Сегодня праздник.

Геннадий Айги:

СНОВА — ПОЛЕ-РОССИЯ

Словно — после видения воздуха-неба-иконы: Покров-Пресвятой-Богородицы:
вольным осталось — златистосмягченное духом народа — сиянье: Покоя.

1980

Мир, мир

Основными нашими героями в Оптиной пустыни были Феофан Затворник, Бонхёффер, мать Мария (Скобцова) и Бальтазар. Незримо во всех этих текстах присутствовал и Фуко (у которого сегодня, кстати, день рождения), потому что сквозной темой в них были христианские практики себя и аскетика.

Но, как мне показалось, всё же основным нервом нашей дискуссии стал другой вопрос – отношение к миру. В этом слове, безусловно, есть христианское значение – мир как то, что отличается от религиозной жизни. Но вопрос можно поставить шире, говоря о мире в философском смысле – мир как таковой, мир в его мирности, совокупность и взаимообусловленность всего, что есть.

Наиболее выпукло тема мира стояла в письмах Бонхёффера. Он поспешил объявить мир совершеннолетним, исполнившим кантовское предписание. Из этого он вывел свой концепт безрелигиозного христианства – веры во Христа в условиях совершеннолетнего мира, где уже невозможна традиционная религиозность.

Позиция Бальтазара в отношении такого мира по большей части ироническая. Тем не менее, он понимает исток этого дискурса и совершенно отчётливо прослеживает генеалогию современного атеизма. Вот, например, его либертарно-теологический пассаж:

«Разве возникла бы потребность в коммунизме, если бы христиане в нужное время были светлы и здравы? Разве гуманная забота о бедных и угнетенных не заповедуется настоятельно Библией – и Ветхим и Новым Заветом? И если бы не существовало фатальных связей между эксплуататорами и христианской религией, разве тогда была бы нужда в современном атеизме?»


Проблема с позицией Бонхёффера, на мой взгляд, заключается в том, что он готов сдать Бога миру, который не является совершеннолетним, миру, про который Мамардашвили говорил, что он населён дебилами-переростками. И если ещё в середине ХХ века было то атеистическое рабочее движение, о котором писал даже католик Бальтазар, то уже к концу того же века не осталось ни традиционной религиозности, ни модерновой революционности. Если сегодня мы вслед за Бонхёффером скажем, что этот мир совершеннолетен, то мы должны признать, что взрослость – это неверие ни во что, кроме капиталистических транзакций, мы должны будем признать победу капиталистического реализма, в котором нет места ни Богу, ни Событию по Бадью. Это мир, который идёт за нами, «как сумасшедший с бритвою в руке».

В личке спросили о контексте цитаты Мамардашвили про «дебильных переростков». Вот как она выглядит в лекциях о Прусте 1984 года:

«Значит, я повторяю снова, поворачивая, разъясняя, слово "реализация". Реализация себя, или – прихождение к себе. Это можно сформулировать и в виде другого, тоже очень интересного, кстати, вопроса, который, возможно, вам покажется банальным. Вопрос звучит так: вся тема романа Пруста состоит в том, как мы вообще вырастаем, и вырастаем ли вообще. То есть становимся ли мы вообще взрослыми, или мужчинами. Здесь, кажется, преимущественно женское общество, но я уже в прошлый раз употреблял термин "мужчина" в смысле человеческой доблести и позволю себе применять дальше. Для Пруста, как я уже сказал, главная проблема – вырасти, стать мужчиной. И эта проблема сводится к тому, обижаемся мы на мир или не обижаемся. Ведь что значит не быть взрослым, не быть мужчиной? Считать, что мир "центрирован" на нас, создан для того, чтобы нас или обижать, или гладить по головке. Вы знаете прекрасно, что детская психология и состоит в этом эгоцентризме, когда ребенок воображает себя центром мира в том смысле, что все, что в мире происходит, происходит для того, чтобы или доставить ему удовольствие, или обидеть его. И все события имеют для него, так сказать, знаковую природу, все они что-то означают по отношению к нему. Поэтому мы и говорим (хотя это тавтология): ребенок инфантилен. Ребенок есть ребенок. Ну а когда – взрослый? Оглянитесь вокруг себя и вы увидите общество, состояние – я бы сказал… дебильных переростков, которые так и остались в детском возрасте, которые воспринимают весь окружающий мир как то, в чем что-то происходит по отношению к ним. Не само по себе. Даже цветок в мире, с точки зрения ребенка, не растет сам по себе – как автномное явление жизни. Или – вокруг темно и копошатся демоны, которые окружают их светлый остров, – конспирации, заговоры, намерения по отношению к ним. Первый же философский акт вырастания состоит в следующем – кстати, я сейчас вспомнил фразу, которую в свое время сказал Людвиг Витгенштейн: мир не имеет по отношению к нам никаких намерений. Это – взрослая точка
зрения. А ведь взрослые могут вести себя по-детски – вспомните, что один персидский царь, которому было угодно завоевать Грецию, отправил флотилию в Грецию, а в это время разбушевалось море и потопило всю его флотилию. И он приказал высечь море. Смешной акт. А подумайте о себе, сколько раз мы высекаем море, или высекаем мир, потому что нам кажется, что у мира были по отношению к нам намерения – как у моря по отношению к Ксерксу».

