Поттер, но ничего из перечисленного никак не подходило. Павлик и Светка устало завалились в модные кресла-мешки у стены, пока Артём продолжал за столом думать.
– Ты на лето куда поедешь? – спросил Павлик девушку.
– Не знаю, в деревню, наверно, – отвечала Светка. – Не хочешь со мной? Бабушка говорит там работы много. Будешь пасти коров, ухаживать за скотом. Хе-хе!
– Ну вот ещё!
– Вспо-о-о-омнил! – вдруг закричал Артём.
Юные политические активисты с радостными криками тут же повскакивали со своих мест и окружили своего спасителя. В это время Артём уже набирал на ноутбуке название книги.
– Вот, слушайте, – провозгласил Артём. – Всё точно как у нас. Читаю: «Что ж мы будем делать? Как что? - вскричал Остап. - А контора по заготовке рогов и копыт? А инвентарь? За один чернильный прибор "Лицом к деревне" любое учреждение с радостью отдаст сто рублей! А пишущая машинка! А дыропробиватель, оленьи рога, столы, барьер, самовар! Все это можно продать!»
– Гениально! – вскрикнул Павлик. – Что хоть за книга?
– «Золотой телёнок» Ильфа и Петрова, – гордо сообщил Артём.
– И название какое толковое, – подтвердила Светка. – Ну вот, теперь-то мы и заживём!
– Ребята, у меня печальная новость! Как вы, наверно, уже слышали, либерально-оппозиционное движение в России потерпело крах, поэтому наш штаб придётся закрыть!
В полуподвальном помещении жилого дома повисла гнетущая тишина. Три юных политических активиста, то есть, полный состав аппарата либерально-оппозиционного движения небольшого провинциального городка, искренне приуныли. Глава штаба, белобрысый паренёк по имени Павлик, стоял во главе стола и печально покачивал головой.
– Но пожертвования собирать ещё можно? – с надеждой спросила Светка, такая же белобрысая, как и Павлик, только с крайне оттопыренными ушами.
– К сожалению, нет, Света! В Москве посчитали, что это может подпадать под неприятную статью, а дураков, как известно, нет.
– Ну отлично! – возмутилась Светка. – Значит, к лету нового смартфона мне не видать!
– Боюсь, что так, – подтвердил Павлик. – Поэтому, в связи с таким, не побоюсь этого слова, гибельным положением дел, нам скорее всего, предстоит устраиваться на обычную работу! По крайней мере мне так сказала моя мама…
– Это ни в какие ворота не лезет! – вдруг ударил кулаком по столу заместитель главы закрывающегося штаба, ровесник Павлика и Светки, тёмнобровый и хмурый Артём. От удара на столе закачалась ваза с искусственным цветком и подпрыгнули три стареньких ноутбука.
– Спокойнее, Артём! Ты так всё расшибёшь! – укорила Светка, любовно поправляя штабной ноутбук.
– Я не хочу с этим мириться! – не унимался Артём.
– А что ты предлагаешь? – осведомился Павлик.
– Надо разработать программу по выходу из этого экономического кризиса, чтобы не быть рабом, как все!
– Это умно, – подтвердила Светка. – Но как мы её разработаем?
– А вот как, – заговорщически подмигнул Артём. – Полгода назад я читал одну книгу, так там описывается точь-в-точь наша ситуация. Осталось положения применить в жизни и вот мы уже экономически независимые личности.
– Давай! – обрадовался Павлик. – А что за книга?
Артём скривил лицо.
– Не помню.
– Ну ты даёшь! – возмутилась Светка. – Автора хоть помнишь?
– Что-то такое…
– Адам Смит? – предположил Павлик.
– Да нет!
– Конечно, нет! – подтвердила Светка. – Он такую толстую книгу ни в жизнь не прочтёт.
– Атлант расправил плечи? – допустил Павлик.
– А там про что? – спросил Артём.
– Не знаю, но о ней все говорят.
– Тогда не то.
– Русский хоть автор? – спросила Светка.
– Не совсем понятно… Там вроде два их было.
– А, знаю! – воскликнул Павлик. – Капитал Карла Маркса!
– Дурак! – крикнула Светка. – Карл Маркс – это один автор!
– Автор может один, а как же Карл Маркс и Фридрих Энгельс?! – гордо возразил Павлик.
– Да не то это, ребята! Не то!
Прошло два часа в мучительных попытках вспомнить заветную книгу, в которой находилась спасительная экономическая программа для сотрудников закрывающегося штаба. За это время были озвучены названия как минимум с десяток книг, среди которых дважды упоминалась «1984» и Гарри Поттер, но ничего из перечисленного никак не подходило. Павлик и Светка устало завалились в модные кресла-мешки у стены, пока Артём продолжал за столом думать.
– Ты на лето куда поедешь? – спросил Павлик девушку.
– Не знаю, в деревню, наверно, – отвечала Светка. – Не хочешь со мной? Бабушка говорит там работы много. Будешь пасти коров, ухаживать за скотом. Хе-хе!
– Ну вот ещё!
– Вспо-о-о-омнил! – вдруг закричал Артём.
Юные политические активисты с радостными криками тут же повскакивали со своих мест и окружили своего спасителя. В это время Артём уже набирал на ноутбуке название книги.
– Вот, слушайте, – провозгласил Артём. – Всё точно как у нас. Читаю: «Что ж мы будем делать? Как что? - вскричал Остап. - А контора по заготовке рогов и копыт? А инвентарь? За один чернильный прибор "Лицом к деревне" любое учреждение с радостью отдаст сто рублей! А пишущая машинка! А дыропробиватель, оленьи рога, столы, барьер, самовар! Все это можно продать!»
– Гениально! – вскрикнул Павлик. – Что хоть за книга?
– «Золотой телёнок» Ильфа и Петрова, – гордо сообщил Артём.
– И название какое толковое, – подтвердила Светка. – Ну вот, теперь-то мы и заживём!
👍11
ПИСЬМО ИЗ ОККУПАЦИИ
Люди, гремя креслами, начали, наконец, рассаживаться в небольшом школьном зале. А рассевшись, стали ждать, когда на маленькую сцену поднимется хрупкая тётушка Людмила. Когда это произошло, зал затих и приготовился слушать.
– Люди! – обратилась со сцены Людмила. – Сегодня утром я получила очередное письмо от Лёни. Как вы знаете, город, где он живёт, находится под оккупацией. Информации оттуда немного, а какая просачивается – не вызывает доверия! Поэтому я зачитаю вам его письмо, чтобы вы знали, как на самом деле там обстоят дела.
Зал зашевелился в предвкушении правдивых новостей.
– Здравствуй, дорогая Людочка, пишет мне Леонид, – начала читать вслух Людмила, заглядывая в серый и мятый листок. – Вначале хочу успокоить тебя: со здоровьем у меня всё в порядке, бог миловал. Слежу за ним, пью пустырник. Но вместе с тем, тут же жалуюсь. На днях передо мной встала тяжёлая дилемма. С одной стороны, очень хочется дожить до того светлого дня, когда проклятый оккупант будет изгнан, – а ведь мне уже шестьдесят пять. С другой стороны, проклятый оккупант, в целях гнусной пропаганды, старается сократить количество смертей на захваченной территории. Я понимаю, что ему нужны рабочие руки и положительный образ в мире, однако, меня не покидает мысль, чтобы навредить ему хотя бы в этом. Я простой борец, Люда! Скромный и слабый, но смогу ли я расстроить планы людоедского режима хотя бы тем, что перестану лечиться и умру? Вопрос для меня остаётся открытым.
– К чему лишнее геройство? – раздаётся из зала. – Он нам нужен живым и здоровым.
Зал с репликой молчаливо соглашается.
– Вместе с тем, – продолжала читать Людмила, – сообщаю, что борьба против оккупанта не прекращается ни на секунду. Мы перекрываем дороги, не пропуская их врачей и пожарных, распространяем дезинформацию, ведём разъяснительную работу и подбиваем на бунт прислужников агрессора, проводим мелкие диверсионные операции. На днях я засорил канализацию, спустив в унитаз простыню. Не густо, скажешь ты? А что я могу, старый и скромный борец за свободу? Тем более, оккупант, на любое наше действие, отвечает мгновенными карательными операциями. Пойманным на диверсии сразу дают десятку, а то и всю тридцатку. Других, кто помоложе и посильнее, отправляет на принудительные работы!
– Кошмар! – слышится в зале.
– Однажды, во время локального бунта, я был всё-таки пойман. В полиции, дабы остаться на свободе и не понести незаслуженную кару, мне пришлось отказаться от своих соратников, назвав их имена и личные данные. Надеюсь, они не обиделись. Ведь все мы работаем на общее дело, чтобы изгнать оккупанта, а надёжные кадры нам сейчас очень нужны.
В зале слышатся аплодисменты.
