Переводя статью, обнаружил, что учение Ленина не всесильно, потому что оно не истинно :(

Дорогие коллеги из издательства Эгалитé продолжают открывать для нас анархистских авторов – в этот раз они издают сборник работ Кевина Карсона «Железный кулак и тупость институций».

Я уже заглянул внутрь этой книги, и там есть много интересных тезисов. Карсон критикует правых либертарианцев с позиций левого либертарианства и мютюэлизма, показывая, что капитализм всегда был связан с государством, что он появился благодаря государственным субсидиям, банковским монополиям и патентам. Не то чтобы это была какая-то новость, но у Карсона довольно интересная фактура – он экономист, а не философ, и поэтому его анализ основывается на исторических и экономических данных, а не на спекуляции.

Из этого делается вывод, что для уничтожения капитализма нужно уничтожить государство:

В письме  от 4 сентября 1867 года Энгельс удачно подытожил разницу между анархистами и государственными социалистами: «Они говорят: “Уничтожьте государство − и капитал пойдет  к черту”. Мы предлагаем обратное». Да, все именно так.

Вопрос здесь заключается в том, является ли связка государства и капитализма неразрывной и можем ли мы представить форму капитализма без государства. Карсон считает, что нет.

Некоторые высказывания смотрятся довольно забавно из перспективы 2025 года. Например, он критикует американский национальный миф и, анализируя этот дискурс, пишет вот такое:

Идеологическая основа «национального единства» сводится к тому, что «эта страна», «общество» или «наша система правления» становятся объектом благодарности
за «свободы, которыми мы пользуемся».

Книгу уже можно заказывать и искать в книжных магазинах.

Вчера я был на одной хорошей конференции о связи бизнеса и философии. Речь дальше пойдёт о вещах не таких хороших, поэтому конференцию упоминать не буду, чтобы не смешивать плохое с хорошим. Может, как-нибудь потом о ней напишу.

Суть в том, что после неё я провалился на эмоциональное дно, к которому меня привело множество причин. Я тут обычно о личных вещах не пишу, но опыт показывает, что такие откровения могут быть как раз интересны для соцсетей, поэтому решил оставить это здесь в качестве опыта автоэтнографии или, как писал Бродский, опыта борьбы с удушьем.

Придавило меня так сильно, потому что я уже с трудом выдерживаю несоответствие тех мнений о себе, которые я довольно часто слышу, и той ситуации, в которой я нахожусь. Вчера для меня было большой радостью оказаться на закрытой конференции, там было много докладов, которые я с интересом прослушал. До этого меня звали в Казань прочитать лекцию – тоже невероятно крутое для меня событие, возможность рассказать о своих исследованиях в другом городе. За лето я написал собственную статью и перевёл ещё три, у меня есть много академической работы на ближайшие месяцы. Но я чувствую, что перестаю находить в себе силы заниматься этим. Я устал тратить огромное количество своих ресурсов на философию и оставаться при этом на том же материальном уровне, что и курсе на третьем. У меня всё сильнее становится ощущение, что университетская работа в её нынешнем виде – это в большинстве случаев возможность получить отсрочку от армии и иметь какую-то аффилиацию, которая даёт тебе чувство, что ты чего-то стоишь хотя бы потому, что ты часть какой-то важной институции. Но ты точно так же можешь переводить и писать статьи на темы, которые тебе интересны, не находясь в академии. Потому что в конечном итоге то, что тебе реально интересно будет иметь настолько же мало связи с любым другим местом работы, как с университетом. Устаешь от того, что большая часть более или менее успешных случаев трудоустройства в философии связана с тем, что людей куда-то пристроил научник или другой серьезный человек. Если же тебе повезло меньше и тебе никто не предлагает ни участия в гранте, ни места преподавателя на каких-нибудь курсах, то прости. Кажется, что целенаправленно искать вакансии в нашей сфере – это дело бесполезное. И при этом ты повязан писать курсовые, дипломы диссертации, сдавать экзамены, регулярно поступать на следующую образовательную ступень – и всё это, чтобы дай бог получить несчастную четверть ставки и иметь приписку, что ты числишься в том или ином солидном вузе.

Кейс с Седаковой к этой же истории относится. Я делаю видео-эссе, трачу кучу времени на подготовку к стримам, каждый раз волнуюсь до онемения, и это набирает минимум лайков и просмотров. Стоит мне опозориться – и я получаю самое популярное видое на канале. Я всё ещё не могу понять, какой мне вывод сделать из этой ситуации – скармливать зрителям говно, чтобы они орали, как им это не нравится? Или делать видосы, которые будут смотреть глобально человек 15? Сил нет уже на это на все. Хаски правильно определил, что творчество – это когда семь дурачков смотрят, как один корчится.

