Мы с богословским факультетом в Оптиной пустыни! В Козельске интернет не ловит, вещаю из патриарших палат, где мы занимаемся и где есть монастырский вайфай. Обсуждаем Феофана Затворника, Бальтазара, Бонхёффера и мн. др.

Сегодня праздник.

Геннадий Айги:

СНОВА — ПОЛЕ-РОССИЯ

Словно — после видения воздуха-неба-иконы: Покров-Пресвятой-Богородицы:
вольным осталось — златистосмягченное духом народа — сиянье: Покоя.

1980

Мир, мир

Основными нашими героями в Оптиной пустыни были Феофан Затворник, Бонхёффер, мать Мария (Скобцова) и Бальтазар. Незримо во всех этих текстах присутствовал и Фуко (у которого сегодня, кстати, день рождения), потому что сквозной темой в них были христианские практики себя и аскетика.

Но, как мне показалось, всё же основным нервом нашей дискуссии стал другой вопрос – отношение к миру. В этом слове, безусловно, есть христианское значение – мир как то, что отличается от религиозной жизни. Но вопрос можно поставить шире, говоря о мире в философском смысле – мир как таковой, мир в его мирности, совокупность и взаимообусловленность всего, что есть.

Наиболее выпукло тема мира стояла в письмах Бонхёффера. Он поспешил объявить мир совершеннолетним, исполнившим кантовское предписание. Из этого он вывел свой концепт безрелигиозного христианства – веры во Христа в условиях совершеннолетнего мира, где уже невозможна традиционная религиозность.

Позиция Бальтазара в отношении такого мира по большей части ироническая. Тем не менее, он понимает исток этого дискурса и совершенно отчётливо прослеживает генеалогию современного атеизма. Вот, например, его либертарно-теологический пассаж:

«Разве возникла бы потребность в коммунизме, если бы христиане в нужное время были светлы и здравы? Разве гуманная забота о бедных и угнетенных не заповедуется настоятельно Библией – и Ветхим и Новым Заветом? И если бы не существовало фатальных связей между эксплуататорами и христианской религией, разве тогда была бы нужда в современном атеизме?»


Проблема с позицией Бонхёффера, на мой взгляд, заключается в том, что он готов сдать Бога миру, который не является совершеннолетним, миру, про который Мамардашвили говорил, что он населён дебилами-переростками. И если ещё в середине ХХ века было то атеистическое рабочее движение, о котором писал даже католик Бальтазар, то уже к концу того же века не осталось ни традиционной религиозности, ни модерновой революционности. Если сегодня мы вслед за Бонхёффером скажем, что этот мир совершеннолетен, то мы должны признать, что взрослость – это неверие ни во что, кроме капиталистических транзакций, мы должны будем признать победу капиталистического реализма, в котором нет места ни Богу, ни Событию по Бадью. Это мир, который идёт за нами, «как сумасшедший с бритвою в руке».

В личке спросили о контексте цитаты Мамардашвили про «дебильных переростков». Вот как она выглядит в лекциях о Прусте 1984 года:

«Значит, я повторяю снова, поворачивая, разъясняя, слово "реализация". Реализация себя, или – прихождение к себе. Это можно сформулировать и в виде другого, тоже очень интересного, кстати, вопроса, который, возможно, вам покажется банальным. Вопрос звучит так: вся тема романа Пруста состоит в том, как мы вообще вырастаем, и вырастаем ли вообще. То есть становимся ли мы вообще взрослыми, или мужчинами. Здесь, кажется, преимущественно женское общество, но я уже в прошлый раз употреблял термин "мужчина" в смысле человеческой доблести и позволю себе применять дальше. Для Пруста, как я уже сказал, главная проблема – вырасти, стать мужчиной. И эта проблема сводится к тому, обижаемся мы на мир или не обижаемся. Ведь что значит не быть взрослым, не быть мужчиной? Считать, что мир "центрирован" на нас, создан для того, чтобы нас или обижать, или гладить по головке. Вы знаете прекрасно, что детская психология и состоит в этом эгоцентризме, когда ребенок воображает себя центром мира в том смысле, что все, что в мире происходит, происходит для того, чтобы или доставить ему удовольствие, или обидеть его. И все события имеют для него, так сказать, знаковую природу, все они что-то означают по отношению к нему. Поэтому мы и говорим (хотя это тавтология): ребенок инфантилен. Ребенок есть ребенок. Ну а когда – взрослый? Оглянитесь вокруг себя и вы увидите общество, состояние – я бы сказал… дебильных переростков, которые так и остались в детском возрасте, которые воспринимают весь окружающий мир как то, в чем что-то происходит по отношению к ним. Не само по себе. Даже цветок в мире, с точки зрения ребенка, не растет сам по себе – как автномное явление жизни. Или – вокруг темно и копошатся демоны, которые окружают их светлый остров, – конспирации, заговоры, намерения по отношению к ним. Первый же философский акт вырастания состоит в следующем – кстати, я сейчас вспомнил фразу, которую в свое время сказал Людвиг Витгенштейн: мир не имеет по отношению к нам никаких намерений. Это – взрослая точка
зрения. А ведь взрослые могут вести себя по-детски – вспомните, что один персидский царь, которому было угодно завоевать Грецию, отправил флотилию в Грецию, а в это время разбушевалось море и потопило всю его флотилию. И он приказал высечь море. Смешной акт. А подумайте о себе, сколько раз мы высекаем море, или высекаем мир, потому что нам кажется, что у мира были по отношению к нам намерения – как у моря по отношению к Ксерксу».

Продолжая тему совершеннолетнего мира у Бонхёффера, – я думаю, дело не в том, что мир уже стал совершеннолетним, потому что человеку по преимуществу свойственно инфантильное мышление. Но мы можем выбрать взрослое отношение к миру – не считать себя героями, не переживать свои неудачи как несправедливость по отношению к себе. События происходят с нами не для того, чтобы нас чему-то научить или за что-то наказать – мир не имеет по отношению к нам никаких намерений.

Итоги обсуждений в Оптине ч.3 (1)

Дискуссия проходила в формате текстологических семинаров по заявленной теме: «Аскеза и общение. Практики христианского благочестия в XX веке». Для лучшего усвоения, расшифрую её смысл так: «Существует ли специфически христианская аскетика, и если да, то как современный человек может тратить на неё время?». Попробуем ещё точнее. Христианская субъективность производна от аскетических практик, или обходится уже без них, т. е. не осознает их частью своей идентичности? Здесь установочный семинар определил два полюса нашего исследования, а именно 1) «практики себя» (забота о себе) М. Фуко и 2) пастырская теология.

Предварительно, мы начали работать с «практиками» в трех значениях само-делания, технологии церкви, властного отношения между христианином и церковью (где власть налаживает конвейерное производство людей с «христианским Я»). Христианство поддающееся такой социологической редукции, очевидно, будет не-подлинным. Там, где «очистка» от внешних слоев оставит «неизменное ядро», мы будем иметь дело с подлинным христианством.

Здесь неизбежно возникает проблема отношения христианина к миру. Он строит себя в мире и для мира (Бонхёффер, Скобцова), для спасения индивидуальной души (Феофан Затворник), или для участия в миссии Христа и Его Церкви (фон Бальтазар)? Первая модель явно "реалистична", вторая — метафизична. Тем не менее, точки отчета Бальтазара и свят. Феофана явно различны: Феофан начинает с Христа ортопраксии и заканчивает Христом эсхатологическим, когда Бальтазар начинает с Христа молитвы (события абсолютного послушания) и заканчивает миром. Тут мы "выбираем" между неоплатонической лестницей восхождения (мистикой, недоверяющей миру) и метафизикой общения. Должен ли христианин сжаться в одинокую точку «нормальной религиозности» (Феофан), раствориться в мире и перетолковать аскезу с этой целью (Бонхёффер, Скобцова), либо отказаться преодолевать дистанцию между Богом и миром, укоренившись в призвании Христа (Бальтазар)?