– Тем более, что ситуация в последнее время ухудшается, – дрожащим голосом продолжала читать Людмила. – Оккупант, решив, что подавлять недовольство народа силами одной полиции уже невозможно, ввёл в город регулярные войска. Люда, я не вру! Сообщи всем, я лично слышал и видел их из окна. Пока я пишу тебе эти строки, по улицам моего города лязгает гусеницами их техника. Она лязгает, а я плачу! Люда, плачу от бессилия, потому что они праздную свою победу! Свою победу над нами, Люда! Свободными людьми! Заклинаю, заведи связи, дай денег, подними волну, но поторопи наших освободителей! Россия будет свободной! Сибирь будет свободой! Крым – это Украина! За нашу и вашу свободу! Вечно твой, не сдающийся проклятому оккупанту, Леонид. Член всевозможных либеральных партий и движений. Москва. Седьмое мая две тысячи двадцать первый год.
В зале американской школы повисла гнетущая тишина, а затем собравшиеся начали скандировать: Россия будет свободной! Россия будет свободной!
По Нью-Йорку русские эмигранты с американскими флажками в руках расходились угрюмые и всё понимающие.
Люди, гремя креслами, начали, наконец, рассаживаться в небольшом школьном зале. А рассевшись, стали ждать, когда на маленькую сцену поднимется хрупкая тётушка Людмила. Когда это произошло, зал затих и приготовился слушать.
– Люди! – обратилась со сцены Людмила. – Сегодня утром я получила очередное письмо от Лёни. Как вы знаете, город, где он живёт, находится под оккупацией. Информации оттуда немного, а какая просачивается – не вызывает доверия! Поэтому я зачитаю вам его письмо, чтобы вы знали, как на самом деле там обстоят дела.
Зал зашевелился в предвкушении правдивых новостей.
– Здравствуй, дорогая Людочка, пишет мне Леонид, – начала читать вслух Людмила, заглядывая в серый и мятый листок. – Вначале хочу успокоить тебя: со здоровьем у меня всё в порядке, бог миловал. Слежу за ним, пью пустырник. Но вместе с тем, тут же жалуюсь. На днях передо мной встала тяжёлая дилемма. С одной стороны, очень хочется дожить до того светлого дня, когда проклятый оккупант будет изгнан, – а ведь мне уже шестьдесят пять. С другой стороны, проклятый оккупант, в целях гнусной пропаганды, старается сократить количество смертей на захваченной территории. Я понимаю, что ему нужны рабочие руки и положительный образ в мире, однако, меня не покидает мысль, чтобы навредить ему хотя бы в этом. Я простой борец, Люда! Скромный и слабый, но смогу ли я расстроить планы людоедского режима хотя бы тем, что перестану лечиться и умру? Вопрос для меня остаётся открытым.
– К чему лишнее геройство? – раздаётся из зала. – Он нам нужен живым и здоровым.
Зал с репликой молчаливо соглашается.
– Вместе с тем, – продолжала читать Людмила, – сообщаю, что борьба против оккупанта не прекращается ни на секунду. Мы перекрываем дороги, не пропуская их врачей и пожарных, распространяем дезинформацию, ведём разъяснительную работу и подбиваем на бунт прислужников агрессора, проводим мелкие диверсионные операции. На днях я засорил канализацию, спустив в унитаз простыню. Не густо, скажешь ты? А что я могу, старый и скромный борец за свободу? Тем более, оккупант, на любое наше действие, отвечает мгновенными карательными операциями. Пойманным на диверсии сразу дают десятку, а то и всю тридцатку. Других, кто помоложе и посильнее, отправляет на принудительные работы!
– Кошмар! – слышится в зале.
– Однажды, во время локального бунта, я был всё-таки пойман. В полиции, дабы остаться на свободе и не понести незаслуженную кару, мне пришлось отказаться от своих соратников, назвав их имена и личные данные. Надеюсь, они не обиделись. Ведь все мы работаем на общее дело, чтобы изгнать оккупанта, а надёжные кадры нам сейчас очень нужны.
В зале слышатся аплодисменты.
– Тем более, что ситуация в последнее время ухудшается, – дрожащим голосом продолжала читать Людмила. – Оккупант, решив, что подавлять недовольство народа силами одной полиции уже невозможно, ввёл в город регулярные войска. Люда, я не вру! Сообщи всем, я лично слышал и видел их из окна. Пока я пишу тебе эти строки, по улицам моего города лязгает гусеницами их техника. Она лязгает, а я плачу! Люда, плачу от бессилия, потому что они праздную свою победу! Свою победу над нами, Люда! Свободными людьми! Заклинаю, заведи связи, дай денег, подними волну, но поторопи наших освободителей! Россия будет свободной! Сибирь будет свободой! Крым – это Украина! За нашу и вашу свободу! Вечно твой, не сдающийся проклятому оккупанту, Леонид. Член всевозможных либеральных партий и движений. Москва. Седьмое мая две тысячи двадцать первый год.
В зале американской школы повисла гнетущая тишина, а затем собравшиеся начали скандировать: Россия будет свободной! Россия будет свободной!
По Нью-Йорку русские эмигранты с американскими флажками в руках расходились угрюмые и всё понимающие.
👍9
МЫ ПОБЕДИЛИ
«Ложись, Сашка, ложись! Кто там, не видел?»
«Вот ведь напоролись…»
«Ой, дурной фриц, дурной! Он что, не знает, что война-то уже кончилась! Мы победили!»
«Что-то прям остервенел там. Лупит и лупит! Саш, крикни ему «Гитлер капут!».
«Дай закурить!»
«Ничего, сейчас мы его выкурим!»
«Саш, ты можешь ему крикнуть, что если он сам сдастся, то жизнь мы ему сохраним. Посудим, конечно, но в честь победы, так уж и быть, снисхождение объявим.»
«Да, вернусь, мамка обрадуется. Представляешь, я – живой и с медалями. Ну, положим, мог бы и побольше получить.»
«Тяжело, конечно, будет, но война-то уже кончилась. Всё теперь в наших руках! Строй, паши, рожай! Бояться больше нечего! Знаешь, Саш, будто новая жизнь начинается. Даже не верится.»
«Да что он там, озверел совсем?! Вот скажи мне, Саш, он что, не хочет мирной жизни? Ведь все его генералы уже сдались, а проклятый фюрер застрелился. А вот ему одному, дураку, неймётся!»
«Боится? Ну, положим, бояться ему следует. Но так мы его справедливым судом судить будем. Мы не они. Если он честный солдат, а не какой-то там военный преступник, то и шабаш. А если уж какой-то такой, то тут уж извини-подвинься.»
«Да, горя много принесли, гады!»
«Гитлер капут, дурак!!»
«Уж и не знаю, увижу я своего отца. Да, в Польше где-то. Мать писем от него уже полгода не получала. Дай закурить!»
«Зато если уж вернётся, то иконостасами померяемся, конечно.»
«Ну, женюсь, само собой. А как же без этого? Ну тебе рано ещё об этом знать. Сколько тебе? Ну вот, а мне через месяц уже 22 будет.»
«Ой, дурак! Чтоб у него патроны закончились. Почему нет? Раньше думали, что и фашисты никогда не кончатся, а вот видишь, как вышло. В общем, отставить упаднические настроения!»
«Только с крышей морока будет. Да как весна, так одно и тоже. Ну ничего, вернусь, всё сделаю. Победили же! А что у нас, Саш, рук что ли нет? Вот и слушайся меня.»
«А… ммм…ааа… Да, Саш, попал гад… Собака… Больно…»
«Давай, давай…»
«Ну что, накрыли? Ох… Ну, молодцы, молодцы…»
«Да ты что, Саш. Да не плачь, дурак! Мы же победили! Хватит слёз уже. Мы ведь даже сейчас победили! Что ты, Саш? Мы победили…»
«Ложись, Сашка, ложись! Кто там, не видел?»
«Вот ведь напоролись…»
«Ой, дурной фриц, дурной! Он что, не знает, что война-то уже кончилась! Мы победили!»
«Что-то прям остервенел там. Лупит и лупит! Саш, крикни ему «Гитлер капут!».
«Дай закурить!»
«Ничего, сейчас мы его выкурим!»
«Саш, ты можешь ему крикнуть, что если он сам сдастся, то жизнь мы ему сохраним. Посудим, конечно, но в честь победы, так уж и быть, снисхождение объявим.»
«Да, вернусь, мамка обрадуется. Представляешь, я – живой и с медалями. Ну, положим, мог бы и побольше получить.»
«Тяжело, конечно, будет, но война-то уже кончилась. Всё теперь в наших руках! Строй, паши, рожай! Бояться больше нечего! Знаешь, Саш, будто новая жизнь начинается. Даже не верится.»
«Да что он там, озверел совсем?! Вот скажи мне, Саш, он что, не хочет мирной жизни? Ведь все его генералы уже сдались, а проклятый фюрер застрелился. А вот ему одному, дураку, неймётся!»
«Боится? Ну, положим, бояться ему следует. Но так мы его справедливым судом судить будем. Мы не они. Если он честный солдат, а не какой-то там военный преступник, то и шабаш. А если уж какой-то такой, то тут уж извини-подвинься.»
