У слушателя моего давнишнего магистерского курса по социологии знания в ЕУСПб Артура Печерских вышла статья о структуре российской социологии с 2010 года. И не где-нибудь, а в самом The American Sociologist! Артур показывает, как социальные связи между редакторами социологических журналов оказываются весьма гомологичны тематике статей в этих же журналах. Горжусь и верю, что наши с ним беседы после пар о сходствах и различиях в структуралистских теориях Бурдье и Берта тоже внесли свой маленький вклад в это исследование.

Так как по интернетам стремительно набирает силу нарратив о том, что члены Франкфуртской школы были всего лишь наймитами спецслужб, которые отвлекали молодежь от по-настоящему серьезной революционной борьбы, мы решили с Сюткиным собраться и серьезно разобрать аргументы в пользу такой точки зрения. Защищать создателей критической теории будет президент клуба фанатов Вальтера Беньямина в Санкт-Петербурге – коллега Серебряков. Присоединяйтесь во вторник в 20 МСК. Как обычно, ждем ваших вопросов и комментариев.

https://www.youtube.com/live/1JGkCOGjkGw?si=zri7ZLHIu-rZqLww

В преддверии нашего разговора во вторник хочу сказать, что, по мне так, фигура Макса Хоркхаймера ужасно недооценена. Это Клод Макелеле Франкфуртской школы, ее Джон Пол Джонс. Во-первых, он куда лучше представлял себе реалии общественно-научных исследований на грешной земле (в отличие от Адорно и Маркузе, которые вечно витали в философских облаках). Его научную программу можно критиковать, но она была сформулирована четко. Во-вторых, он был действительно классным организатором. Усмирять столько эго под одной крышей, жертвовать развитием собственных идей ради бумажной работы и еще умудряться находить под это все дело спонсоров и покровителей? Gimme a break! Да, оборотной стороной этого крепкого хозяйствования были всякие мутные конфликты с Беньямином, Фроммом, Маннгеймом, Нейратом… Что ж, если реально администрировать, то приходится идти и на конфликты. Не ошибается тот, кто ничего не делает.

Don't ever take sides against the family

О каких конфликтах все-таки речь? В начале 1930-х гг. между Франкфуртским институтом социальных исследований и Венским кружком установились вполне рабочие отношения. Макс Хоркхаймер приезжает выступать к Отто Нейрату и Эрнесту Нагелю на их конференции. Теодор Адорно работает в одном проекте по изучению массовой культуры с учеником Нейрата, социологом Полом Лазерфельдом, и пишет текст про Гуссерля под руководством Гилберта Райла, симпатизирующего венцам. Точек соприкосновения тогда было много: критика метафизики в стиле Хайдеггера, будущее антиавторитарных левых, борьба с антисемитизмом в научных кругах, взаимопомощь в эмиграции и т. п.

Однако к концу десятилетия в одностороннем порядке начинается разрыв. В работах главного трио – Хоркхаймера, Адорно, Маркузе – позитивизм Венского кружка объявляется консервативной силой на службе капитализма, административного государства, а потом, разумеется, и предвестником Холокоста. Нейрат читает все это и не может поверить, что старые приятели так беззастенчиво мочат его и его коллег. Особенно его напрягает имидж криптофашиста в еврейской академической диаспоре, которая прислушивается к франкфуртцам. Однако все попытки Нейрата восстановить добрые отношения кончаются провалом. Хоркхаймер отвечает в письмах, что не будет публиковать его ответ на критику кружка в своем журнале, потому что это не трибуна для противоположных мнений.

Линия Хоркхаймера по отношению к внутренней оппозиции была не менее сурова. В 1939 году от грантов школы был отцеплен Эрих Фромм за публичную критику в адрес стиля руководства Хоркхаймера. Потом Адорно и компания присваивают наработки Фромма для их тогда главного совместного проекта – «Авторитарной личности». Однако без ссылок на бывшего друга. Наконец, Маркузе проезжается по Фромму в серии своих послевоенных публикаций. Фромм-де никогда не понимал ни Фрейда, ни Маркса, да и вообще никогда не был серьезным мыслителем.

