Несмотря на то, что сегодня Карл Поппер и Теодор Адорно являются тотемами двух враждующих философских племен, их мировоззрения были во многом похожи. Оба не доверяли коллективным институтам. Оба делали ставку на диссиденствующих индивидов. Оба размышляли над своеобразным методом рассуждения от противного, который позволил бы этому абстрактному индивиду критиковать тоталитаризм (у одного это фальсификационизм, у другого негативная диалектика). Даже разрыв в политических взглядах я бы не стал преувеличивать: Поппер только к середине Холодной войны отошел от социал-демократических позиций, а Адорно, несмотря на репутацию радикала, вообще всегда сторонился организованной политики. Короче, Positivismusstreit 1961 года – это, по сути, спор о нарциссизме малых различий между двумя центрально-европейскими еврейскими интеллигентами: физиком и лириком.

Моя вторая лекция о мастерах социологии знания о человеке. На этот раз расскажу об интеллектуальной биографии основателя Эдинбургской школы Дональда Маккензи, который проделал долгий путь от структуралистского марксизма до оригинальной материалистической интерпретации конструктивизма; от истории демографической статистики до анализа интервенций экономистов в общество.

Мы часто думаем, что теории и модели лишь описывают реальность, но что если они способны её создавать?

Социолог науки Дональд Маккензи привнёс идеи перформативности в социологию науки. Он изучал экономические модели и пришёл к выводу, что они не беспристрастны, а могут формировать реальность.

Ярчайший пример — модель Блэка-Шоулза. Разработанная как теоретическая формула, она не просто описала рынок, а изменила его: трейдеры стали использовать её как стандарт для ценообразования. В результате рыночные цены начали подстраиваться под её прогнозы, создавая петлю обратной связи и делая рынок более ликвидным и предсказуемым.

🔹Какие ещё аспекты нашей жизни были не просто описаны наукой, но и сформированы ей, вы сможете узнать на лекции Андрея Герасимова «Дональд Маккензи: от модели реальности к реальности модели»!

🔹Также для небольшого ознакомления с темой мы предлагаем прочесть статью Маккензи про модель Блэка-Шоулза. Файл будет прикреплён в комментариях!

Где: Онлайн
Когда: 26 января 20:00

Ссылку выложим в день лекции, не пропустите!

Я наконец-то тоже послушал нашумевшую речь Марка Карни. Бросилось в уши то, что он вполне прямо сравнил нынешние США с поздним СССР, а Канаду – с восточноевропейскими странами накануне 1989 года. Параллели между двумя империями позитивной дискриминации, которые раньше проводили только исследователи Холодной войны, теперь часть официального геополитического дискурса! Еще пришло в голову, что китайцы уже увидели труп одного геополитического соперника, проплывающего мимо по реке. Но теперь могут увидеть и труп второго!

Вероятность сварить хороший стаут

Чего я не ожидал встретить в книге о социальной истории британской статистики Дональда Маккензи – это экскурсы в историю пивоварения, но вот те на! Оказывается, один из создателей современной теории вероятности Уильям Госсет работал кем-то вроде аналитика на пивоварне «Гиннесс» в Дублине 1900-х гг. Он живо интересовался качеством сырого ячменного солода, который компания закупала, в сравнении с качеством сваренного из этого солода пива.

Пытаясь определить зависимость итогового результата от изначального продукта, он сначала пытался использовать существующие статистические коэффициенты, но они все были полезны только для большого количества наблюдений, каких на заводе собрать было нельзя. Тогда Госсет стал работать над собственной оценкой параметров малых выборок. Так, через много лет, в честь него было названо разработанное им распределение Стьюдента, или t-распределение.

Стоп, почему если автор Госсет, то распределение Стьюдента? Потому что компания «Гиннесс» ввела правило, согласно которому никакая информация о процессе варки пива не могла быть использована сотрудниками на стороне – коммерческая тайна-с. Однако Госсет очень хотел поскорее публиковаться в модном тогда научном журнале «Биометрика», поэтому сделал это под псевдонимом Стьюдент. Следовательно, распределение Стьюдента – это эпоним в честь несуществующего исследователя.

Возвращаясь к самой книге Маккензи: один из основных ее тезисов заключается в том, что статистическое сообщество было движимо евгенической идеологией среднего класса Викторианской Англии. Гальтон, Пирсон и другие первопроходцы скрупулезно изучали передачу талантов из поколения в поколение. Считалось, что правильный подсчет интеллектуальных качеств населения одновременно позволит критиковать упадочную аристократию и урезонивать политические запросы рабочих. Книга, таким образом, предлагает то, что Фуко бы назвал генеалогией статистики, т.е. демонстрацию происхождения высокого знания из низких социальных интересов.

