Вам ещё не надоели все эти рассуждения про нытинг и безутешность? Реакция в комментах под вчерашними постами у меня и у Коли Герасимова перформативно подтвердила ровно то, о чём я писал. И я мог бы сделать ещё одну ремарку по этому поводу, но не знаю, насколько это уже уместно, честно говоря. Есть ощущение, что всё равно адекватного диалога не получится.

А так у меня ещё был пост про вопросы либертарной теологии, продолжающий нашу дискуссию в Оптиной. Могу сразу к нему перейти.

Право на нытинг

Пока я собирался с мыслями, уважаемый Николай всё уже написал. Мне остаётся только прояснить собственный ход мыслей во всём этом.

Кратко по пунктам этого поста. Во-первых, действительно, у тех, кто читал эту дискуссию откуда-то берётся странная идея, что безутешники пытаются высказать себя как самых главных безутешников. Это, конечно, не так. Просто мы философы, пишем о себе в своих каналах, поэтому пишем о ситуации в философии. Могли бы писать о чём-то другом. Ни в одном посте я не видел ни в явном, ни в скрытом виде мысль о том, что философы уникальны в своей несчастности – это мысль очевидно абсурдная.

Во-вторых, ирония в этой дискуссии тоже, конечно, присутствует. Из постов, что я написал по этой теме, полностью серьёзным был только первый пост, с которого всё и началось. Да и писал я его испытывая, что называется, эмоушинал брейкдаун, а не тщательно выверяя концепцию безутешности. Я лично в какой-то момент начал сильно подхихикивать с того, что люди стали всерьез обсуждать какие-то мысли, которые я выразил практически в состоянии истерики. Больше всего я подхихикивал, когда этот пост оказался в аудитории МГУ, потому что, очевидно, это не та программа, которую я бы стал предлагать для изучения и обсуждения. Я вообще считаю, что хуже звериной серьезности мало что может быть и всячески хотел бы сохранять здоровую ироничность в отношении самого себя.

Это не значит, что я пытаюсь свести все свои посты в этом канале в шутку. Просто я отношусь к этому менее серьезно, чем к академическим статьям, потому что это личный бложик, в котором я пишу то, чем живу и о чём думаю. Иногда выходит глупо, иногда умно, но я не претендую на большую значимость написанного здесь. К статьям и прочим академическим текстам я стараюсь относиться более серьёзно.

Финальная мысль, которую я выражу здесь, касается уже в меньшей мере философии, сколько моих представлений о человеческих отношениях (опять же, потому что это личный канал, а не план-проспект диссертации, и на философов я здесь смотрю как на людей). Реакция в комментах под вчерашними постами у меня и у тов. Герасимова перформативно подтвердила ровно то, о чём я писал – философы, испытывая примерно схожий спектр переживаний, оказываются не готовы выдерживать эмоции других, высказанные публично. Мы любим экзистенциализм, мы любим говорить про то, как нам важна смерть, мы любим говорить про нашу заброшенность в бытие, мы любим критиковать капитализм, но как только кто-то живой выражает эти чувства, то сталкивается со стеной газлайтинга. Потому что легко читать мёртвых, серьезных и солидных мужчин, и думать о том, какие они умные. И также легко не видеть всего того, о чём они пишут, в реальной жизни. Если ты указываешь на всё то, о чём писали философы 100 или 200 лет назад в нынешнем моменте, то ты сразу какой-то неприятный становишься. Не мешай нам, пожалуйста, говорить о заброшенности в бытие и одновременно получать мелкобуржуазное (простите) наслаждение от этого бытия.

И здесь уже сказываются мои представления о том, как должны выглядеть человеческие отношения (или, если не нравится слово «должны», как я хотел бы их видеть и как я сам стараюсь их выстраивать). Мне бы хотелось, чтобы мы разрешили другим людям испытывать весь спектр эмоций и были готовыми выдерживать наших коллег не только тогда, когда они молодцы, много зарабатывают и пишут книжки, но и тогда, когда им больно и плохо. Можно не сочувствовать, но можно относиться к этому как минимум как у чему-то нормальному, а не обвинять друг друга в комплексе гения. Коля назвал это экзистенциальный диалогическим нытингом. Я согласен с таким определением.

В комментах мне сказали, что я хочу публичной психотерапии. Но единственное, чего я по-настоящему хочу, – это «чтоб мыслящее тело превратилось в улицу, в страну».

Философский интернет в последнее время чрезвычайно активен, и мне захотелось поделиться тем, что я недавно смотрел/слушал.