Уже после завершения войны и после возвращения во Франкфурт от школы грубо отлучают Лео Левенталя, который многие годы прилежно занимался в нью-йоркском филиале малопрестижной административной работой. Теперь он уже тяготится ролью подмастерья, хочет писать более широкие теоретические работы и представлять их от имени школы. В ответ Хоркхаймер объявляет Левенталя – вы угадали! – позитивистом. А потом увольняет. Официальный повод – работа по совместительству с теперь заклятым врагом института Лазерфельдом, от которого, как мы помним, когда-то получал деньги на свои исследования Адорно.

Зато в 1950-х гг. задним числом в канон школы возводят Вальтера Беньямина. До своего самоубийства он работал на институт как внештатный автор. Хоркхаймер и Адорно не одобряли мистицизм Беньямина и его дружбу с Брехтом, поэтому на постоянку в институт не брали, а в рабочей переписке часто замечали, что тот недостаточно понимает диалектику. Ханна Арендт была возмущена запоздалой реабилитацией Беньямина, переходящей в его присвоение. Она пишет, что его идеи вообще-то были куда ближе к феноменологически-экзистенциалистской линии философствования. На что Адорно пресекает ее: нет-нет, он всегда был только наш, истинный диалектик!

Дюркгейм, Хофштадтер и все-все-все, часть вторая

Пьер Бурдье первым из последователей Дюркгейма докрутил его предсмертную интуицию до конца. Социальные ученые могут отстраниться от общества только через систему опосредующих методологических правил, которые не позволяют его практикам искажать нашу объективность. Бурдье называет их цензурой научного поля. Пример: запрет драки на кулаках, но поощрение логической непротиворечивости. But guess what? В результате создания правил возникает набор объективно существующих социальных практик, которые теперь составляют целое поле в разделении труда. Более того, они начинают блокировать объективность в точности так же, как вненаучные практики до них. Бурдье называет это схоластической иллюзией – эффектом забвения того, что успешные методологические правила есть в первую очередь правила социальные.

Дональд Маккензи заходит на ту же проблему, но не со стороны структурализма, а со стороны радикального конструктивизма. Он говорит, что, возможно, некоторые модели внутри социально-научного микрокосма все же лучше других позволяют объективно схватить некоторые существенные аспекты большого общества. Допустим. Однако чем более такая модель объективна, тем более она востребована на практике вне академии; тем более активно простолюдины используют ее; тем большей перформативностью она обладает. Получается, что если успешная модель описала общество через n переменных, то теперь их n + 1, где 1 – сама модель! В итоге любая успешная модель подрывает сама себя через собственный успешный успех, который она не могла просчитать.

Бурдье, Маккензи, а также многие другие исследователи верили и продолжают верить в то, что благодаря социологии знания эти парадоксальные эффекты социального познания, которые едва ли встретишь в познании естественно-научном, можно описать, а значит, и хотя бы частично нейтрализовать. Конечно, нет никаких гарантий, что познание общества – самая странная петля в терминах Хофштадтера – не приобретет новых ускользающих форм; что не появятся невиданные иллюзии; что не возникнут невообразимые перформативности, для которых уже не будет слов из словарей Бурдье, Маккензи или кого-то другого мудрого, чтобы их описать и нейтрализовать. Каждое поколение, таким образом, нуждается в новой социологии знания.