Продолжая тему совершеннолетнего мира у Бонхёффера, – я думаю, дело не в том, что мир уже стал совершеннолетним, потому что человеку по преимуществу свойственно инфантильное мышление. Но мы можем выбрать взрослое отношение к миру – не считать себя героями, не переживать свои неудачи как несправедливость по отношению к себе. События происходят с нами не для того, чтобы нас чему-то научить или за что-то наказать – мир не имеет по отношению к нам никаких намерений.

Итоги обсуждений в Оптине ч.3 (1)

Дискуссия проходила в формате текстологических семинаров по заявленной теме: «Аскеза и общение. Практики христианского благочестия в XX веке». Для лучшего усвоения, расшифрую её смысл так: «Существует ли специфически христианская аскетика, и если да, то как современный человек может тратить на неё время?». Попробуем ещё точнее. Христианская субъективность производна от аскетических практик, или обходится уже без них, т. е. не осознает их частью своей идентичности? Здесь установочный семинар определил два полюса нашего исследования, а именно 1) «практики себя» (забота о себе) М. Фуко и 2) пастырская теология.

Предварительно, мы начали работать с «практиками» в трех значениях само-делания, технологии церкви, властного отношения между христианином и церковью (где власть налаживает конвейерное производство людей с «христианским Я»). Христианство поддающееся такой социологической редукции, очевидно, будет не-подлинным. Там, где «очистка» от внешних слоев оставит «неизменное ядро», мы будем иметь дело с подлинным христианством.

Здесь неизбежно возникает проблема отношения христианина к миру. Он строит себя в мире и для мира (Бонхёффер, Скобцова), для спасения индивидуальной души (Феофан Затворник), или для участия в миссии Христа и Его Церкви (фон Бальтазар)? Первая модель явно "реалистична", вторая — метафизична. Тем не менее, точки отчета Бальтазара и свят. Феофана явно различны: Феофан начинает с Христа ортопраксии и заканчивает Христом эсхатологическим, когда Бальтазар начинает с Христа молитвы (события абсолютного послушания) и заканчивает миром. Тут мы "выбираем" между неоплатонической лестницей восхождения (мистикой, недоверяющей миру) и метафизикой общения. Должен ли христианин сжаться в одинокую точку «нормальной религиозности» (Феофан), раствориться в мире и перетолковать аскезу с этой целью (Бонхёффер, Скобцова), либо отказаться преодолевать дистанцию между Богом и миром, укоренившись в призвании Христа (Бальтазар)?

Изложив общую суть, перейду к действительным тезисам.

Впервые за долгое время я смог написать несколько рифмованных строчек. Оставлю их здесь.

Покров

1

мне снились деревья в снегу,
отец, выходящий из дома,
и девочка, что на бегу
кричала о дне незнакомом;

кричала, что смерти не будет,
что это – обман, плутовство;
что милые, бедные люди
узнают прощенье его.