1. Стримы Васила с Алексеем Зыгмонтом про религиозное насилие и с Иваном Девятко про субстанциальный дуализм.
2. Стрим Владимира Маковцева с Виктором Соколовым, автором Ютуб-канала SLOVO.
3. Интервью Глеба Лихачёва с Вадимом Александровичем Чалым про ИИ.
4. Не совсем философское, но тоже интересное – разговор Евгения Водолазкина и отца Павла Великанова на «Фоме».

Ещё были подкасты с Евгением Логиновым про доказательства бытия Бога и Николаем Герасимовым про русский анархизм, но я их я, честно говоря, не стал слушать, потому что у меня уже были стримы с этими же гостями на эти же темы.

Вопросы либертарной теологии

Продолжаю переваривать и обдумывать нашу дискуссию в Оптиной и в частности свою реплику, которая и для меня стала определенным озарением, и у других отозвалась. Вот как уважаемый Виталий Куликов описывает этот разговор:

«Главное возражение сводилось к тому, что быть всегда послушным Христу никак невозможно. Мы грешим, сворачиваем на другие, широкие тропы. Часто стоим спиной к Христу. В Христе мы видим идеал, образец, недостижимую вершину, но не реальное место назначения.
Отвечаю: если мы допускаем "сказочность" по отношению к части Его обещаний, то не следует ли нам обличить в "кажимости" Христа вообще? Теперь добавим нашему христианству "проверочное" ребро жесткости — "Христос знал, что ни один человек никогда не приблизится к подлинному бытию с Ним. Знал, что быть Ему послушным невозможно. Тогда в чем состоит смысл Боговоплощения и Воскресения?". Не оборачивается ли тогда домостроительство спасения игрой, или, хуже, жестокой шуткой Божества, а мир, следовательно, грустной комедией? В этом смысле решающим для дискуссии оказался комментарий Семена, что здесь мы имеем дело с господством "здравого рассудка", с рыночным цинизмом, исключающим всякий "утопизм"».

Я здесь, очевидно, провожу параллель с дискурсом левой меланхолии, победившего капиталистического реализма и т. д. Всё это – речь, исходящая из логики поражения, это попытка левых ответить на вопрос: коммунистический, социалистический проект провалился, и что теперь? Как оставаться левым в мире, где «легче представить конец света, чем конец капитализма»? И возможно, что многие современные христиане схожим образом считают себя проигравшими, сами этого не понимая.

Ответом на эту левую меланхолию становится вера в возможность «другого мира», где есть что-то кроме власти денег, где есть другие ценности, кроме выгоды. Апологеты капитализма часто представляют его как некоторый естественный закон природы, с которым согласуется человечество. Левые отвечают: этот «закон природы» был создан несколько веков назад, а его ценности были сконструированы ещё позже, в этом порядке нет ничего примордиального. И если капитализм был однажды создан, то он может быть и разрушен.

Я спрашиваю: если возможен «другой мир», то где границы его «друговости»? Если левые хотят действовать из веры в изменение, из веры в то, что человек – это больше, чем «человеческий капитал», то почему не верить, например, в возможность воскресения из мёртвых? Если верить в то, что в мире есть не только капиталистические отношения, то почему не верить в то, что есть что-то, кроме тотальности материальной смерти? Как известно, ещё Сократ говорил, что вера, как и неверие, в загробную жизнь – это две равнозначно необоснованные позиции. Так почему не выбрать из них ту, которая будет выступать против существующего статус-кво? Ведь в конечном счёте воскресение – это радикальное утверждение ценности любви, противостоящей порядку «мира сего».

Закончу цитатой из Достоевского, который ещё в конце XIX века понял, что когда нам говорят о «реализме», то нам, на самом деле, контрабандой пытаются продать именно капиталистический реализм. В середине «Братьев Карамазовых» Митя приходит к госпоже Хохлаковой просить у неё денег. У них происходит следующий диалог:

– Вы не могли не прийти, после того, как произошло всё это с Катериной Ивановной вы не могли, не могли, это математика.
– Реализм действительной жизни, сударыня, вот что это такое! Но позвольте, однако ж, изложить...
– Именно реализм, Дмитрий Фёдорович. Я теперь вся за реализм, я слишком проучена насчёт чудес. Вы слышали, что помер старец Зосима?

После этого Митя излагает, что пришёл просить у неё три тысячи рублей. Достоевский здесь явным образом противопоставляет: где смерть и деньги – там реализм и Митя Карамазов, где чудо и вера – там Алёша Карамазов и старец Зосима.