Для меня именно в этой постоянной борьбе социальной науки с самой собой и есть позитивное значение гегелевской идеи о хитрости разума. Ни в пессимистических построениях Франкфуртской школы, которая отчасти зафиксировала похожую проблему неадекватности любого формального языка, но ушла в отрицание пользы науки вообще. Ни, тем более, в различных метафизиках энгельсовского типа, которые пытаются вчитать диалектику в саму природу. Нет, странная петля такого типа доступна опыту только гуманитариев (включая философов) и обществоведов. Мы каждый раз ее порождаем, поэтому и мы должны убивать распутывать ее. Искусство, богословие, а тем более сама вселенная здесь абсолютно ни при чем. Увы-увы. Мы даже более одиноки, чем бегуны на длинные дистанции.

Давно замечаю, что медиа постепенно вытесняют власть и деньги как основной референс для экстерналистской истории идей/социологии знания. Говоря конкретнее, все больше исследований пишется про то, как журналисты, редакторы и издатели в газетах, на телевидении и в интернете направляют тренды в гуманитарных и общественных науках. Возможно, в советской истории можно найти куда больше кейсов как раз для такого подхода, чем кажется на первый взгляд. (Да-да, учитывая, что печатные органы в СССР были только условно автономными агентами.)

Кампус, университетское сообщество и ведомственность

Изучая историю советской науки, высшего образования и их материальных воплощений, мы все равно в конечном итоге ведем речь о людях. О тех сообществах, которые складываются в наукоградах, академгородках или университетах. Не только потому, что наука и образование это деятельность людей (что очевидно), но и потому, что сообщества взаимодействуют с материальной реальностью науки. Ученые и студенты живут в наукоградах, работают в НИИ, учатся в университетах.
Не только ученые и студенчество населяют пространства науки и знания. Но, как неоднократно на этом канале отмечалось, они являются «сильными» субъектами, конструирующими о себе определенный нарратив.

Для любого историка важен материальный носитель памяти, источник. В попытке «расслышать» голоса ученого сообщества в Советском Союзе, очень полезно обращаться к прессе эпохи. Не стоит видеть в ней только лишь функцию «экрана» для идеологии, хотя и такую она выполняла. Но корпоративное издание, в нашем случае газета «Ленинградский университет», выступала и трибуной сообщества Ленинградского университета.

На картинке к посту представлен своего рода «лид», помещенный на первой странице номера от 18 октября 1966. Если вы следите за нашим сериалом про строительство корпуса ЛГУ в Петергофе, то до открытия первого корпуса физического факультета еще практически 5 лет, хотя стройка уже идет. Также на с. 1-2 номера была напечатана статья с громким заголовком «График трещит по швам». В самой же статье был описан целый ряд неурядиц вокруг строительства кампуса, которые и приводили к срыву сроков.

Интересно заметить, что через всю заметку основной мыслью проходит обвинение именно различных строительных организаций в неурядицах на стройке. Университетское сообщество представлено в статье лишь посредством «университетского штаба», который должен взять на себя функции координации между строителями и контроль непосредственно на месте стройки.

Остановимся чуть подробнее на функции координации. Почему вдруг университетский штаб должен ее выполнять? Если следовать тексту статьи, то все дело в том, что кампус строило сразу несколько «Управлений нулевых работ» (или сокращенно – УНР). Автор статьи в итоге приходит к заключению, что для ускорения строительства нужно сделать следующее: «Чем скорее будет преодолен лабиринт бесплодных ведомственных споров и неорганизованности, тем лучше».

Историки советского общества, занимайся они наукой, экономикой, образованием, в целом социальной историей СССР, знают конечно этот крайне важный термин – ведомственность. Противоборство между различными бюрократическими учреждениями, контроль над ресурсами, неравные финансовые возможности и вытекающая из этого корпоративная логика, пожалуй, ее основные черты. Материальность наукоградов и образовательных кампусов теснейшим образом связана с ведомственностью. Многие из наукоградов построены либо при активном участии, либо полностью средствами могущественного Министерства среднего машиностроения, отвечавшего за атомную промышленность. В статье из «Ленинградского университета» говорится про ведомственность меньшего масштаба и тут она выступает синонимом «бюрократической анархии», когда эти самые ведомства не могли друг с другом согласовать свою деятельность.