2

мне был сон
дан как свет
видит царь –
мира нет

вниз малыш
прыгнул смело
жизнь прожить –
плёво дело

3

девочка стала бабочкой
детище кличет господа
красная рухнет башенка
стоя на шатких подступах

женщина будет матерью
стрельбище – ровным пастбищем
смерть всегда спорит с памятью
пусто как сети кладбище

Прошло уже больше месяца, но я всё ещё вижу некоторые отклики на нашу дискуссию о безутешности, так что добавлю ещё одну реплику.

Мне недавно показали статью иноагента Григория Юдина, которая называется «Борьба за субъектность». Борьба, о которой пишет Юдин, происходит в университетах и ведут её в основном студенты. Почему им приходится бороться? Потому что «с поступлением в вуз процесс десубъективации только набирает обороты. Покинув более или менее семейную школьную среду, сохраняющую отпечаток детства, удачливый абитуриент меняет ее на гораздо более формализованную атмосферу вуза. Здесь он оказывается в среде людей, чья компетентность выглядит поистине безграничной: речь идет не о владении предметом (знать предмет на высоком уровне способны и школьные учителя), но о знании об устройстве мира. Студент впервые оказывается в среде, которая наполнена экспертами, постоянно предъявляющими различные доказательства того, что они понимают, как устроен тот или иной узкий сегмент мира. Более того, студенты в поисках авторитета, который помог бы им придать смысл всему обучению в вузе, часто сами жаждут быть задавленными экспертным знанием».

Дальше Юдин довольно точно описывает то, что обычно называется кризисом третьего курса, хотя может происходить и не только на третьем курсе. Это различные сомнения в выборе своего вуза, целесообразности нахождения там, фрустрации от множества бессмысленных действий, непонимание применимости получаемого знания и т. д. И вообще вся статья крайне точно говорит о состоянии отечественного студента, и я советую читать её целиком, тем более что это совсем небольшой текст.

Собственно, я думаю, что тот резонанс, который был вызван обсуждением безутешности современной отечественной философии отчасти тоже связан с борьбой за субъектность. Философ хочет сказать: «Мне херово! И я имею на это право». Выражение недовольства – форма проявления субъектности. А академическая атмосфера такова, что она убеждает тебя в том, что тебе не может быть херово, потому что: «А чего ты ждал? Ты знал, куда шёл»; «Никто не обещал, что будет легко»; «Философия – это не про заработок». В общем, ты встречаешь различные вариации гениального предложения Д. А. Медведева идти в бизнес, если тебе хочется не голодать на зарплату учителя. Многим не приходит в голову, что если ты страдаешь, занимаясь любимым делом, то это не должно приводить к тому, чтобы это любимое дело бросить. И при том, как много мы сейчас говорим о психологизированности современной культуры, для многих (даже весьма образованных) людей остаётся дикой мысль о том, что человек имеет право на негативные чувства, и что его можно не осуждать за это, не предлагать немедленные решения, не говорить, как он неправильно всё понимает, а просто выслушать.

Если так называемая «публичная философия» не умеет слушать, то она ничем не лучше университетской философии, от которой она пытается себя отстроить. В таком случае это будет тем же самым конформизмом в новой обёртке. Просто этой конформности не нашлось места даже среди аппарата по производству бредовых статей.

РУССКОЕ БЕЗУТЕШЬЕ (2 СЕЗОН). БЕЗУТЕШНЫЕ И ВЛАСТЬ ИНТЕЛЛЕКТУАЛОВ

Семён Ларин возобновил нашу дискуссию о безутешности (которая уже превратилась в мем даже за пределами философского сообщества). Ссылаясь на статью иноагента Юдина о субъектности, он справедливо замечает, что философ в России не понимает, кто он — потому что часто не в силах отрефлексировать тот объём разных объяснительных моделей по всем областям человеческого знания (не только по философии). Дело не в том, понимает он содержание свалившегося на него знания или нет — проблема в том, как с ним жить. Мне это, как говорят люди из мира психотерапии, "откликается".