«Да, горя много принесли, гады!»
«Гитлер капут, дурак!!»
«Уж и не знаю, увижу я своего отца. Да, в Польше где-то. Мать писем от него уже полгода не получала. Дай закурить!»
«Зато если уж вернётся, то иконостасами померяемся, конечно.»
«Ну, женюсь, само собой. А как же без этого? Ну тебе рано ещё об этом знать. Сколько тебе? Ну вот, а мне через месяц уже 22 будет.»
«Ой, дурак! Чтоб у него патроны закончились. Почему нет? Раньше думали, что и фашисты никогда не кончатся, а вот видишь, как вышло. В общем, отставить упаднические настроения!»
«Только с крышей морока будет. Да как весна, так одно и тоже. Ну ничего, вернусь, всё сделаю. Победили же! А что у нас, Саш, рук что ли нет? Вот и слушайся меня.»
«А… ммм…ааа… Да, Саш, попал гад… Собака… Больно…»
«Давай, давай…»
«Ну что, накрыли? Ох… Ну, молодцы, молодцы…»
«Да ты что, Саш. Да не плачь, дурак! Мы же победили! Хватит слёз уже. Мы ведь даже сейчас победили! Что ты, Саш? Мы победили…»
👍4
ИСПОВЕДЬ
Я с детства был со всем не согласен. Не то, чтобы с чем-то конкретным, а вообще, в целом. Поэтому я слыл очень капризным ребёнком. При этом, моё несогласие не имело никакой альтернативы. То есть, меня невозможно было уговорить на какой-то другой предмет этого же рода, если первый мне не понравился. Например, если на завтрак я не хотел есть кашу, то это значило, что я отказываюсь есть совсем. Никаких компромиссов я не признавал, чем очень гордился. Наверно, я должен был себя чувствовать кем-то вроде маленького и жестокого ацтекского божка, которому незадачливые адепты приносят разнообразные подношения, чтобы задобрить, а он в ответ всё равно мечет в них громы и молнии. Жаль, я тогда ещё не знал о существовании такого порядка вещей.
Чуть повзрослев, я, к своему ужасу, вдруг понял одну досадную для себя вещь. Оказывается, сила действия равна силе противодействия. То есть, чем больше я проявлял свой скандальный характер, тем сильнее на меня давило окружение. А это уже могло проявляться в таких неприятностях, как походы к психиатру или даже в побоях. Разумеется, мне это тоже не нравилось, и я на какое-то время затих.
Кстати говоря, это произошло именно в школе. Дети не любят белых ворон, это всем известно, а я был как раз белой вороной, потому что мне ничего не нравилось и со всем я был не согласен. Из-за этого мне доставалось. Зато именно в школе я начал получать некоторое сладострастие от своего упрямого и сварливого характера. Допускаю, что это происходит одновременно с половым созреванием, но в точности сказать не могу.
Поступив в институт, я, наконец, очутился в благоприятной среде. Студенты вообще любят побунтовать, покритиковать, пошатать, так сказать, устои. Среди них я чувствовал себя превосходно. Правда, несколько затерялся на общем фоне, но зато после выпуска я развернулся в полную силу.
То, что я не мог найти постоянное место работы, меня нисколько не волновало. Тем более, когда я осознал, что во взрослом мире критиковать и рубить, что называется, правду-матку не только не влечёт неприятных последствий, а даже приветствуется. Оказалось, что тогда люди к тебе даже прислушиваются, подсознательно считая, что раз ты критикуешь и не согласен, то у тебя есть план и ты можешь сделать лучше. И в самом деле, вначале, критикуя и обличая, я что-то ещё предлагал, некую альтернативу. Но затем бросил и это. Выяснилось, что альтернатива не так уж нужна. Да и критика стала занимать ведущее место.
Главным и самым острым клинком моей борьбы стала мораль. И не какая-то определённая, а так, общая. Ведь в каждом человеке можно отыскать что-то аморальное, главное ему об этом сообщить. Остальное он найдёт в себе сам.
Доходило до того, что я, воинствующий атеист, забегал в церковь, находил там кого-нибудь неофита и ставил ему на вид, что крестится он, дескать, не так. Или подходил к девушке и сурово отчитывал её за появление в храме в брюках, что является несомненным её грехом. Какие же лица у них подчас бывали…
Сладострастие, как я уже писал выше, выходило невероятным. Вся моя деятельность была чем-то схожа с плевком в лицо незадачливому собеседнику. Особый восторг случался, когда ты плюёшь, а общественность ещё тебя в этом поддерживает. При этом, за критику, несогласие и выставление позорных оценок конкретному событию или человеку для тебя лично не предусматривалось никаких отрицательных последствий. Ты всегда в белом пальто. И что ещё лучше – ответственности тоже никакой.
Правду говорят: жизнь расставляет всё на свои места. И меня она тоже поставила. Я заматерел и своим раздражением, ожесточением, а проще говоря – злобой к этому миру, несогласием с ним, проложил себе путь почти на самый верх. Я имею известность, деньги и даже некоторую власть. На большую я не претендую, ведь там могут и к ответу призвать.
Узнали меня? Странно. Я политик, самозваный эксперт, историк без образования, лидер общественного мнения, журналист, аналитик, блогер… Да мало ли для меня занятий? И пока умные молчат, а другие несут чепуху – говорю я. И имя мне – легион.
Я с детства был со всем не согласен. Не то, чтобы с чем-то конкретным, а вообще, в целом. Поэтому я слыл очень капризным ребёнком. При этом, моё несогласие не имело никакой альтернативы. То есть, меня невозможно было уговорить на какой-то другой предмет этого же рода, если первый мне не понравился. Например, если на завтрак я не хотел есть кашу, то это значило, что я отказываюсь есть совсем. Никаких компромиссов я не признавал, чем очень гордился. Наверно, я должен был себя чувствовать кем-то вроде маленького и жестокого ацтекского божка, которому незадачливые адепты приносят разнообразные подношения, чтобы задобрить, а он в ответ всё равно мечет в них громы и молнии. Жаль, я тогда ещё не знал о существовании такого порядка вещей.
Чуть повзрослев, я, к своему ужасу, вдруг понял одну досадную для себя вещь. Оказывается, сила действия равна силе противодействия. То есть, чем больше я проявлял свой скандальный характер, тем сильнее на меня давило окружение. А это уже могло проявляться в таких неприятностях, как походы к психиатру или даже в побоях. Разумеется, мне это тоже не нравилось, и я на какое-то время затих.
Кстати говоря, это произошло именно в школе. Дети не любят белых ворон, это всем известно, а я был как раз белой вороной, потому что мне ничего не нравилось и со всем я был не согласен. Из-за этого мне доставалось. Зато именно в школе я начал получать некоторое сладострастие от своего упрямого и сварливого характера. Допускаю, что это происходит одновременно с половым созреванием, но в точности сказать не могу.
Поступив в институт, я, наконец, очутился в благоприятной среде. Студенты вообще любят побунтовать, покритиковать, пошатать, так сказать, устои. Среди них я чувствовал себя превосходно. Правда, несколько затерялся на общем фоне, но зато после выпуска я развернулся в полную силу.
То, что я не мог найти постоянное место работы, меня нисколько не волновало. Тем более, когда я осознал, что во взрослом мире критиковать и рубить, что называется, правду-матку не только не влечёт неприятных последствий, а даже приветствуется. Оказалось, что тогда люди к тебе даже прислушиваются, подсознательно считая, что раз ты критикуешь и не согласен, то у тебя есть план и ты можешь сделать лучше. И в самом деле, вначале, критикуя и обличая, я что-то ещё предлагал, некую альтернативу. Но затем бросил и это. Выяснилось, что альтернатива не так уж нужна. Да и критика стала занимать ведущее место.
Главным и самым острым клинком моей борьбы стала мораль. И не какая-то определённая, а так, общая. Ведь в каждом человеке можно отыскать что-то аморальное, главное ему об этом сообщить. Остальное он найдёт в себе сам.
Доходило до того, что я, воинствующий атеист, забегал в церковь, находил там кого-нибудь неофита и ставил ему на вид, что крестится он, дескать, не так. Или подходил к девушке и сурово отчитывал её за появление в храме в брюках, что является несомненным её грехом. Какие же лица у них подчас бывали…
Сладострастие, как я уже писал выше, выходило невероятным. Вся моя деятельность была чем-то схожа с плевком в лицо незадачливому собеседнику. Особый восторг случался, когда ты плюёшь, а общественность ещё тебя в этом поддерживает. При этом, за критику, несогласие и выставление позорных оценок конкретному событию или человеку для тебя лично не предусматривалось никаких отрицательных последствий. Ты всегда в белом пальто. И что ещё лучше – ответственности тоже никакой.
Правду говорят: жизнь расставляет всё на свои места. И меня она тоже поставила. Я заматерел и своим раздражением, ожесточением, а проще говоря – злобой к этому миру, несогласием с ним, проложил себе путь почти на самый верх. Я имею известность, деньги и даже некоторую власть. На большую я не претендую, ведь там могут и к ответу призвать.