Мысленные эксперименты – важная фигура в социологии знания для создания большой теории. Можно вспомнить Коллинза с его образом пустоши, где каждый пытается привлечь к себе внимание, или Эбботта с его образом города, где нужно строго поворачивать на каждом перекрестке. Фигуры ли это рассудка или фигуры интуиции в моей терминологии? Хороший вопрос, на который я не могу ответить однозначно. В них есть и логика, и работа воображения. Пока я размышлял над этим вопросом, нагуглил отличную популярную книжку, где собраны описания самых известных мысленных экспериментов в истории философии и науки: от Пещеры Платона до Китайской комнаты Серля, от Демона Максвелла до Лестницы Пуанкаре.

Власть/знание

У исследователей советского исторического материализма 1950–1970-х гг. часто встречается такое противопоставление. Был истмат сталинский, официальный, догматический, преподаваемый недалекими политработниками по методичкам. А был оттепельный, неформальный, творческий истмат – истмат новых НИИ. Если в первом главенствовали идеологические схемы про руководящую роль пролетариата и про преодоление всей истории в будущем коммунизме, то во втором было место тонкому классовому анализу с разными прослойками, нациями, даже автономной ролью государства. Кроме того, там предполагался даже нелинейный ход исторического процесса с многоукладностью, перепрыгиванием формаций и т. п.

Я думаю, что такая схема имеет право на существование, как и любая другая эвристика в истории идей. Однако она слишком дуалистична. Во-первых, советские обществоведы, даже из числа творческих, не гнушались лезть в политику. Так как рычагов прямого влияния на общественное мнение у них было мало, они продвигали свои идеи через кулуары. Кто-то делал это из амбициозного стремления соединять теорию с практикой, а для кого-то это банально был вопрос выживания. Скажем, молодой Нодари Симония сначала не интересовался высокой политикой, а занимался полузабытыми по состоянию на начало 1950-х гг. статьями Маркса и Ленина о революциях в феодальных регионах, но проблема в том, что политика сама постепенно заинтересовалась им. Гафуров просто не мог не использовать такого ценного кадра в игре отделов.

Во-вторых, даже самые закостенелые партийные консерваторы понимали, что священная идеология нуждается в той или иной интерпретации, поэтому тоже приближали к себе интеллектуалов и покровительствовали им. Для современного читателя многие из этих более ортодоксальных и умеренных авторов кажутся махровыми сталинистами, но это не повод игнорировать их искренние попытки подновить здание идеологии. Вот, например, один из таких консерваторов, Ричард Косолапов, был вообще в чем-то уникальным примером советского публичного интеллектуала. Все, что он думал по поводу теории исторического материализма, он просто печатал в партийных журналах и газетах, вызывая шквалы бугурта среди более либеральных обществоведов.

Что уникального в этом двустороннем движении среди исследователей Востока – так это то, что они пытались найти аудиторию для своих идей за пределами советской номенклатуры. Примаков вспоминает в своих мемуарах, что одержать победу над соперничающими группами исследователей зачастую значило заставить поверить в свои построения делегации из союзнических стран, которые потом уже неявно лоббировали эти идеи в советской номенклатуре. Так, некоторые статьи работников ИВ специально переводили на арабский для Нассера или сирийских лидеров. Я пока не нашел аналогичных свидетельств о группе Ульяновского, but no freaking way, обладая многочисленными выходами на индийских товарищей, они не пытались играть по этим же правилам.

Как я стал структуралистом

Обсуждали мы тут с легендарным Сюткиным, чье влияние было решающим для продвижения наших теоретических интересов помимо Артемия Магуна. Я много раз рассказывал про то, что, еще учась на историка в НГУ, я прочитал довольно много текстов Георгия Дерлугьяна. Именно из них я вообще узнал, что есть такая наука, как социология. Но теория тогда точно не была в центре моего внимания. Любые ссылки на того же Бурдье я практически игнорировал.