Дело не в 11 тезисе о Фейербахе — дело не в том, как что-то изменить, дело в том, как с этим существовать. Дышать воздухом, разговаривать с людьми, вообще жить в мире вещей и человеческих радостей.

Разумеется, философ встречает часто упрёк "а ты не знал, куда шёл?" ("ты сам сюда пришёл, никто тебя не звал"). Словом, ты сам под это подписался. Один мой знакомый по имени Олег, мой однокурсник, который с 2022 г. учит студентов, как отличать "фейк от правды", разговаривал со мной в столовой о перспективах левых идей. Закончилось всё тем, что своих же однокурсников, которых посадили на несколько лет в тюрьму после событий 2011-2013 гг., упрекал:

"Они знали, на что шли! Это как пожарнику жаловаться, что он пострадал от пожара. Это риски. Это сопутствующий ущерб".

Так и с философами. Мы знали, куда шли. Это были риски. У нас сопутствующий ущерб. Вовсе не хочу уровнять тех, кто пострадал от политического кнута и тех, кто закончил философский с ощущением "что это со мной? что это было? как жить дальше?". Но это разная градация известного "сама виновата". Применительно к художникам и интеллектуалам — вы разве не знали, на что шли? Наверное знали. Немое "заткнитесь".

Философы много лет занимались тем, чтобы объяснить или изменить мир, но только недавно некоторые из них поняли, что их глубинная фрустрация как-то связана с их же профессией. И этим чувствам нужен выход.

Поэтому дискуссия Семёна Ларина с Борисом Межуевым — это продолжение этой темы. Б.В. считает, что философы в России постоянно находились в ситуации чудовищного соблазна — решить вопрос этой самой фрустрации через захват власти, и что это совершенно тупиковый выход. Надо сказать, я с этим согласен. Просто не хочется, чтобы власти было в принципе, а не потому, что я так беспокоюсь,что интеллектуалы в очередной раз обманут пролетариат (это имманентные грабли).

Вопрос с самоидентификацией философов — достаточно острый. Особенно это касается русской философии. Допустим, историография 1990-х победила и распределила очки так, что есть философ Соловьёв, есть философ Бердяев, есть мыслитель Достоевский, есть мыслитель Толстой. Но есть ещё толпа символистов, которые вообще поэты, ноо...они ещё и мыслители. Для Запада русская философия — это толпа thinkers. Считаю, что инициированная ещё несколько лет назад на страницах "Отечественной философии" дискуссия о преподавании русской философии — это тоже часть того самого безутешья.

Вопрос о каноне — кто из русских интеллектуалов может быть назван философом — это также вопрос о том, кто мы такие сейчас, чтобы называться философами.

Конечно мы те ещё пингвины-нытики, которые "****сь идти на***", но мы как-то идём. Раз уж мы ещё в силах говорить.

Русский экзистенциальный нытинг 2020 гг. — это продолжение русского экзистенциализма 1920 гг. Да, обстоятельства другие, но пока что "хорошая крыша гуляет сама", а значит есть, над чем поныть, подумать.

Вам ещё не надоели все эти рассуждения про нытинг и безутешность? Реакция в комментах под вчерашними постами у меня и у Коли Герасимова перформативно подтвердила ровно то, о чём я писал. И я мог бы сделать ещё одну ремарку по этому поводу, но не знаю, насколько это уже уместно, честно говоря. Есть ощущение, что всё равно адекватного диалога не получится.

А так у меня ещё был пост про вопросы либертарной теологии, продолжающий нашу дискуссию в Оптиной. Могу сразу к нему перейти.

Право на нытинг

Пока я собирался с мыслями, уважаемый Николай всё уже написал. Мне остаётся только прояснить собственный ход мыслей во всём этом.

Кратко по пунктам этого поста. Во-первых, действительно, у тех, кто читал эту дискуссию откуда-то берётся странная идея, что безутешники пытаются высказать себя как самых главных безутешников. Это, конечно, не так. Просто мы философы, пишем о себе в своих каналах, поэтому пишем о ситуации в философии. Могли бы писать о чём-то другом. Ни в одном посте я не видел ни в явном, ни в скрытом виде мысль о том, что философы уникальны в своей несчастности – это мысль очевидно абсурдная.