Алла Горбунова в сборнике «Нет никакой Москвы» очень точно написала, что на философском факультете люди оказываются, потому что «их позвали, позвал какой-то голос, и они пошли». Стоит сделать уточнение, что их позвали, но не пообещали ничего в ответ. А ты уже успел подписать невидимый контракт, согласно которому не можешь жить без этого мира идей, но одновременно с этим ты будешь жить хуже, чем если бы ты никогда не знал ни про философию, ни про поэзию, ни про искусство. Известная проблема платоновой пещеры – тебе комфортно сидеть и смотреть на тени, но, узнав о неподлинности вещей, ты уже не сможешь вернуться к прежнему спокойствию.

Я не готов сейчас вступать в обсуждение, не хочу советов и сочувствия мне тоже не нужно. Я выворачиваю себя наизнанку, превращая боль в слова, потому что мне так легче, и потому что это тоже часть философского пути. Если философия – это сознания вслух, то мы должны видеть и то, как иногда тяжело быть человеком.

Коля Герасимов вчера написал про безутешных русских философов (и меня в частности). После этого я подумал, что сейчас и правда могу описать своё состояние как безутешное. Мне по этому поводу вспомнились стихи Сергея Марковича Гандлевского:

Фальстафу молодости я сказал «прощай»
И сел в трамвай.
В процессе эволюции, не вдруг
Был шалопай, а стал бирюк.
И тем не менее апрель
С безалкогольною капелью
Мне ударяет в голову, как хмель.
Не водрузить ли несколько скворешен
С похвальной целью?
Не пострелять ли в цель?
Короче говоря, я безутешен.

И другое стихотворение (привожу только первую часть):

Будет все. Охлажденная долгим трудом,
Устареет досада на бестолочь жизни,
Прожитой впопыхах и взахлеб. Будет дом
Под сосновым холмом на Оке или Жиздре.
Будут клин журавлиный на юг острием,
Толчея снегопада в движении Броуна,
И окрестная прелесть в сознанье  моем
Накануне разлуки предстанет утроена.
Будет майская полночь.  Осока и плес.
Ненароком задетая ветка остудит
Лоб жасмином.  Забудется вкус черных слез.
Будет все. Одного утешенья не будет...

Когда у меня был стрим с Гандлевским, я спросил его об этом мотиве неудовлетворенности жизнью в его поэзии, на что он мне ответил цитатой из Ходасевича: «Кажется, в этом и заключена сущность искусства (или одна из его сущностей). Тематика искусства всегда или почти всегда горестна, само же искусство утешительно. Чем же претворяется горечь в утешение? Созерцанием творческого акта — ничем более».

А ещё сегодня день рождения у самого безутешного русского поэта – Бориса Рыжего.

А одно из моих любимых прочтений стихов ББР – от Евгения Миронова. Посмотрите.

Друзья, у меня есть небольшой список гостей на ближайшие стримы, но и ваше мнение тоже интересно узнать. Кого вы бы хотели видеть у меня? Философов, писателей, поэтов (рэперов?), социологов и т. д.

В вестнике ИНИОН вышла моя рецензия на книжку Ксении Голубович. Этот текст я писал практически год назад и сейчас бы совершенно точно не стал публиковать его в таком виде, так что читать его не советую никому. Но можете посмотреть, раз уж он оказался в публичном доступе.

Светлана Погорельская, Семен Ларин, Екатерина Григорьева, Юрий Кимелев, Ая Криман и мн. др. в свежем вестнике ИНИОН серия «Философия». Кроме того рецензия на книгу покойной Дарьи Дугиной.

Кажется, это пик моей философской карьеры.

Продолжаем про безутешность русской философии. «А вы что, не знали, куда шли?» – очень точно. Конечно, знали. И, конечно, не могли поступить иначе. Если философия – это любовь к мудрости, то я думаю, что тут уместна метафора брака. Сократ говорил: женись или не женись – всё равно пожалеешь. То же и тут: останься в философии, и будешь жалеть себя, свою нищую жизнь, пытаясь оправдаться перед собой и окружающими тем, что занимаешься вещами, которые – при удачном стечении обстоятельств – останутся в вечности; брось философию – и будешь себя съедать тем, что провалился в капитализм, стал das Man и заботишься о вещах, недостойных того, чтобы о них говорили.