Потом, уже готовясь к поступлению в ЕУСПб, я узнал про работы Михаила Соколова. Например, их совместная статья с Владимиром Волохонским «Политическая экономия российского вуза» вообще вынесла мне мозг. Собственно, из-за нее в итоге я окончательно решил поступать на социологию, а не на историю. (Я как-то потом рассказывал Владимиру, что именно эта статья в каком-то смысле полностью изменила мою жизнь – он не поверил!) Вот тут теория начала подтягиваться, но пока только как инструмент для изучения того, как распределяется власть в университете.

Уже в ЕУСПб переворотным стал курс по социальным движениям у Карин Клеман. Как-то раз я представлял на нем план эссе про студенческие протесты в Новосибирске и Санкт-Петербурге, про которые потом и написал магистерскую. Не помню, в чем был мой поинт, но Карин со своим неподражаемым французским акцентом заметила: «Андрей, это же очень бурдьевистский тезис!» У меня тогда была фаза очень скептического отношения к любой французской мысли, но на следующих парах мы с Карин разбирали некоторые тексты Бурдье, и я постепенно зафанател по самой теории социального поля.

А последним важнейшим влиянием стала моя будущая жена Мария, которая на момент нашего знакомства угорала по русскому формализму – особенно по Эйхенбауму и Тынянову, которые вообще и протоструктуралисты, и протосоциологи. Она мне пересказывала статьи формалистов, а ей я – статьи Бурдье про поле литературы, поле науки и т. д. Вот таким стопроцентным задротством были примерно все наши первые свидания и телефонные разговоры. Смешно, что с тех пор жена полностью сменила вектор и теперь пишет диссертацию по социально-политической истории Италии, а я до сих пор думаю про метафоры, приемы и язык. Короче, подытожим: за жесткой властью структур скрывается мягкая власть женщин.

Еще несколько дней остается до дедлайна крутой школы, где можно будет среди прочего обсудить мир-системную теорию и другие подходы в глобальной истории. Все это на примере всплеска 1968 года и кругов, которые он оставил на воде политики, экономики и идей.

Назад к человеческому

Есть одна линия критики социологии гуманитарного знания, в которой удивительным образом сходятся мои латурианские враги и шеллингианские друзья. Согласно ей, социология обречена анализировать процесс познания только со стороны субъекта, просто перебирая его разные социальные детерминанты. В то время как по-настоящему важная проблема – это объект, который всегда хитрее, чем любая трансцендентальная рамка, которую на него пытается набросить субъект. Дальше следует разной степени сомнительности перетасовка философских карт, в результате которой всегда оказывается, что царица наук – это онтология, а значит, именно ей и нужно реально отдать свои силы.

Я полностью согласен с той частью, в которой субъект познания нужно анализировать только по отношению к объекту. Этот контраргумент надо воспринять всерьез. Однако начиная с того момента, когда идут ссылки на каких-то больших метафизических авторитетов – Шеллинга, Хайдеггера, Делеза или кого-то из самой последней генерации k-pop-артистов спекулятивных реалистов, – я предлагаю на секунду остановиться и ответить на несколько простых вопросов. Что является общим объектом для гуманитарных наук? Ответ: человек. А кто может быть субъектом познания человека? Ответ: тоже человек. А кто у нас занимается отношениями между людьми? Ответ: социология! Q.E.D.

Короче, я не вижу вообще никаких серьезных преимуществ у разных онтологических программ, кроме того, что их язык более красив и загадочен. Более того, в социологии знания уже давно сделан поворот к исследованию взаимодействий между субъектом и объектом. С одной стороны, его осуществили последователи Эдинбургской школы вроде Дональда Маккензи (срочно идите слушать мою лекцию про его творчество) и Яна Хэкинга. Если упрощать, то они предлагают снизить радикализм сильной программы Дэвида Блура. Согласно им, самой большой критики заслуживают не естественные, а как раз гуманитарные науки. Особенно экономика и психология как наиболее опасно натурализующие свой объект.