Во-вторых, ирония в этой дискуссии тоже, конечно, присутствует. Из постов, что я написал по этой теме, полностью серьёзным был только первый пост, с которого всё и началось. Да и писал я его испытывая, что называется, эмоушинал брейкдаун, а не тщательно выверяя концепцию безутешности. Я лично в какой-то момент начал сильно подхихикивать с того, что люди стали всерьез обсуждать какие-то мысли, которые я выразил практически в состоянии истерики. Больше всего я подхихикивал, когда этот пост оказался в аудитории МГУ, потому что, очевидно, это не та программа, которую я бы стал предлагать для изучения и обсуждения. Я вообще считаю, что хуже звериной серьезности мало что может быть и всячески хотел бы сохранять здоровую ироничность в отношении самого себя.

Это не значит, что я пытаюсь свести все свои посты в этом канале в шутку. Просто я отношусь к этому менее серьезно, чем к академическим статьям, потому что это личный бложик, в котором я пишу то, чем живу и о чём думаю. Иногда выходит глупо, иногда умно, но я не претендую на большую значимость написанного здесь. К статьям и прочим академическим текстам я стараюсь относиться более серьёзно.

Финальная мысль, которую я выражу здесь, касается уже в меньшей мере философии, сколько моих представлений о человеческих отношениях (опять же, потому что это личный канал, а не план-проспект диссертации, и на философов я здесь смотрю как на людей). Реакция в комментах под вчерашними постами у меня и у тов. Герасимова перформативно подтвердила ровно то, о чём я писал – философы, испытывая примерно схожий спектр переживаний, оказываются не готовы выдерживать эмоции других, высказанные публично. Мы любим экзистенциализм, мы любим говорить про то, как нам важна смерть, мы любим говорить про нашу заброшенность в бытие, мы любим критиковать капитализм, но как только кто-то живой выражает эти чувства, то сталкивается со стеной газлайтинга. Потому что легко читать мёртвых, серьезных и солидных мужчин, и думать о том, какие они умные. И также легко не видеть всего того, о чём они пишут, в реальной жизни. Если ты указываешь на всё то, о чём писали философы 100 или 200 лет назад в нынешнем моменте, то ты сразу какой-то неприятный становишься. Не мешай нам, пожалуйста, говорить о заброшенности в бытие и одновременно получать мелкобуржуазное (простите) наслаждение от этого бытия.

И здесь уже сказываются мои представления о том, как должны выглядеть человеческие отношения (или, если не нравится слово «должны», как я хотел бы их видеть и как я сам стараюсь их выстраивать). Мне бы хотелось, чтобы мы разрешили другим людям испытывать весь спектр эмоций и были готовыми выдерживать наших коллег не только тогда, когда они молодцы, много зарабатывают и пишут книжки, но и тогда, когда им больно и плохо. Можно не сочувствовать, но можно относиться к этому как минимум как у чему-то нормальному, а не обвинять друг друга в комплексе гения. Коля назвал это экзистенциальный диалогическим нытингом. Я согласен с таким определением.

В комментах мне сказали, что я хочу публичной психотерапии. Но единственное, чего я по-настоящему хочу, – это «чтоб мыслящее тело превратилось в улицу, в страну».

Философский интернет в последнее время чрезвычайно активен, и мне захотелось поделиться тем, что я недавно смотрел/слушал.

1. Стримы Васила с Алексеем Зыгмонтом про религиозное насилие и с Иваном Девятко про субстанциальный дуализм.
2. Стрим Владимира Маковцева с Виктором Соколовым, автором Ютуб-канала SLOVO.
3. Интервью Глеба Лихачёва с Вадимом Александровичем Чалым про ИИ.
4. Не совсем философское, но тоже интересное – разговор Евгения Водолазкина и отца Павла Великанова на «Фоме».