Великий русский философ Фёдор Гиренок 31 октября будет читать лекцию «Почему Пушкин боялся сойти с ума?» в лектории «Сарёнок» (с Гиренком у нас, между прочим, был стрим год назад – обсуждали его книгу о русской философии).

Обещают разговор о стихотворении «Не дай мне бог сойти с ума», о «Полтаве» и «Медном всаднике», об одной из любимых тем Ф. И. – грёзах Татьяны Лариной.

Посмотреть подробности и купить билеты можно здесь. Для моих уважаемых подписчиков действует промокод Ларин – по нему билеты можно купить за 900 рублей вместо 1500.

Вот ещё про Достоевского из Розанова:

«Это в особенности важно: среди черного духовенства встречаются лица до того жизнерадостного и веселого, я бы сказал — светлого и легкого (не в дурном смысле) настроения, — что при встрече хочется обняться с ними. Достоевский в старце Зосиме дал великий, идеальный его образец. Он очень многих увлек, и "для пользы дела" можно согласиться с тем, что старец Зосима выражает суть христианства. Но на самом деле, конечно, это не так: он выражает до-христианский, первоначальный натурализм, то "поклонение природе", "поклонение всему" (пантеизм), с проклятия чего начало христианство, чтó "срубить до корня" уже пришел Иоанн Креститель. Нет строя души, более противоположного христианству, чем душевный покой и душевная светлость Зосимы, исключающие нужду во Христе… Зачем Христу приходить, если все радуется на земле, все счастливо, безмятежно, прекрасно "само собой"… Нет, Достоевский тут просто ничего не понял; "бе в языческой тьме". У него только фразеология, только "причитания" христианские… Не Зосимы, вовсе не Зосимы победили древний мир. Победили его другие. Кто? Плакавшие о мире, а не улыбавшиеся в мире. И среди белого духовенства, священников, наконец, даже среди мирян — встречается совершенно другой тон христианства, уже не "отпускающий ближнему так скоро вину его". Совсем другой тон, о, до чего другой…»

По существу, я думаю, что это верное понимание христианства. Но в критике образа старца Зосимы Розанов промахивается. Наверное, Зосима и был бы таким, как его описывает Розанов, если бы не история из его жития о том, как он вообще принимал решение стать монахом. Это решение было принято после пережитой в молодости Зосимой дуэли. Он не просто отказывается стрелять в своего оппонента, но сперва выдерживает его выстрел для того, чтобы его слово отказа не считалось слова труса. Это совсем не тот «причитающий» старик, каким мы видим его большую часть времени. Этот молодой Зосима готов отдать жизнь за то, чтобы остаться верным своим христианским убеждениям, и это явно не то легкомысленное христианство, которое пытается нам изобразить Розанов.

Именно потому, что Достоевский известен как поэт страдания в русской литературе, потому, что именно из-за него существует устоявшееся клише о русской литературе, в которой «должны страдать и автор, и читатель, и персонажи», этот светлый образ старца становится особенно ценен. Достоевскому не нужно объяснять тезис Розанова из сборника «В тёмных религиозных лучах» о том, что христианство (и жизнь человека вообще) не приспособлено для счастья, что «весёлый христианин – это contradictio in adjecto», потому что Достоевский знает это не хуже Розанова. И тем не менее он решает показать одного из главных своих персонажей именно таким радостным (радостным, а не весёлым!). Я думаю, что читатели не простили бы Достоевскому, если бы его монах был сварливым, непрощающим и постоянно говорящим о страдании. В сонме персонажей Достоевского, которые только и делают что страдают и говорят о страдании, Зосима показывает, что есть что-то, помимо этого страдания, что жизнь может быть праведной и что она имеет смысл.

В оригинале без субтитров

Мы на этом канале кино любим. Ещё мы любим про него говорить. Поэтому я сразу согласился, когда Глеб предложил делать такой подкаст.

Я со своей стороны пока не предлагаю интерпретаций в духе Жижека, Делеза или Шредера (хотя наверняка такой момент наступит), а занимаюсь штукой, которую я называю кино-феноменологией. Мне, честно говоря, зачастую довольно скучно погружаться в контекст, о котором обычно говорят профессиональные киноведы, и поэтому я просто предлагаю те ассоциации (в том числе с разными философскими идеями), которые возникают у меня по поводу фильмов, которые мы обсуждаем. В любом случае, дать какую-то объективную оценку в наши цели не входит, и этим, я думаю, наш подкаст и интересен – мы говорим о фильмах, которые ценим и о том, почему мы их ценим.