С другой стороны, к тем же выводам приходят сторонники Бруно Латура типа Моники Краузе и Гила Эйяла, которые признали, что если люди и актанты, то все-таки посложнее морских гребешков и микробов. Однако если плоско-онтологическая интуиция Латура где и имеет смысл, то как раз в познании людей, где субъекты, объекты и медиаторы постоянно вступают друг с другом в разные сложные квазиполитические альянсы! Так что тут даже я готов поблагодарить месье Латура за его разросшуюся шутку. Как говорится, сломанные часы тоже показывают правильное время два раза в сутки.

Закончу я, адресуя разочарованным представителям обеих школ STS хорошую цитату из Карл Маннгейма: «You could not live with your own failure. Where did that bring you? Back to me!»

Мы живем недалеко от главного спортивного катка Окленда. Это такая одинокая пластико-металлическая коробка, вокруг которой обычно не происходит ровным счетом ничего. Но вчера там какая-то была странная движуха с толпой людей. Оказалось, что новая олимпийская чемпионка в фигурном катании Алиса Лю – воспитанница этого катка. Поэтому они спонтанно решили запустить какой-то ивент в ее честь с детьми, кто там занимается, и фанатами. Я вчера просто мимо проходил, но только сегодня из новостей понял вообще, что это было. Рассказываю об этом жене, которая фанатка фигурки. Она такая: «Почему ты мне сразу вчера не сказал? Я бы тоже пошла поздравлять землячку!»

Некоторые уже отметили, что умершего недавно левого диссидента Роя Медведева когда-то назвали в честь индийского революционера Манабендры Роя. Но как насчет того, что нынешнего главу штата Тамилнада, М. К. Сталина, назвали в честь, собственно, Сталина? Политические взгляды Сталина – это не те, о которых можно было бы подумать. Он оппозиционный региональный лидер, выступает за культурные права дравидийских этносов и против сворачивания федерализации в пользу режима Нарендры Моди. Короче, советско-индийской дружбе крепнуть!

Москва–Дели

Мы с коллегой Кондрашевым, пожалуй, впервые с момента окончания нашего курса решили обсудить, что мы из него вынесли. Долго говорили об огромном количестве параллелей истории СССР с историей Индии, о которых никто толком не пишет, потому что на автомате все считают СССР игроком в лиге европейских, а не азиатских проектов модернизации.

1) Крайне неравномерное экономическое развитие: несколько крупнейших центров промышленности и торговли (при этом зависимых от иностранного капитала), окруженных отсталой деревней. В итоге – крупномасштабные государственные проекты, которые, с одной стороны, вывели многих людей из бедности, но, с другой, привели к созданию ужасно склеротичной плановой бюрократии.

2) Необходимость общей зонтичной идеологии в условиях невероятного разнообразия языков и религий. В обоих случаях задача была на время решена созданием социалистической и секулярной замены всему этому феодальному хламу, но, опять-таки, подавлять локальные периферийные идентичности долго ей было просто невозможно. Они нанесли ответный удар. Причем в Индии активная эрозия началась даже раньше – в 1970-х гг. Однако Индия вышла из кризиса, а СССР – нет.

3) Попытка создания геополитической альтернативы Западной Европе и США не только в военном отношении, но и в отношении международных институтов и солидарностей. Не устаю повторять: Неприсоединение в 1960–1970-х гг. – это глобальный хайп не меньший, чем Коминтерн в 1920–1930-х гг. При этом Индия на пике тоже была не только готова дружить со всеми, но и проводила крайне авантюрные военные операции, которые на тот момент были невероятно controversial, но при этом о них все забыли (в отличие от советских). Привет, Гоа–1961! Привет, Шри-Ланка–1987!