Некоторые критики Маккензи указывали, что социолог добросовестно пересказывает кейс Госсета и подобные анекдоты из социального окружения статистиков, но на общий пафос книги это почти не оказывает влияния. Конечно, ведь тезис о рождении статистики из духа ирландского стаута звучит далеко не так разоблачительно! Может, из-за этого Маккензи забросил свои ранние попытки выработать однозначные структурные детерминанты научного знания на основе Маркса, Маннгейма и Гольдмана и двинулся к более оригинальным вещам, а именно к теории перформативности. Поговорим о ней на лекции в понедельник.

В итоге удалось не только обсудить интеллектуальную биографию самого Маккензи, но и прикинуть со слушателями, что его теория перформативности может подсказать о природе опросов общественного мнения, психиатрических классификаций и самой социологии знания.

https://youtu.be/sV-M31RXUPA?si=Ih5TJtNJCiW-fTZK

У слушателя моего давнишнего магистерского курса по социологии знания в ЕУСПб Артура Печерских вышла статья о структуре российской социологии с 2010 года. И не где-нибудь, а в самом The American Sociologist! Артур показывает, как социальные связи между редакторами социологических журналов оказываются весьма гомологичны тематике статей в этих же журналах. Горжусь и верю, что наши с ним беседы после пар о сходствах и различиях в структуралистских теориях Бурдье и Берта тоже внесли свой маленький вклад в это исследование.

Так как по интернетам стремительно набирает силу нарратив о том, что члены Франкфуртской школы были всего лишь наймитами спецслужб, которые отвлекали молодежь от по-настоящему серьезной революционной борьбы, мы решили с Сюткиным собраться и серьезно разобрать аргументы в пользу такой точки зрения. Защищать создателей критической теории будет президент клуба фанатов Вальтера Беньямина в Санкт-Петербурге – коллега Серебряков. Присоединяйтесь во вторник в 20 МСК. Как обычно, ждем ваших вопросов и комментариев.

https://www.youtube.com/live/1JGkCOGjkGw?si=zri7ZLHIu-rZqLww

В преддверии нашего разговора во вторник хочу сказать, что, по мне так, фигура Макса Хоркхаймера ужасно недооценена. Это Клод Макелеле Франкфуртской школы, ее Джон Пол Джонс. Во-первых, он куда лучше представлял себе реалии общественно-научных исследований на грешной земле (в отличие от Адорно и Маркузе, которые вечно витали в философских облаках). Его научную программу можно критиковать, но она была сформулирована четко. Во-вторых, он был действительно классным организатором. Усмирять столько эго под одной крышей, жертвовать развитием собственных идей ради бумажной работы и еще умудряться находить под это все дело спонсоров и покровителей? Gimme a break! Да, оборотной стороной этого крепкого хозяйствования были всякие мутные конфликты с Беньямином, Фроммом, Маннгеймом, Нейратом… Что ж, если реально администрировать, то приходится идти и на конфликты. Не ошибается тот, кто ничего не делает.

Don't ever take sides against the family

О каких конфликтах все-таки речь? В начале 1930-х гг. между Франкфуртским институтом социальных исследований и Венским кружком установились вполне рабочие отношения. Макс Хоркхаймер приезжает выступать к Отто Нейрату и Эрнесту Нагелю на их конференции. Теодор Адорно работает в одном проекте по изучению массовой культуры с учеником Нейрата, социологом Полом Лазерфельдом, и пишет текст про Гуссерля под руководством Гилберта Райла, симпатизирующего венцам. Точек соприкосновения тогда было много: критика метафизики в стиле Хайдеггера, будущее антиавторитарных левых, борьба с антисемитизмом в научных кругах, взаимопомощь в эмиграции и т. п.

Однако к концу десятилетия в одностороннем порядке начинается разрыв. В работах главного трио – Хоркхаймера, Адорно, Маркузе – позитивизм Венского кружка объявляется консервативной силой на службе капитализма, административного государства, а потом, разумеется, и предвестником Холокоста. Нейрат читает все это и не может поверить, что старые приятели так беззастенчиво мочат его и его коллег. Особенно его напрягает имидж криптофашиста в еврейской академической диаспоре, которая прислушивается к франкфуртцам. Однако все попытки Нейрата восстановить добрые отношения кончаются провалом. Хоркхаймер отвечает в письмах, что не будет публиковать его ответ на критику кружка в своем журнале, потому что это не трибуна для противоположных мнений.