Слушайте нас на всех платформах, подписывайтесь, ставьте лайки и расскажите об этой вести всем, кому она будет интересна.

Я планирую провести очередной разговор о философии, но я не уверен, насколько целесообразно делать это в формате стрима – часто подводит связь. Хочу сделать запись и потом выложить её. Что думаете?

В Новогиреево тёрли за рэп и Бретань Жиля Греле

В «Теории одиночного мореплавателя» Греле пишет нечто вроде манифеста Бретани. Например: «Непогрешимая, Бретань отделяет Бретань от мира»; «Завоевывается не независимость Бретани как нации среди наций в мире, а независимость Бретани от мира»; «Бретонец не тот, кто живёт в Бретани или родился там, хотя это и не может помешать, но тот, кто, замкнувшись в себе до предела, населён Бретанью».

Есть в этом тексте любопытная ссылка на Анатоля Ле Браза: «Этот краткий поздний текст Ле Браза, умершего в 1926 году, просто жемчужина; его эрудиция, интуиция и вдохновение, несмотря на их нагруженность кельтизмом, характерным для его эпохи, но подорванным археологическими исследованиями последних лет, позволили ему сформировать один из величайших манифестов Бретани». Формулировка «один из» явным образом подразумевает, что существует ряд великих манифестов этой страны, из которых можно выбирать. То есть Бретань Греле – это не только (анти)философия его одиночной жизненной ситуации, но нечто, вписанное в региональную традицию.

И вот я читаю этот текст. Я не француз и не бретонец. Почему мне должно быть не всё равно на Бретань? Наверное, потому, что каждый читатель может выделить свой регион, который, подобно Бретани Греле, будет отделён от мира.

Я, как многие знают, живу в Новогиреево. Про Новогиреево не написано ещё ни одного великого текста. Даже ни одного среднего текста про этот район не написано. Что пишут про Новогиреево? Реп*. Например, Проект Увечье читает про то, как «в Новогиреево тёрли за рэп»; или Чёрная Экономика: «Вешняки, Новогиреево, я видел тут хуйни немерено». Мы можем расширить это пространство до других станций жёлтой/Калининской/восьмой ветки московского метро и тогда получаем, например, и такие строчки, как: «Лефортово, не устану тебя пиарить // Ты так прекрасно, не смотря на разруху // И пошла пруха, рядом со мной Андрюха // Вечно в бою». Список можно продолжать и дальше (не говоря уже о том, что Паша Техник жил в Перово, о том, что есть группа с названием «Желтая ветка» и т. д.).

Я думаю, что определенное жизненное пространство порождает определенный тип мысли. Бретань могла породить Греле и антифилософию. Новогиреево порождает мысль принципиально иную. Даже если мы посмотрим на историю русской философии Серебряного века, то увидим, как говорил Борис Межуев, что она вся происходила всего лишь на нескольких арбатских адресах. Арбату тоже соответствует своя мысль, отвечаюшая арбатскому Логосу.

Я утверждаю, что ты не можешь, будучи философом, жить в районе и исключать этот район из своей философии. Он накладывает на тебя свой отпечаток. Одно из главных отличий классической философии от неклассической заключается в том, что неклассическая, философствуя, проясняет вопрос: кто говорит? Ответ на этот вопрос в условиях современной России должен включать ответы на вопросы: ты живёшь в центре или на окраине? На какой станции метро ты живёшь? В каком городе ты родился? И это сближает философию с поэзией. Так, мы знаем, что Борис Рыжий жил на Вторчермете в Екатеринбурге/Свердловске. И больше мы не можем равнодушно относиться к этому месту.

*Пора, я думаю, прояснить разницу между рэпом и репом. Словом «рэп» я обозначаю первичный, непосредственный, дорефлексивный опыт прослушивания читки под бит. «Реп» же, говоря о треках того же самого типа, означает другой тип слушательского опыта. То, кто слушает «реп», в отличие от «рэпа», сохраняет критическую дистанцию по отношению к этим трекам. Это не признак презрения или снобизма, но обозначение собственной позиции слушателя, который перестал находится в смысловом пространстве рэпа «как вода в воде» и встал на позицию исследователя, включенного наблюдателя.

20-23 ноября будет проходить конференция «Философия в ответе», организованная Еврейским музеем и философским клубом Quercus. Бизнес продолжает интересоваться философией (а философия бизнесом), и этот интерес материализуется в конференциях.