Изложив общую суть, перейду к действительным тезисам.

Впервые за долгое время я смог написать несколько рифмованных строчек. Оставлю их здесь.

Покров

1

мне снились деревья в снегу,
отец, выходящий из дома,
и девочка, что на бегу
кричала о дне незнакомом;

кричала, что смерти не будет,
что это – обман, плутовство;
что милые, бедные люди
узнают прощенье его.

2

мне был сон
дан как свет
видит царь –
мира нет

вниз малыш
прыгнул смело
жизнь прожить –
плёво дело

3

девочка стала бабочкой
детище кличет господа
красная рухнет башенка
стоя на шатких подступах

женщина будет матерью
стрельбище – ровным пастбищем
смерть всегда спорит с памятью
пусто как сети кладбище

Прошло уже больше месяца, но я всё ещё вижу некоторые отклики на нашу дискуссию о безутешности, так что добавлю ещё одну реплику.

Мне недавно показали статью иноагента Григория Юдина, которая называется «Борьба за субъектность». Борьба, о которой пишет Юдин, происходит в университетах и ведут её в основном студенты. Почему им приходится бороться? Потому что «с поступлением в вуз процесс десубъективации только набирает обороты. Покинув более или менее семейную школьную среду, сохраняющую отпечаток детства, удачливый абитуриент меняет ее на гораздо более формализованную атмосферу вуза. Здесь он оказывается в среде людей, чья компетентность выглядит поистине безграничной: речь идет не о владении предметом (знать предмет на высоком уровне способны и школьные учителя), но о знании об устройстве мира. Студент впервые оказывается в среде, которая наполнена экспертами, постоянно предъявляющими различные доказательства того, что они понимают, как устроен тот или иной узкий сегмент мира. Более того, студенты в поисках авторитета, который помог бы им придать смысл всему обучению в вузе, часто сами жаждут быть задавленными экспертным знанием».

Дальше Юдин довольно точно описывает то, что обычно называется кризисом третьего курса, хотя может происходить и не только на третьем курсе. Это различные сомнения в выборе своего вуза, целесообразности нахождения там, фрустрации от множества бессмысленных действий, непонимание применимости получаемого знания и т. д. И вообще вся статья крайне точно говорит о состоянии отечественного студента, и я советую читать её целиком, тем более что это совсем небольшой текст.

Собственно, я думаю, что тот резонанс, который был вызван обсуждением безутешности современной отечественной философии отчасти тоже связан с борьбой за субъектность. Философ хочет сказать: «Мне херово! И я имею на это право». Выражение недовольства – форма проявления субъектности. А академическая атмосфера такова, что она убеждает тебя в том, что тебе не может быть херово, потому что: «А чего ты ждал? Ты знал, куда шёл»; «Никто не обещал, что будет легко»; «Философия – это не про заработок». В общем, ты встречаешь различные вариации гениального предложения Д. А. Медведева идти в бизнес, если тебе хочется не голодать на зарплату учителя. Многим не приходит в голову, что если ты страдаешь, занимаясь любимым делом, то это не должно приводить к тому, чтобы это любимое дело бросить. И при том, как много мы сейчас говорим о психологизированности современной культуры, для многих (даже весьма образованных) людей остаётся дикой мысль о том, что человек имеет право на негативные чувства, и что его можно не осуждать за это, не предлагать немедленные решения, не говорить, как он неправильно всё понимает, а просто выслушать.

Если так называемая «публичная философия» не умеет слушать, то она ничем не лучше университетской философии, от которой она пытается себя отстроить. В таком случае это будет тем же самым конформизмом в новой обёртке. Просто этой конформности не нашлось места даже среди аппарата по производству бредовых статей.