Узнали меня? Странно. Я политик, самозваный эксперт, историк без образования, лидер общественного мнения, журналист, аналитик, блогер… Да мало ли для меня занятий? И пока умные молчат, а другие несут чепуху – говорю я. И имя мне – легион.
👍2
ЗАКУЛИСНОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ПО КУЛЬТУРЕ
– Господа, господа! Прошу немедленно садиться! У нас наступил кризис!
Где-то глубоко под землёй, в бетонном бункере закулисное правительство по культуре приступило к внеочередному заседанию за круглым столом из переработанных книг русских классиков. Все знали причину срочного сбора – были нужны идеи. Бюджеты пухли, а культура отставала, вызывая всё меньше скандалов. Нависала угроза.
– Господа, попрошу быть активными по каждому направлению культуры! – продолжал председатель, с толстой золотой цепью на шее и в ботинках из крокодиловой кожи. – Нам нужны идеи! Кто хочет высказаться? Никто? Нет, так дело не пойдёт!
Председатель встал из-за стола и, заламывая руки, прошёлся по бункеру.
– Хорошо! Раз вам необходимо вдохновение, прошу выйти представителя театрального искусства.
Из-за стола нехотя и пугливо вышел лысый человек с щетиной на щеках и в модных очках в чёрной оправе.
– Продемонстрируйте, пожалуйста, собравшимся голый зад! – приказал председатель.
– Зачем это? – испугался театрал.
– Для вдохновения! Вы же по этой части!
– Ах, ну конечно!
Театрал с радостью выполнил распоряжение.
– Ну что, появились идеи? – осведомился председатель.
Бородатый толстяк в кепке лениво поднял руку.
– Отлично! – подбодрил председатель. – Кинематограф у нас всегда был на хорошем счету.
– Я предлагаю снять фильм про лагеря, – предложил кинематографист.
– Так это уже было.
– Погодите. Мы снимали про лагеря до 1937го, мы снимали про лагеря во время 1937го, мы снимали про лагеря в период войны, а теперь мы снимем про лагеря после войны.
– Превосходно! – закричал председатель. – Как мы раньше не догадались! А война будет, конечно, с серой моралью?
– Обижаете! Разумеется. Мы посмотрим на войну новым, нейтральным взглядом. Ведь на войне нет правых и виноватых, а поэтому и предательство – условный поступок, да и враг тоже. И дружба между ними превыше формальных присяг.
– Красота! – председатель затрясся от удовольствия. – Но это драматическое кино, а что с комедийным?
– Сортирный юмор. Все сидят в сортире, пьют водку до скотского состояния, затем мужчины переодеваются в платья и дерутся.
– Вы превзошли себя! – довольный председатель упал в кресло. – С кино покончили. А что у нас по литературе?
Коротко остриженная женщина в огромных очках подскочила на месте и залепетала.
– Лагеря и голод... Ну вы не подумайте плохого, мы всё же создаём классику. Страдания, пьяные чекисты, люди-животные, все друг друга насилуют и убивают. И беспросветный русский мрак, и смерть… Пойдёт? – робко закончила литераторша.
– Да уж… Добавьте хоть побольше мата и постмодернизма что ли. Опять, значит, будем на детективах и попаданцах выезжать. Ладно, а какие идеи в изобразительном искусстве?
Бородатый длинноволосый мужчина нежно откинул назад прядь своих волос.
– Я тут кое-что задумал, конечно, но мне нужно время…
– О, нет! – перебил художника председатель. – На вашу мазню мы не можем тратить столько времени. Опять два дня? Вы с ума сошли! Надо быть современным художником!
Художник заметно расстроился.
– Ну как хотите! – возмутился он. – Тогда могу вам с помойки мусорных пакетов на выставку нанести.
– Вот, это другое дело! Можете ведь! А то два дня! Так, – председатель повернулся к театралу. – А вы что замолкли?
– Да я, собственно, только что и показал новый спектакль…
– Ага! – догадался председатель. – Глубоко…
– А почему бы не поставить «Ревизора»? – раздался вдруг голос откуда-то из глубины бункера.
– Кто это говорит, кто говорит? А ну поднимитесь!
– Ну я, – над столом возник мужик в комбинезоне с длинными седыми усами. – И литературно смешно написано. Читал тут недавно, чуть со смеху не помер.
– Вы кто такой, как вы тут оказались? – взвизгнул председатель.
– Я-то? Я уборщик. Вы вбежали, приказали садиться, я и сел.
– Ага, быдло значит! Ревизора захотел? А ну выведите его отсюда! Ревизора подавай… Гоните его в шею!
Когда усач был изгнан, председатель досадливо потёр лоб.
– Вот так учишь их культуре, учишь, а они всё быдло… Ладно, покажите ещё раз ваш новый спектакль.
Театрал вновь снял штаны.
– Господа, господа! Прошу немедленно садиться! У нас наступил кризис!
Где-то глубоко под землёй, в бетонном бункере закулисное правительство по культуре приступило к внеочередному заседанию за круглым столом из переработанных книг русских классиков. Все знали причину срочного сбора – были нужны идеи. Бюджеты пухли, а культура отставала, вызывая всё меньше скандалов. Нависала угроза.
– Господа, попрошу быть активными по каждому направлению культуры! – продолжал председатель, с толстой золотой цепью на шее и в ботинках из крокодиловой кожи. – Нам нужны идеи! Кто хочет высказаться? Никто? Нет, так дело не пойдёт!
Председатель встал из-за стола и, заламывая руки, прошёлся по бункеру.
– Хорошо! Раз вам необходимо вдохновение, прошу выйти представителя театрального искусства.
Из-за стола нехотя и пугливо вышел лысый человек с щетиной на щеках и в модных очках в чёрной оправе.
– Продемонстрируйте, пожалуйста, собравшимся голый зад! – приказал председатель.
– Зачем это? – испугался театрал.
– Для вдохновения! Вы же по этой части!
– Ах, ну конечно!
Театрал с радостью выполнил распоряжение.
– Ну что, появились идеи? – осведомился председатель.
Бородатый толстяк в кепке лениво поднял руку.
– Отлично! – подбодрил председатель. – Кинематограф у нас всегда был на хорошем счету.
– Я предлагаю снять фильм про лагеря, – предложил кинематографист.
– Так это уже было.
– Погодите. Мы снимали про лагеря до 1937го, мы снимали про лагеря во время 1937го, мы снимали про лагеря в период войны, а теперь мы снимем про лагеря после войны.
– Превосходно! – закричал председатель. – Как мы раньше не догадались! А война будет, конечно, с серой моралью?
– Обижаете! Разумеется. Мы посмотрим на войну новым, нейтральным взглядом. Ведь на войне нет правых и виноватых, а поэтому и предательство – условный поступок, да и враг тоже. И дружба между ними превыше формальных присяг.
– Красота! – председатель затрясся от удовольствия. – Но это драматическое кино, а что с комедийным?
– Сортирный юмор. Все сидят в сортире, пьют водку до скотского состояния, затем мужчины переодеваются в платья и дерутся.
– Вы превзошли себя! – довольный председатель упал в кресло. – С кино покончили. А что у нас по литературе?
Коротко остриженная женщина в огромных очках подскочила на месте и залепетала.
– Лагеря и голод... Ну вы не подумайте плохого, мы всё же создаём классику. Страдания, пьяные чекисты, люди-животные, все друг друга насилуют и убивают. И беспросветный русский мрак, и смерть… Пойдёт? – робко закончила литераторша.
– Да уж… Добавьте хоть побольше мата и постмодернизма что ли. Опять, значит, будем на детективах и попаданцах выезжать. Ладно, а какие идеи в изобразительном искусстве?
Бородатый длинноволосый мужчина нежно откинул назад прядь своих волос.
– Я тут кое-что задумал, конечно, но мне нужно время…
– О, нет! – перебил художника председатель. – На вашу мазню мы не можем тратить столько времени. Опять два дня? Вы с ума сошли! Надо быть современным художником!
Художник заметно расстроился.
– Ну как хотите! – возмутился он. – Тогда могу вам с помойки мусорных пакетов на выставку нанести.
– Вот, это другое дело! Можете ведь! А то два дня! Так, – председатель повернулся к театралу. – А вы что замолкли?
– Да я, собственно, только что и показал новый спектакль…
– Ага! – догадался председатель. – Глубоко…
– А почему бы не поставить «Ревизора»? – раздался вдруг голос откуда-то из глубины бункера.
– Кто это говорит, кто говорит? А ну поднимитесь!
– Ну я, – над столом возник мужик в комбинезоне с длинными седыми усами. – И литературно смешно написано. Читал тут недавно, чуть со смеху не помер.
– Вы кто такой, как вы тут оказались? – взвизгнул председатель.
– Я-то? Я уборщик. Вы вбежали, приказали садиться, я и сел.