Линия Хоркхаймера по отношению к внутренней оппозиции была не менее сурова. В 1939 году от грантов школы был отцеплен Эрих Фромм за публичную критику в адрес стиля руководства Хоркхаймера. Потом Адорно и компания присваивают наработки Фромма для их тогда главного совместного проекта – «Авторитарной личности». Однако без ссылок на бывшего друга. Наконец, Маркузе проезжается по Фромму в серии своих послевоенных публикаций. Фромм-де никогда не понимал ни Фрейда, ни Маркса, да и вообще никогда не был серьезным мыслителем.

Уже после завершения войны и после возвращения во Франкфурт от школы грубо отлучают Лео Левенталя, который многие годы прилежно занимался в нью-йоркском филиале малопрестижной административной работой. Теперь он уже тяготится ролью подмастерья, хочет писать более широкие теоретические работы и представлять их от имени школы. В ответ Хоркхаймер объявляет Левенталя – вы угадали! – позитивистом. А потом увольняет. Официальный повод – работа по совместительству с теперь заклятым врагом института Лазерфельдом, от которого, как мы помним, когда-то получал деньги на свои исследования Адорно.

Зато в 1950-х гг. задним числом в канон школы возводят Вальтера Беньямина. До своего самоубийства он работал на институт как внештатный автор. Хоркхаймер и Адорно не одобряли мистицизм Беньямина и его дружбу с Брехтом, поэтому на постоянку в институт не брали, а в рабочей переписке часто замечали, что тот недостаточно понимает диалектику. Ханна Арендт была возмущена запоздалой реабилитацией Беньямина, переходящей в его присвоение. Она пишет, что его идеи вообще-то были куда ближе к феноменологически-экзистенциалистской линии философствования. На что Адорно пресекает ее: нет-нет, он всегда был только наш, истинный диалектик!

Дюркгейм, Хофштадтер и все-все-все, часть вторая

Пьер Бурдье первым из последователей Дюркгейма докрутил его предсмертную интуицию до конца. Социальные ученые могут отстраниться от общества только через систему опосредующих методологических правил, которые не позволяют его практикам искажать нашу объективность. Бурдье называет их цензурой научного поля. Пример: запрет драки на кулаках, но поощрение логической непротиворечивости. But guess what? В результате создания правил возникает набор объективно существующих социальных практик, которые теперь составляют целое поле в разделении труда. Более того, они начинают блокировать объективность в точности так же, как вненаучные практики до них. Бурдье называет это схоластической иллюзией – эффектом забвения того, что успешные методологические правила есть в первую очередь правила социальные.

Дональд Маккензи заходит на ту же проблему, но не со стороны структурализма, а со стороны радикального конструктивизма. Он говорит, что, возможно, некоторые модели внутри социально-научного микрокосма все же лучше других позволяют объективно схватить некоторые существенные аспекты большого общества. Допустим. Однако чем более такая модель объективна, тем более она востребована на практике вне академии; тем более активно простолюдины используют ее; тем большей перформативностью она обладает. Получается, что если успешная модель описала общество через n переменных, то теперь их n + 1, где 1 – сама модель! В итоге любая успешная модель подрывает сама себя через собственный успешный успех, который она не могла просчитать.

Бурдье, Маккензи, а также многие другие исследователи верили и продолжают верить в то, что благодаря социологии знания эти парадоксальные эффекты социального познания, которые едва ли встретишь в познании естественно-научном, можно описать, а значит, и хотя бы частично нейтрализовать. Конечно, нет никаких гарантий, что познание общества – самая странная петля в терминах Хофштадтера – не приобретет новых ускользающих форм; что не появятся невиданные иллюзии; что не возникнут невообразимые перформативности, для которых уже не будет слов из словарей Бурдье, Маккензи или кого-то другого мудрого, чтобы их описать и нейтрализовать. Каждое поколение, таким образом, нуждается в новой социологии знания.

Для меня именно в этой постоянной борьбе социальной науки с самой собой и есть позитивное значение гегелевской идеи о хитрости разума. Ни в пессимистических построениях Франкфуртской школы, которая отчасти зафиксировала похожую проблему неадекватности любого формального языка, но ушла в отрицание пользы науки вообще. Ни, тем более, в различных метафизиках энгельсовского типа, которые пытаются вчитать диалектику в саму природу. Нет, странная петля такого типа доступна опыту только гуманитариев (включая философов) и обществоведов. Мы каждый раз ее порождаем, поэтому и мы должны убивать распутывать ее. Искусство, богословие, а тем более сама вселенная здесь абсолютно ни при чем. Увы-увы. Мы даже более одиноки, чем бегуны на длинные дистанции.