4) Результат всего вышеперечисленного: централизация всех процессов в рамках однопартийной системы в целом (de jure – в СССР, de facto – в Индии), от которой все устали и которая в какой-то момент дрогнула, но чтобы пересобраться через десять лет в очень близкой версии по уровню авторитаризма, зато, увы, куда более консервативной по социальным вопросам и куда более персоналистской. Теперь в обоих странах присутствует ностальгия по тем старым временам, но фарш уже не провернуть назад.

Еще про достижения моих студентов. Оказалось, что мощнейший агрегатор социологических конференций, летних школ и других ивентов hot stud1es 4 cool k1ds основала и продолжает вести Софья, которая когда-то блистала на семинарах о Латуре и Франкфуртской школе! Призываю вас обязательно подписаться на ее канал, чтобы не пропускать интересное! Смотрите, вот уже и на секцию, где я тоже буду участвовать, уже размещен колл.

Социологи из ЛИСИ делают секцию на "Векторах", посвященную рефлексии (в) социологии.

В тематике секции то, что происходит с проектом рефлексивной социологии сегодня, и шире — то, как обсуждается и практикуется рефлексивность в дисциплине в целом, в разных контекстах и проявлениях

В программе - Дмитрий Рогозин, Ольга Пинчук, Андрей Герасимов, Михаил Соколов и др.

ddl: 28 февраля включительно, но есть слух, что скоро его продлят

Товарищ Сюткин своей полушутливой классификацией ТГ-каналов круга «Стазиса» на самом деле схватил важную общую проблему среди тех моих друзей и коллег, кто занимается теорией. Это (догматическая) уверенность в изменении мира как главном критерии истины, которая сегодня мало что означает, кроме активистского перформанса в соцсетях. Вот даже Антон, который, конечно, понимает теорию куда более широко и интересно, все равно часто повторяет, что нужно называться коммунистом, чтобы достичь определенных истин. Я думаю, что теоретическая ставка в первую очередь на объяснение мира отличает меня от других авторов в списке, а уже более позитивное отношение к государству как институту – дело здесь десятое.

"Пролетарская левая" победила. Конечно, разбор французского маоизма 60-70-х важен не сам по себе. Гораздо интереснее, что в той интеллектуальной среде, в которой я нахожусь, мне кажется, идеи "Пролетарской левой" по сути победили. Понятно, не в чистом виде: никто не славословит председателю Мао и никто (предположительно) не ставит портретик Годара на рабочем столе, но, тем не менее. Возьмем буквально моих друзей и близких товарищей. Артем Серебряков все больше становится сторонником романтического воинствующего демократизма в духе Рансьера, темной стороной которого оказывается фундаментальный скепсис к возможности любой политической организации. Другой Артем, Артем Морозов, заставил уже целое поколение философской молодежи разбираться в революционной ангелологии Жамбе и Лардро. И к Рансьеру также относится с очевидной сентиментальностью. (В итоге российское ларуэлианство приобрело черты "эмо-маоизма", если использовать выражение Глеба Мурина). Альберт Саркисьянц, тоже изначально рансьерианец, все дальше уходит в рефлексию по поводу теологических оснований политики и современности вообще. В этом смысле только два полюса не вписывается в это интеллектуальное пространство, заданное ПЛ. Во-первых, это Лена Костылева и другие коллеги, хранящие верность оптимистической анархистской идее оргии. А, во-вторых, это два нынешних антагониста, Андрей Герасимов и Сергей Коретко, разными путями пришедшие к апологии государства: Андрей через советских востоковедов, а Сергей - через желание совместить левую критическую теорию с правой государственной формой. К чему этот опыт онто-политического картографирования субботним утром? В конечном счете, также как Бадью и Мильнер 50 лет ведут между собой один долгий спор, приобретающий разные формы, так и мы сами ведем разговор между собой, даже если имена скрываются разными теоретическими масками.