– Ага, быдло значит! Ревизора захотел? А ну выведите его отсюда! Ревизора подавай… Гоните его в шею!
Когда усач был изгнан, председатель досадливо потёр лоб.
– Вот так учишь их культуре, учишь, а они всё быдло… Ладно, покажите ещё раз ваш новый спектакль.
Театрал вновь снял штаны.
👍6🤔1
ПРИНЦИПИАЛЬНАЯ ГРАЖДАНСКАЯ ПОЗИЦИЯ
Кузьма Остапчук, сорокапятилетний детина, толстый, лысый и раскрасневшийся после пятой рюмки водки, сидел за столом меж приятелей и проповедовал.
– В наше время, братцы, самое важное что? – спрашивал Кузьма, поднимая пухлый палец вверх. – Самое важное в наше время иметь свою принципиальную гражданскую позицию!
Приятели одобрительно кивали.
– Особенно это касается вопросов политических, если, конечно, вы понимаете о чём я!
Приятели опять одобрительно закивали, но не поняли.
– Так-то может и так, – соглашались они, – но какое отношение ты имеешь к политике? Ты же занимаешься установкой окон.
– В этом и суть принципиальной гражданской позиции, – ничуть не смутившись, объявил Кузьма. – Вот, скажем, приходит ко мне соискатель на работу устраиваться, а я беру все его дипломы, резюме, и в сторону! Он удивляется, не понимает, что происходит, а я его возьми да спроси: за кого ты, говорю, братец, на последних выборах голосовал? Сначала он засмущается, глаза округлит, а потом ответит. И если он скажет, что политика его не интересует, или, что ещё хуже, на выборы ходил, а на бюллетене фигу не нарисовал, то на работу я его не беру. Почему? Потому что он дурак! И сколько бы дипломов он мне не принёс, сколько бы рекомендаций и резюме не представил, мне такой дурак не нужен. Потому что принципиальной гражданской позиции он не имеет.
– Умно, умно, – подтвердили приятели, чем заставили Кузьму ещё сильнее раскраснеться.
Кузьма в самом деле обладал принципиальной гражданской позицией, которой он очень гордился. А заключалась она в том, чтобы быть несогласным, и в первую очередь с властью. Тем более, что больших трудов это ему не стоило, зато гражданская позиция сразу возникала. Бывало, встретится Кузьма с заказчиком, или просто с незнакомцем. Разговорится с ним, а сам возьмёт, да и ввернёт при случае что-нибудь про политику. И смотрит за реакцией. Если собеседник не начнёт возмущаться, плеваться и критиковать, то Кузьме сразу всё ясно. «Нет в тебе принципиальной гражданской позиции! – думает тогда Кузьма. – А значит, ты, братец, дурак, и каши с тобой не сваришь!»
Однажды у Кузьмы случилось беда – заболел зуб. Казалось бы, пустяк, но и тут Кузьма подошёл к ситуации с точки зрения принципиальной гражданской позиции.
Зайдя в кабинет доктора, он первым делом завёл такой разговор:
– Ну что, доктор, жить становится всё тяжелее, а эти там наверху не чешутся, да? Хе-хе!
– Да-а, – протянул доктор, заполняя какую-то форму в компьютере.
– Когда же мы этих паразитов только сковырнём?
– Да-а, – протянул доктор, не отрываясь от монитора.
– Так вы, выходит, из наших? – обрадовался Кузьма, садясь в кресло.
– Что, простите? – доктор отвернулся от монитора и посмотрел на пациента.
– Говорю, вы из наших? С принципиальной гражданской позицией? Протестуете против произвола властей и деспотии?
– Нет, простите, – удивился доктор. – Я политикой не интересуюсь. Что у вас болит?
– О-о-о! – протянул Кузьма, поднимаясь с кресла. – Да вы, доктор, дурак! И такому дураку я позволю в своём рту ковыряться? Да никогда!
И Кузьма ушёл.
Всю ночь, страдая от невыносимой зубной боли, Кузьма проявлял принципиальную гражданскую позицию. Но ни она, ни таблетки с настоями, ни даже водка не помогли. Утром с синими мешками под красными глазами, он вновь стоял в кабинете доктора.
– Доктор, ради всех святых хоть скажите, вы за власть не голосуете? – переминаясь от боли с ноги на ногу, спросил Кузьма.
– Да что вы пристали со своей политикой! – возмутился доктор. – Я же сказал, что она меня не интересует.
– Ну хорошо, пусть так, хоть так, – жалостливо залепетал Кузьма, быстро залезая в кресло.
Через полчаса Кузьма, лишённый одного зуба, шёл довольный по улице и рассуждал:
«И всё-таки нет у этой интеллигенции никакой принципиальной гражданской позиции. Надавишь чуть и сразу «я политикой не интересуюсь, скажу всё, что вам надо». Лишь бы денег с простого человека содрать. И на ком Россия держаться будет, если не станет таких как я? Беда!»
Кузьма Остапчук, сорокапятилетний детина, толстый, лысый и раскрасневшийся после пятой рюмки водки, сидел за столом меж приятелей и проповедовал.
– В наше время, братцы, самое важное что? – спрашивал Кузьма, поднимая пухлый палец вверх. – Самое важное в наше время иметь свою принципиальную гражданскую позицию!
Приятели одобрительно кивали.
– Особенно это касается вопросов политических, если, конечно, вы понимаете о чём я!
Приятели опять одобрительно закивали, но не поняли.
– Так-то может и так, – соглашались они, – но какое отношение ты имеешь к политике? Ты же занимаешься установкой окон.
– В этом и суть принципиальной гражданской позиции, – ничуть не смутившись, объявил Кузьма. – Вот, скажем, приходит ко мне соискатель на работу устраиваться, а я беру все его дипломы, резюме, и в сторону! Он удивляется, не понимает, что происходит, а я его возьми да спроси: за кого ты, говорю, братец, на последних выборах голосовал? Сначала он засмущается, глаза округлит, а потом ответит. И если он скажет, что политика его не интересует, или, что ещё хуже, на выборы ходил, а на бюллетене фигу не нарисовал, то на работу я его не беру. Почему? Потому что он дурак! И сколько бы дипломов он мне не принёс, сколько бы рекомендаций и резюме не представил, мне такой дурак не нужен. Потому что принципиальной гражданской позиции он не имеет.
– Умно, умно, – подтвердили приятели, чем заставили Кузьму ещё сильнее раскраснеться.
Кузьма в самом деле обладал принципиальной гражданской позицией, которой он очень гордился. А заключалась она в том, чтобы быть несогласным, и в первую очередь с властью. Тем более, что больших трудов это ему не стоило, зато гражданская позиция сразу возникала. Бывало, встретится Кузьма с заказчиком, или просто с незнакомцем. Разговорится с ним, а сам возьмёт, да и ввернёт при случае что-нибудь про политику. И смотрит за реакцией. Если собеседник не начнёт возмущаться, плеваться и критиковать, то Кузьме сразу всё ясно. «Нет в тебе принципиальной гражданской позиции! – думает тогда Кузьма. – А значит, ты, братец, дурак, и каши с тобой не сваришь!»
Однажды у Кузьмы случилось беда – заболел зуб. Казалось бы, пустяк, но и тут Кузьма подошёл к ситуации с точки зрения принципиальной гражданской позиции.
Зайдя в кабинет доктора, он первым делом завёл такой разговор:
– Ну что, доктор, жить становится всё тяжелее, а эти там наверху не чешутся, да? Хе-хе!
– Да-а, – протянул доктор, заполняя какую-то форму в компьютере.
– Когда же мы этих паразитов только сковырнём?
– Да-а, – протянул доктор, не отрываясь от монитора.
– Так вы, выходит, из наших? – обрадовался Кузьма, садясь в кресло.
– Что, простите? – доктор отвернулся от монитора и посмотрел на пациента.
– Говорю, вы из наших? С принципиальной гражданской позицией? Протестуете против произвола властей и деспотии?
– Нет, простите, – удивился доктор. – Я политикой не интересуюсь. Что у вас болит?
– О-о-о! – протянул Кузьма, поднимаясь с кресла. – Да вы, доктор, дурак! И такому дураку я позволю в своём рту ковыряться? Да никогда!
И Кузьма ушёл.
Всю ночь, страдая от невыносимой зубной боли, Кузьма проявлял принципиальную гражданскую позицию. Но ни она, ни таблетки с настоями, ни даже водка не помогли. Утром с синими мешками под красными глазами, он вновь стоял в кабинете доктора.
– Доктор, ради всех святых хоть скажите, вы за власть не голосуете? – переминаясь от боли с ноги на ногу, спросил Кузьма.
– Да что вы пристали со своей политикой! – возмутился доктор. – Я же сказал, что она меня не интересует.
– Ну хорошо, пусть так, хоть так, – жалостливо залепетал Кузьма, быстро залезая в кресло.