Ещё были подкасты с Евгением Логиновым про доказательства бытия Бога и Николаем Герасимовым про русский анархизм, но я их я, честно говоря, не стал слушать, потому что у меня уже были стримы с этими же гостями на эти же темы.

Вопросы либертарной теологии

Продолжаю переваривать и обдумывать нашу дискуссию в Оптиной и в частности свою реплику, которая и для меня стала определенным озарением, и у других отозвалась. Вот как уважаемый Виталий Куликов описывает этот разговор:

«Главное возражение сводилось к тому, что быть всегда послушным Христу никак невозможно. Мы грешим, сворачиваем на другие, широкие тропы. Часто стоим спиной к Христу. В Христе мы видим идеал, образец, недостижимую вершину, но не реальное место назначения.
Отвечаю: если мы допускаем "сказочность" по отношению к части Его обещаний, то не следует ли нам обличить в "кажимости" Христа вообще? Теперь добавим нашему христианству "проверочное" ребро жесткости — "Христос знал, что ни один человек никогда не приблизится к подлинному бытию с Ним. Знал, что быть Ему послушным невозможно. Тогда в чем состоит смысл Боговоплощения и Воскресения?". Не оборачивается ли тогда домостроительство спасения игрой, или, хуже, жестокой шуткой Божества, а мир, следовательно, грустной комедией? В этом смысле решающим для дискуссии оказался комментарий Семена, что здесь мы имеем дело с господством "здравого рассудка", с рыночным цинизмом, исключающим всякий "утопизм"».

Я здесь, очевидно, провожу параллель с дискурсом левой меланхолии, победившего капиталистического реализма и т. д. Всё это – речь, исходящая из логики поражения, это попытка левых ответить на вопрос: коммунистический, социалистический проект провалился, и что теперь? Как оставаться левым в мире, где «легче представить конец света, чем конец капитализма»? И возможно, что многие современные христиане схожим образом считают себя проигравшими, сами этого не понимая.

Ответом на эту левую меланхолию становится вера в возможность «другого мира», где есть что-то кроме власти денег, где есть другие ценности, кроме выгоды. Апологеты капитализма часто представляют его как некоторый естественный закон природы, с которым согласуется человечество. Левые отвечают: этот «закон природы» был создан несколько веков назад, а его ценности были сконструированы ещё позже, в этом порядке нет ничего примордиального. И если капитализм был однажды создан, то он может быть и разрушен.

Я спрашиваю: если возможен «другой мир», то где границы его «друговости»? Если левые хотят действовать из веры в изменение, из веры в то, что человек – это больше, чем «человеческий капитал», то почему не верить, например, в возможность воскресения из мёртвых? Если верить в то, что в мире есть не только капиталистические отношения, то почему не верить в то, что есть что-то, кроме тотальности материальной смерти? Как известно, ещё Сократ говорил, что вера, как и неверие, в загробную жизнь – это две равнозначно необоснованные позиции. Так почему не выбрать из них ту, которая будет выступать против существующего статус-кво? Ведь в конечном счёте воскресение – это радикальное утверждение ценности любви, противостоящей порядку «мира сего».

Закончу цитатой из Достоевского, который ещё в конце XIX века понял, что когда нам говорят о «реализме», то нам, на самом деле, контрабандой пытаются продать именно капиталистический реализм. В середине «Братьев Карамазовых» Митя приходит к госпоже Хохлаковой просить у неё денег. У них происходит следующий диалог:

– Вы не могли не прийти, после того, как произошло всё это с Катериной Ивановной вы не могли, не могли, это математика.
– Реализм действительной жизни, сударыня, вот что это такое! Но позвольте, однако ж, изложить...
– Именно реализм, Дмитрий Фёдорович. Я теперь вся за реализм, я слишком проучена насчёт чудес. Вы слышали, что помер старец Зосима?

После этого Митя излагает, что пришёл просить у неё три тысячи рублей. Достоевский здесь явным образом противопоставляет: где смерть и деньги – там реализм и Митя Карамазов, где чудо и вера – там Алёша Карамазов и старец Зосима.