Программа восходит от абстрактного к конкретному: в первые два дня спикеры обсудят как философия может помочь предпринимателям, а в последний – «что, в конце концов, делать с одиночеством, смертью, свободой и любовью?» В последний день посещение бесплатное. Придут Валерий Анашвили, Александр Ветушинский, Антон Кузнецов и мн. др.

А про другую конференцию о бизнесе и философии я писал здесь.

Анонса не было, потому что я решил перейти в формат записи вместо стрима, но мы сейчас будем с Артёмом Морозовым говорить про «Теорию одиночного мореплавателя» и «Сравнительную анатомию ангелов». Если что-то хотите спросить, то пишите в комменты в ближайшие часа три. Завтра планирую выложить.

Поговорили с Артёмом Морозовым о его новых переводах – «Теории одиночного мореплавателя» Жиля Греле и «Сравнительной анатомии ангелов» Густава Теодора Фехнера! Получилось такое введение, с одной стороны, в ангелологию, а с другой – в ту современную французскую мысль, из которой исходит Греле (уже по традиции были проблемы со связью и сильные лаги первые 16 минут 47 секунд, после чего звук (картинку спасти не удалось) почти не лагал – я сделал соответствующий таймкод, если вы не хотите все эти помехи превозмогать).

Смотреть в Ютубе: https://www.youtube.com/watch?v=d-XeGDwQLWQ
Смотреть в ВК: https://vk.com/video259342542_456239631

А вживую послушать Артёма, Данилу Волкова и Валерию Беляеву можно будет на презентации книги Фехнера 16 ноября.

А вы, уважаемые подписчики, можете спасти будущие стримы от лагов, если задонатите на оплату Зума, поскольку Телемост явно оказался не пригоден: 5469980422734133

У нас вышел второй эпизод подкаста про кино! Обсудили «Брачную историю» и «Месть ситхов». Баумбаха и вселенную Звёздных войн объединяют, конечно, семейные ценности и Адам Драйвер. Слушайте, подписывайтесь, ставьте лайки!

Александр Ветушинский продолжает свою серию постов о безутешном философском трудоустройстве. Я тоже, как вы знаете, много говорил обо всём плохом, что есть в философии. Но сейчас хочется рассказать хорошую историю.

Началась она в этом октябре. Дима меня спрашивает: Дубровский предлагает работу, интересно ли мне это? Я уточняю, тот ли самый это Дубровский. Да, тот самый. Давид Израилевич читает моим бывшим однокурсникам спецкурс, держит с ними связь и вот он решил поинтересоваться, есть ли среди их знакомых какие-то мотивированные люди, которым можно предложить работу редактора.

Давид Израилевич в свои 96 лет (человек участвовал в операции «Багратион»!) является главредом журнала «Философские науки», где я сейчас и работаю. Естественно, работать с Дубровским – это большая честь само по себе. Но, помимо этого, Давид Израилевич оказался ещё и добрейшим человеком, который во всем готов помочь. Мне, наверное, ни на одном другом месте работы не говорили столько приятных слов, как в этом журнале. Ещё и условия – максимально подходящие в моей ситуации.

Если вдруг кто-то плохо понимает, кто такой Дубровский – ищите его полемику с Ильенковым. Хотя в историю философии Дубровский вошёл не столько благодаря этой полемике как таковой, сколько благодаря той теории сознания, которую он отстаивал перед Ильенковым. Краткую биографию (и в том числе историю о том, как Дубровский оказался на войне) читайте здесь. Под конец этого поста хочу сердечно поблагодарить дорогого Артема Ермилова, который донёс до меня эту вакансию.

День философии встречаем здесь. Основной вопрос конференции: зачем бизнесу философия? Ответ: например, чтобы сдерживать безумие, подобное тому, в которое впал Питер Тиль после чтения Жирара.

У нас вышел новый выпуск! Обсуждаем «Мечтателей» и «Развод Надера и Симин». Про Иран я ничего не знаю, и даже на конференции туда не ездил, в отличие от многих коллег, поэтому в контексте «Развода» преимущественно делился своими впечатлениями (ну и одна библейская аллюзия на книгу Иова мне привиделась). А вот про контекст «Мечтателей» хотелось сказать много. О чём мы там говорили – слушайте сами. Я только посоветую лекцию Петра Рябова про 68-й год, которую я посмотрел уже после того, как мы записали выпуск. Рябов – велик. Но сначала послушайте нас! В оригинале без субтитров, как водится.