Давно замечаю, что медиа постепенно вытесняют власть и деньги как основной референс для экстерналистской истории идей/социологии знания. Говоря конкретнее, все больше исследований пишется про то, как журналисты, редакторы и издатели в газетах, на телевидении и в интернете направляют тренды в гуманитарных и общественных науках. Возможно, в советской истории можно найти куда больше кейсов как раз для такого подхода, чем кажется на первый взгляд. (Да-да, учитывая, что печатные органы в СССР были только условно автономными агентами.)

Кампус, университетское сообщество и ведомственность

Изучая историю советской науки, высшего образования и их материальных воплощений, мы все равно в конечном итоге ведем речь о людях. О тех сообществах, которые складываются в наукоградах, академгородках или университетах. Не только потому, что наука и образование это деятельность людей (что очевидно), но и потому, что сообщества взаимодействуют с материальной реальностью науки. Ученые и студенты живут в наукоградах, работают в НИИ, учатся в университетах.
Не только ученые и студенчество населяют пространства науки и знания. Но, как неоднократно на этом канале отмечалось, они являются «сильными» субъектами, конструирующими о себе определенный нарратив.

Для любого историка важен материальный носитель памяти, источник. В попытке «расслышать» голоса ученого сообщества в Советском Союзе, очень полезно обращаться к прессе эпохи. Не стоит видеть в ней только лишь функцию «экрана» для идеологии, хотя и такую она выполняла. Но корпоративное издание, в нашем случае газета «Ленинградский университет», выступала и трибуной сообщества Ленинградского университета.

На картинке к посту представлен своего рода «лид», помещенный на первой странице номера от 18 октября 1966. Если вы следите за нашим сериалом про строительство корпуса ЛГУ в Петергофе, то до открытия первого корпуса физического факультета еще практически 5 лет, хотя стройка уже идет. Также на с. 1-2 номера была напечатана статья с громким заголовком «График трещит по швам». В самой же статье был описан целый ряд неурядиц вокруг строительства кампуса, которые и приводили к срыву сроков.

Интересно заметить, что через всю заметку основной мыслью проходит обвинение именно различных строительных организаций в неурядицах на стройке. Университетское сообщество представлено в статье лишь посредством «университетского штаба», который должен взять на себя функции координации между строителями и контроль непосредственно на месте стройки.

Остановимся чуть подробнее на функции координации. Почему вдруг университетский штаб должен ее выполнять? Если следовать тексту статьи, то все дело в том, что кампус строило сразу несколько «Управлений нулевых работ» (или сокращенно – УНР). Автор статьи в итоге приходит к заключению, что для ускорения строительства нужно сделать следующее: «Чем скорее будет преодолен лабиринт бесплодных ведомственных споров и неорганизованности, тем лучше».

Историки советского общества, занимайся они наукой, экономикой, образованием, в целом социальной историей СССР, знают конечно этот крайне важный термин – ведомственность. Противоборство между различными бюрократическими учреждениями, контроль над ресурсами, неравные финансовые возможности и вытекающая из этого корпоративная логика, пожалуй, ее основные черты. Материальность наукоградов и образовательных кампусов теснейшим образом связана с ведомственностью. Многие из наукоградов построены либо при активном участии, либо полностью средствами могущественного Министерства среднего машиностроения, отвечавшего за атомную промышленность. В статье из «Ленинградского университета» говорится про ведомственность меньшего масштаба и тут она выступает синонимом «бюрократической анархии», когда эти самые ведомства не могли друг с другом согласовать свою деятельность.

Мысленные эксперименты – важная фигура в социологии знания для создания большой теории. Можно вспомнить Коллинза с его образом пустоши, где каждый пытается привлечь к себе внимание, или Эбботта с его образом города, где нужно строго поворачивать на каждом перекрестке. Фигуры ли это рассудка или фигуры интуиции в моей терминологии? Хороший вопрос, на который я не могу ответить однозначно. В них есть и логика, и работа воображения. Пока я размышлял над этим вопросом, нагуглил отличную популярную книжку, где собраны описания самых известных мысленных экспериментов в истории философии и науки: от Пещеры Платона до Китайской комнаты Серля, от Демона Максвелла до Лестницы Пуанкаре.