Через полчаса Кузьма, лишённый одного зуба, шёл довольный по улице и рассуждал:
«И всё-таки нет у этой интеллигенции никакой принципиальной гражданской позиции. Надавишь чуть и сразу «я политикой не интересуюсь, скажу всё, что вам надо». Лишь бы денег с простого человека содрать. И на ком Россия держаться будет, если не станет таких как я? Беда!»
👍3
НЕЗАВИСИМАЯ ЖУРНАЛИСТИКА
Вениамин Фёдорович Ниточкин, профессор истории одного московского университета, крайне любил журналистские расследования и читал их с упоением. Из них он узнавал о политической коррупции, финансовых и военных преступлениях, интригах в коридорах власти и верил этому безусловно. Впрочем, как верил и в честную независимую журналистику. Оттого он пришёл в неописуемый ужас, когда в одном из таких расследований, помимо имён прочих фигурантов, увидел упоминание и своей фамилии и места работы.
Побросав все свои дела, Ниточкин бросился в редакцию издания, которое довольно давно и успешно разоблачало коварные коррупционные схемы.
К удивлению Ниточкина, по нужному адресу в центре Москвы, вместо блистательного офиса независимого СМИ, его встретила вывеска "Интернет-издание "Гомункул" над входом в полуподвальное помещение старого двухэтажного дома. Спустившись внутрь, Ниточкин прошёл по низкому коридору и вступил в кабинет редактора.
За столом, в прокуренной атмосфере помещения, больше похожего на конуру, сидел толстый, лохматый и, очевидно, давно не мытый субъект, который беспрестанно курил и кричал в телефон.
– Садитесь! – скомандовал редактор, указывая на стул. – Вы с чем пришли?
– Я… – начал было Ниточкин, но договорить не успел, потому что раздалась телефонная трель, и редактор жестом приказал замолкнуть, а сам заорал в трубку.
– Заморозили? Все счета? Ну так шлите на второй! Не мне вас учить! Я вас слушаю, – отложив телефон, вновь обратился к Ниточкину редактор.
– Вы… – опять начал было Ниточкин, но и здесь проклятый телефон не дал ему закончить.
– Уважаемый Дмитрий Аркадьевич, – на этот раз редактор заговорил в телефон нежнейшим голосом. – Конечно, как мы и договаривались. Всё будет в срок! Моё почтение Аполлону Аполлоновичу.
Ещё раз отложив телефон, редактор посмотрел на Ниточкина в ожидании.
– Словом, в журналистское расследование, – затараторил Ниточкин, боясь, что его вновь прервут, – опубликованном вашим изданием, под названием «Дворцы и народные слуги», закралась фактическая ошибка. Дело в том, что я никогда не был знаком с господином Налимовым. Мало того, я никогда не был в приписываемом ему дворце, он никогда не учился в моём университете, не работал в нём, и я просто не мог служить репетитором у его дочки и готовить её к экзаменам по истории за те суммы, которые вы указали в статье.
Какое-то время редактор хмуро смотрел на Ниточкина, а затем спросил:
– И что же вы хотите?
– Я хочу, чтобы вы убрали мою фамилию из вашего журналистского расследования.
– О-о, это невозможно, – замахал руками редактор. – Вы же читали шапку? Все факты проверены и скрупулёзно обработаны. Кроме того, всё сообщество независимых журналистов признало наше расследование лучшим за этот год. О нём написали во всех честных и независимых СМИ, а вы удалить просите.
– Ну, хотя бы с вашего сайта, – жалобно попросил Ниточкин и добавил. – Я буду жаловаться.
– Это сколько хотите, – отмахнулся редактор. – Мы независимые, а скандал нам только на пользу!
– И что, ничего сделать нельзя? – пискнул Ниточкин.
– Одну вашу фамилию вычеркнуть говорите? – редактор прищурился.
Через полчаса Ниточник вышел от редактора имея для себя и всей семьи годовую платную подписку на эксклюзивные журналистские расследования издания "Гомункул", ежемесячные пожертвования ему же, три кепки и пять кружек с логотипом издания, а заодно почему-то старый и пыльный монитор.
Через неделю Ниточкин довольный, что его фамилия из злополучной статьи всё-таки убрана, читал новое эксклюзивное расследование независимых журналистов и трепетал от ужасов, творящихся вокруг.
– Папа, ты опять своих расследователей читаешь? – проходя мимо Ниточкина, укорила его дочь. – Да там сплошное враньё!
– Но-но! Много ты понимаешь в независимой журналистике, – проворчал Ниточки, продолжая читать. – Нет, ты погляди! Представляешь, оказывается мой коллега по университету, философ, во дворцах у этих воров репетитором подрабатывает! Какой, оказывается, жук! Узнали бы мы такое без независимой журналистики?
– Ну папа! – прикрикнула дочь, и Ниточкин многозначительно замолчал.
Вениамин Фёдорович Ниточкин, профессор истории одного московского университета, крайне любил журналистские расследования и читал их с упоением. Из них он узнавал о политической коррупции, финансовых и военных преступлениях, интригах в коридорах власти и верил этому безусловно. Впрочем, как верил и в честную независимую журналистику. Оттого он пришёл в неописуемый ужас, когда в одном из таких расследований, помимо имён прочих фигурантов, увидел упоминание и своей фамилии и места работы.
Побросав все свои дела, Ниточкин бросился в редакцию издания, которое довольно давно и успешно разоблачало коварные коррупционные схемы.
К удивлению Ниточкина, по нужному адресу в центре Москвы, вместо блистательного офиса независимого СМИ, его встретила вывеска "Интернет-издание "Гомункул" над входом в полуподвальное помещение старого двухэтажного дома. Спустившись внутрь, Ниточкин прошёл по низкому коридору и вступил в кабинет редактора.
За столом, в прокуренной атмосфере помещения, больше похожего на конуру, сидел толстый, лохматый и, очевидно, давно не мытый субъект, который беспрестанно курил и кричал в телефон.
– Садитесь! – скомандовал редактор, указывая на стул. – Вы с чем пришли?
– Я… – начал было Ниточкин, но договорить не успел, потому что раздалась телефонная трель, и редактор жестом приказал замолкнуть, а сам заорал в трубку.
– Заморозили? Все счета? Ну так шлите на второй! Не мне вас учить! Я вас слушаю, – отложив телефон, вновь обратился к Ниточкину редактор.
– Вы… – опять начал было Ниточкин, но и здесь проклятый телефон не дал ему закончить.
– Уважаемый Дмитрий Аркадьевич, – на этот раз редактор заговорил в телефон нежнейшим голосом. – Конечно, как мы и договаривались. Всё будет в срок! Моё почтение Аполлону Аполлоновичу.
Ещё раз отложив телефон, редактор посмотрел на Ниточкина в ожидании.
– Словом, в журналистское расследование, – затараторил Ниточкин, боясь, что его вновь прервут, – опубликованном вашим изданием, под названием «Дворцы и народные слуги», закралась фактическая ошибка. Дело в том, что я никогда не был знаком с господином Налимовым. Мало того, я никогда не был в приписываемом ему дворце, он никогда не учился в моём университете, не работал в нём, и я просто не мог служить репетитором у его дочки и готовить её к экзаменам по истории за те суммы, которые вы указали в статье.
Какое-то время редактор хмуро смотрел на Ниточкина, а затем спросил:
– И что же вы хотите?
– Я хочу, чтобы вы убрали мою фамилию из вашего журналистского расследования.
– О-о, это невозможно, – замахал руками редактор. – Вы же читали шапку? Все факты проверены и скрупулёзно обработаны. Кроме того, всё сообщество независимых журналистов признало наше расследование лучшим за этот год. О нём написали во всех честных и независимых СМИ, а вы удалить просите.
– Ну, хотя бы с вашего сайта, – жалобно попросил Ниточкин и добавил. – Я буду жаловаться.
– Это сколько хотите, – отмахнулся редактор. – Мы независимые, а скандал нам только на пользу!
– И что, ничего сделать нельзя? – пискнул Ниточкин.
– Одну вашу фамилию вычеркнуть говорите? – редактор прищурился.
Через полчаса Ниточник вышел от редактора имея для себя и всей семьи годовую платную подписку на эксклюзивные журналистские расследования издания "Гомункул", ежемесячные пожертвования ему же, три кепки и пять кружек с логотипом издания, а заодно почему-то старый и пыльный монитор.
Через неделю Ниточкин довольный, что его фамилия из злополучной статьи всё-таки убрана, читал новое эксклюзивное расследование независимых журналистов и трепетал от ужасов, творящихся вокруг.
– Папа, ты опять своих расследователей читаешь? – проходя мимо Ниточкина, укорила его дочь. – Да там сплошное враньё!
– Но-но! Много ты понимаешь в независимой журналистике, – проворчал Ниточки, продолжая читать. – Нет, ты погляди! Представляешь, оказывается мой коллега по университету, философ, во дворцах у этих воров репетитором подрабатывает! Какой, оказывается, жук! Узнали бы мы такое без независимой журналистики?
– Ну папа! – прикрикнула дочь, и Ниточкин многозначительно замолчал.
РУССКОЕ КОВАРСТВО
В большом зале на фоне карты мира за круглым столом собрались лидеры стран западной и восточной Европы и военные из блока НАТО. Двери в зал распахиваются и появляется взъерошенный и фантастически молодой шестидесятилетний Президент США. Хмуро и зло озираясь он проходит к своему месту, а затем открывает заседание.
Президент США. Вы, наверное, знаете, дамы и господа, что на будущей неделе мне предстоят тяжёлые переговоры с лидером России. Беда в том, что я и моя команда впервые находимся в таком затруднительном положении. Растущее коварство Москвы болезненно ослабило наши позиции, и мне буквально не с чем туда ехать. Поэтому я прошу у вас совета, что мне противопоставить российскому коварству.
Молчание.
Президент США. Прошу вас, активнее. Мы же не в тишине пришли посидеть!
Генерал НАТО. Я не вижу в чём проблема. США надо просто припугнуть их своей военной мощью, как это делали всегда.
Президент США (после паузы). Хорошее предложение, генерал. Люблю наших военных, у них всегда есть отличный план. Только позвольте, генерал, небольшое уточнение. Не вы ли сами говорили, что Россия обладает ядерной ракетой, которая летит с чёрт знает какой скоростью?
Генерал НАТО. Так точно.
Президент США. Так чем вы мне предлагаете припугнуть, генерал? У меня такой ракеты нет!
Канцлер Австрии. Россия говорит, что эта ракета для обороны.
Президент США. Канцлер, вы что, идиот? Против кого они собираются обороняться этой ракетой? Против террористов? Для обороны, канцлер, используют щиты, в крайней случае средства ПВО, но не ядерные гиперзвуковые ракеты.
Канцлер Германии. Но они называют нас партнёрами.
Президент США. Конечно, они называют вас партнёрами. А как вы хотите, чтобы они нас называли? Людоедами, которым скоро сбросят на головы свою новую супербыструю ядерную ракету? Мне кажется, что вы тут в Европе перестали что-то понимать касательно коварства России. Одни, я смотрю, газ себе тянут, другие российскую вакцину у себя производят. Поглядеть, так у вас здесь просто идиллия!
Премьер Италии. Но они сами предлагают нам дружбу.
Президент США. Генерал, ответьте ему, вы бы дружили с кем-нибудь, имея такую ракету?
Генерал НАТО. Нет, но…
Президент США. Вот и они нет! Им нужна дружба, чтобы уничтожить вас!
Прибалтийские страны (шёпотом). Батюшки, Россия и нам дружбу предлагала.
Президент США (бьёт кулаком по столу). Не шептаться!
Премьер Великобритании. Но ведь вы тратите огромные бюджеты на продвижение демократии в России. Может быть…
Президент США. Тратим. Но иногда мне кажется, что нам дешевле было бы купить на эти бюджеты пару-тройку восточноевропейских государств, и вот этих вот на сдачу (указывает не прибалтов), чтобы отправить их в психическую атаку. Пользы было бы больше. Но всё равно, не вам об этом рассуждать.
Премьер Великобритании. Почему?
Президент США. Потому что вы у себя ещё не все шпили спилили, вот почему! Думаете, все забыли вашу цирковую самодеятельность с зелёными гномами в Солсбери и флаконами духов?
Премьер Чехии. Петров и Боширов – это общеевропейская проблема!
Президент США. В вашей голове это проблема! Вы хоть, когда списываете, не списывайте точь-в-точь! Это же творческий процесс!
Президент Франции. Так выходит, что всё это выдумки? А зачем же мы тогда дипломатов высылали?
Президент США. Затем, чёрт вас подери! Потому что нельзя недооценивать коварство России. Сейчас на переговорах, несмотря ни на что, они опять заладят про партнёрские отношения и налаживание диалога! Вы понимаете, что это значит? Мы дошли до того, что за демократию в Крыму санкции вводим. А они что? Опять: давайте договариваться!
Премьер Испании. Страшные люди.
Президент США. Боюсь представить, что они задумали… Хоть сдавайся.
Лидеры Прибалтийских государств, Польши и Чехии тихонько поднимаются со своих кресел.
Президент США. Куда?!
Лидеры государств. А мы это, только посмотреть.
Президент США. Я ещё ничего не решил!
Лидеры Прибалтийских государств, Польши и Чехии тихонько садятся на место.
Президент США. Ладно, попробую пригрозить тем, что отдам им Украину. Последний козырь из рукава достаю, тоже мне - союзнички...
В большом зале на фоне карты мира за круглым столом собрались лидеры стран западной и восточной Европы и военные из блока НАТО. Двери в зал распахиваются и появляется взъерошенный и фантастически молодой шестидесятилетний Президент США. Хмуро и зло озираясь он проходит к своему месту, а затем открывает заседание.
Президент США. Вы, наверное, знаете, дамы и господа, что на будущей неделе мне предстоят тяжёлые переговоры с лидером России. Беда в том, что я и моя команда впервые находимся в таком затруднительном положении. Растущее коварство Москвы болезненно ослабило наши позиции, и мне буквально не с чем туда ехать. Поэтому я прошу у вас совета, что мне противопоставить российскому коварству.
Молчание.
Президент США. Прошу вас, активнее. Мы же не в тишине пришли посидеть!
Генерал НАТО. Я не вижу в чём проблема. США надо просто припугнуть их своей военной мощью, как это делали всегда.
Президент США (после паузы). Хорошее предложение, генерал. Люблю наших военных, у них всегда есть отличный план. Только позвольте, генерал, небольшое уточнение. Не вы ли сами говорили, что Россия обладает ядерной ракетой, которая летит с чёрт знает какой скоростью?
Генерал НАТО. Так точно.
Президент США. Так чем вы мне предлагаете припугнуть, генерал? У меня такой ракеты нет!
Канцлер Австрии. Россия говорит, что эта ракета для обороны.
Президент США. Канцлер, вы что, идиот? Против кого они собираются обороняться этой ракетой? Против террористов? Для обороны, канцлер, используют щиты, в крайней случае средства ПВО, но не ядерные гиперзвуковые ракеты.
Канцлер Германии. Но они называют нас партнёрами.
Президент США. Конечно, они называют вас партнёрами. А как вы хотите, чтобы они нас называли? Людоедами, которым скоро сбросят на головы свою новую супербыструю ядерную ракету? Мне кажется, что вы тут в Европе перестали что-то понимать касательно коварства России. Одни, я смотрю, газ себе тянут, другие российскую вакцину у себя производят. Поглядеть, так у вас здесь просто идиллия!
Премьер Италии. Но они сами предлагают нам дружбу.
Президент США. Генерал, ответьте ему, вы бы дружили с кем-нибудь, имея такую ракету?
Генерал НАТО. Нет, но…
Президент США. Вот и они нет! Им нужна дружба, чтобы уничтожить вас!
Прибалтийские страны (шёпотом). Батюшки, Россия и нам дружбу предлагала.
Президент США (бьёт кулаком по столу). Не шептаться!
Премьер Великобритании. Но ведь вы тратите огромные бюджеты на продвижение демократии в России. Может быть…
Президент США. Тратим. Но иногда мне кажется, что нам дешевле было бы купить на эти бюджеты пару-тройку восточноевропейских государств, и вот этих вот на сдачу (указывает не прибалтов), чтобы отправить их в психическую атаку. Пользы было бы больше. Но всё равно, не вам об этом рассуждать.
Премьер Великобритании. Почему?
Президент США. Потому что вы у себя ещё не все шпили спилили, вот почему! Думаете, все забыли вашу цирковую самодеятельность с зелёными гномами в Солсбери и флаконами духов?
Премьер Чехии. Петров и Боширов – это общеевропейская проблема!
Президент США. В вашей голове это проблема! Вы хоть, когда списываете, не списывайте точь-в-точь! Это же творческий процесс!
Президент Франции. Так выходит, что всё это выдумки? А зачем же мы тогда дипломатов высылали?
Президент США. Затем, чёрт вас подери! Потому что нельзя недооценивать коварство России. Сейчас на переговорах, несмотря ни на что, они опять заладят про партнёрские отношения и налаживание диалога! Вы понимаете, что это значит? Мы дошли до того, что за демократию в Крыму санкции вводим. А они что? Опять: давайте договариваться!
Премьер Испании. Страшные люди.
Президент США. Боюсь представить, что они задумали… Хоть сдавайся.
Лидеры Прибалтийских государств, Польши и Чехии тихонько поднимаются со своих кресел.
Президент США. Куда?!
Лидеры государств. А мы это, только посмотреть.
Президент США. Я ещё ничего не решил!
Лидеры Прибалтийских государств, Польши и Чехии тихонько садятся на место.
Президент США. Ладно, попробую пригрозить тем, что отдам им Украину. Последний козырь из рукава достаю, тоже мне - союзнички...
🔥3
СЛУЧАЙ В ЭЛЕКТРИЧКЕ
Щуплый Вадим Алексеевич Полушкин с ужасом увидел, как с залитой солнцем платформы в вагон зашёл Петросевич – упитанный мужчина чуть за сорок в многокарманном жилете, надетом на застиранную до неопределённого цвета футболку. Была ещё надежда, что Петросевич не заметит Полушкина, но она не оправдалась. Только вступив в полупустой вагон, Петросевич радостно замахал приятелю и уверенным шагом направился к нему. Чудесный солнечный день сразу же померк в глазах Полушкина.
– Приветствую, Вадим Алексеевич, – плюхнувшись на соседнее место, поздоровался Петросевич. – Вы слышали последние новости?
– Нет, – с грустью в глазах ответил Полушкин, прекрасно понимая, какая экзекуция ему предстоит.
– Да вы что! – возбудился Петросевич. – А я следил!
Полушкин с грустью вздохнул и приготовился слушать.
– Во-первых, вы читали, что делается в Центральной Африке?
– Понятие не имею, – ещё глубже вздохнув, ответил Полушкин.
– О! Там опять переворот! И как вы думаете, кто его организовал? – прищурившись, поинтересовался Петросевич.
– Кто? – безнадёжно спросил Полушкин.
– Конечно наши! Рука Москвы видна сразу. Мало того, говорят, там даже заметили наших советников. Ну теперь нам ввалят как следует! Ха-ха! Готов к падению курса рубля?
Петросевич от радости даже хлопнул Полушкина по плечу, от чего у того на носу подскочили очки.
– Вот всё нам неймётся, вот везде мы лезем, – продолжал Петросевич. – А слышали, что в Белоруссии иностранный гражданский самолёт посадили? Там на борту был какой-то их политический преступник. С истребителем сажали!
– Да, что-то такое было, – предусмотрительно сняв очки и начав протирать их, подтвердил Полушкин.
– Ха-ха! – обрадовался Петросевич. – Ну понятно, сажали его с санкции Москвы, двух мнений быть не может. Белорусии-то что, как с гуся вода. А нам, конечно, влетит от мирового сообщества! Мало нам своих проблем! Готовы пояса потуже затянуть, а? Хе-хе!
Полушкин вздохнул третий раз и тоскливо посмотрел в окно.
– Но это ещё что, брат Вадим Алексеевич! – заговорщически толкая Полушкина в плечо, продолжал Петросевич. – На днях в США отключилось несколько электростанций. Ужас, что делалось. Люди без электричества, без воды… Читать было страшно. И как вы думаете, кто виноват?
– Россия? – обречённо пискнул Полушкин.
– Ха-ха! Конечно, Россия! – возликовал Петросевич. – А кто же ещё? Безусловно, наши хакеры поработали! Ну уж теперь нам всыпят по первое число! Не отвертеться! У США не забалуешь! Эти ребята серьёзные! Гречку-то хоть закупил, а? Ха-ха! Была Россия, и кончилась! Потому что не надо ко взрослым дядям лезть.
– Извините, что вмешиваюсь, – вдруг обратился к Петросевичу старичок с бородкой, что сидел на скамейке напротив. – А как вы определяете, где вмешалась Россия, а где нет? Может же быть такое, что Россия совершенно ни при чём, а у них так само…
– То есть, как само? – удивился Петросевич, уставившись круглыми глазами на старичка.
– Ну они сами в своих странах распоряжаются…
– Э, дедушка, вы ничего не понимаете в геополитике, – Петросевич поднял вверх палец. – Прежде всего, читая международную новость, надо определить, выгодно это России или нет. Если выгодно, то как пить дать, её рук дело. Неужели вы, дедушка, думаете, что на Западе сами по себе электростанции ломаться будут?
– Но какая тут выгодна? – не унимался старичок.
– Из зависти, дедушка, из зависти пакостим!
– Ваш билетик, – вдруг над Петросевичем нависла тень контролёра.
Петросевич поднял глаза и хлопнул себя по коленке.
– Забыл, – обратился он к Полушкину. – Забыл сегодня бумажник. Заплати друг, а то высадят.
Полушкин уже потянулся было к кошельку, но остановился.
– Тут, брат Петросевич, прежде всего надо посмотреть, выгодно России, чтобы я заплатил за тебя, или нет. Коль я заплачу, то в бюджете, конечно, прибавится. А если не заплачу, выгоды России будет больше, ибо в следующий раз ты зайцем уже не поедешь. А с учётом того, что нам и так скоро всыплют по первое число, то хоть здесь надо своей стране помочь.
Дальше Полушкин ехал в одиночестве и день вновь становился в его глазах солнечным и прекрасным.
Щуплый Вадим Алексеевич Полушкин с ужасом увидел, как с залитой солнцем платформы в вагон зашёл Петросевич – упитанный мужчина чуть за сорок в многокарманном жилете, надетом на застиранную до неопределённого цвета футболку. Была ещё надежда, что Петросевич не заметит Полушкина, но она не оправдалась. Только вступив в полупустой вагон, Петросевич радостно замахал приятелю и уверенным шагом направился к нему. Чудесный солнечный день сразу же померк в глазах Полушкина.
– Приветствую, Вадим Алексеевич, – плюхнувшись на соседнее место, поздоровался Петросевич. – Вы слышали последние новости?
– Нет, – с грустью в глазах ответил Полушкин, прекрасно понимая, какая экзекуция ему предстоит.
– Да вы что! – возбудился Петросевич. – А я следил!
Полушкин с грустью вздохнул и приготовился слушать.
– Во-первых, вы читали, что делается в Центральной Африке?
– Понятие не имею, – ещё глубже вздохнув, ответил Полушкин.
– О! Там опять переворот! И как вы думаете, кто его организовал? – прищурившись, поинтересовался Петросевич.
– Кто? – безнадёжно спросил Полушкин.
– Конечно наши! Рука Москвы видна сразу. Мало того, говорят, там даже заметили наших советников. Ну теперь нам ввалят как следует! Ха-ха! Готов к падению курса рубля?
Петросевич от радости даже хлопнул Полушкина по плечу, от чего у того на носу подскочили очки.
– Вот всё нам неймётся, вот везде мы лезем, – продолжал Петросевич. – А слышали, что в Белоруссии иностранный гражданский самолёт посадили? Там на борту был какой-то их политический преступник. С истребителем сажали!
– Да, что-то такое было, – предусмотрительно сняв очки и начав протирать их, подтвердил Полушкин.
– Ха-ха! – обрадовался Петросевич. – Ну понятно, сажали его с санкции Москвы, двух мнений быть не может. Белорусии-то что, как с гуся вода. А нам, конечно, влетит от мирового сообщества! Мало нам своих проблем! Готовы пояса потуже затянуть, а? Хе-хе!
Полушкин вздохнул третий раз и тоскливо посмотрел в окно.
– Но это ещё что, брат Вадим Алексеевич! – заговорщически толкая Полушкина в плечо, продолжал Петросевич. – На днях в США отключилось несколько электростанций. Ужас, что делалось. Люди без электричества, без воды… Читать было страшно. И как вы думаете, кто виноват?
– Россия? – обречённо пискнул Полушкин.
– Ха-ха! Конечно, Россия! – возликовал Петросевич. – А кто же ещё? Безусловно, наши хакеры поработали! Ну уж теперь нам всыпят по первое число! Не отвертеться! У США не забалуешь! Эти ребята серьёзные! Гречку-то хоть закупил, а? Ха-ха! Была Россия, и кончилась! Потому что не надо ко взрослым дядям лезть.
– Извините, что вмешиваюсь, – вдруг обратился к Петросевичу старичок с бородкой, что сидел на скамейке напротив. – А как вы определяете, где вмешалась Россия, а где нет? Может же быть такое, что Россия совершенно ни при чём, а у них так само…
– То есть, как само? – удивился Петросевич, уставившись круглыми глазами на старичка.
– Ну они сами в своих странах распоряжаются…
– Э, дедушка, вы ничего не понимаете в геополитике, – Петросевич поднял вверх палец. – Прежде всего, читая международную новость, надо определить, выгодно это России или нет. Если выгодно, то как пить дать, её рук дело. Неужели вы, дедушка, думаете, что на Западе сами по себе электростанции ломаться будут?
– Но какая тут выгодна? – не унимался старичок.
– Из зависти, дедушка, из зависти пакостим!
– Ваш билетик, – вдруг над Петросевичем нависла тень контролёра.
Петросевич поднял глаза и хлопнул себя по коленке.
– Забыл, – обратился он к Полушкину. – Забыл сегодня бумажник. Заплати друг, а то высадят.
Полушкин уже потянулся было к кошельку, но остановился.
– Тут, брат Петросевич, прежде всего надо посмотреть, выгодно России, чтобы я заплатил за тебя, или нет. Коль я заплачу, то в бюджете, конечно, прибавится. А если не заплачу, выгоды России будет больше, ибо в следующий раз ты зайцем уже не поедешь. А с учётом того, что нам и так скоро всыплют по первое число, то хоть здесь надо своей стране помочь.
Дальше Полушкин ехал в одиночестве и день вновь становился в его глазах солнечным и прекрасным.