Немного о садоводстве и плодах

Последнее время вокруг чувствуется атмосфера какого-то глубокого разочарования во всём, которая затронула и меня в том числе. Коллега Ларин начал серию комментариев про "безутешность" современного положения философа, а другой коллега заметил это отметив безутешность несколькими лирическими выдержками. Кратко эти пассажи про тяжелое материальное положение можно было бы прокомментировать словами, который однажды мне сказали на кафедре, когда я выразил возмущение бессмысленностью происходящего: "А вы что, не знали, куда шли?". Этот вопрос имеет эвристический характер: да, знали, и все равно пошли. И если в случае с какой-либо институцией можно просто хлопнуть дверью и уйти, то с философией, в целом, это не так просто. Истинно философское самосознание — это болезненное самосознание, неизлечимо болезненное. Когда ты начинаешь заниматься именно философией, а не становлением специалистом по кому-то там, ты начинаешь с личных разоблачений. Разоблачений мира, метаэмпирических загадок и разоблачений самого себя, которые ни к чему не приводят и порождают массу дополнительных вопросов. Это травматичный опыт, за который не платят. И когда ты понимаешь, что знаешь слишком много, чего, на самом деле, не хотелось бы, возможности вернуться обратно уже нет. Это все равно что попытаться разучиться читать (спойлер: не выйдет). Видимо, это и вызывает тревогу. Перспектива сомнительная, а обратной дороги нет. Потому приходится существовать в диссоциированном состоянии, когда, с одной стороны, ты постигаешь природу мироздания, а с другой сидишь в офисе и пытаешься себя прокормить.

Надо сказать, что современная российская философия существует также в подобном амбивалентном существовании: с одной стороны, она ещё лишь эмбрион самой себя и пытается сформулировать себя как единицу становления, а, с другой стороны, этот эмбрион уже угрожает переродится в раковую опухоль. Она разрослась до излишне громоздкого состояния, принося плоды, которые, будем честны, и на вид не очень и вкус имеют своеобразный. И я имею в виду не только тексты, это и общее состояние институций, и отношение к философии в обществе, и присущий философской академии в нашей стране некреативный паразитизм на неактуальных уже вопросах, которые за счёт нищеты переводческой деятельности появляются в России тогда, когда в местах его возникновения. они уже давно забыты. В общем, занятие философией — занятие не слишком обнадеживающее в целом. Да и, откровенно, никому не нужное. Мы все пытаемся изобрести философский камень XXI века, который объяснил бы зачем вообще нужна философия. Не стоит впадать в иллюзию: она не нужна, в том смысле, в каком нужна химия, чтобы у нас было чем отчищать налет от раковины. Платона продали в рабство, а Аристотеля отправили к варварам-македонцам обучать малолетнего царевича, что у него, откровенно, плохо получилось. Боэций много лет сидел в тюрьме, Эриугену осудили за ересь, а многолетний труд Абеляра по опровержению Consensus Patrum привел к его остракизму. Философия, тем не менее есть, процесс трансцендентальной креативности, который производит новые элементы мира и новые формы имманентной жизни. Мир может без этого обойтись, так же как может обойтись без искусства, поэзии и инженерии, но это будет очень бедный мир. Осознание того, как философия преобразовывает мир может прийти не сразу, денег бюджетных на это не выделят, а если и выделят, то они растворятся в небытии.

Уважаемая коллега Екатерина Григорьева, которую вы вчера уже видели на канале, проводит цикл семинаров в ИНИОНе.

Подробности здесь, регистрация здесь. Старт 19 сентября в 18 часов.

Уважаемый Дмитрий Павлович Жуков тоже присоединился к дискуссии. Его пост – это пока что первая попытка развеять туман безутешности в нашем (моём) мироощущении. Я думаю, что взгляд на философию связан в том числе и с устройством личности отдельно взятого философа и его опытом общения с миром. Д. Ж. – это такой танк, который если и останавливается на своём пути, то только для того, чтобы дозаправиться. Поэтому он и пытается нас как-то ободрить и передать часть своей энергии; мир для него – это поле деятельности. Мне же кажется, что бессмысленность занятия философией отражает бессмысленность мира как такового. У мира, как известно, нет по отношению к человеку никакого замысла, он нам ничего не обещал, – и поэтому совершенно неоправданно ожидать, что всё будет хорошо. Впрочем, настолько же бесполезно ожидать, что всё будет плохо. Может быть по-разному – у одних будет успешная карьера, у других нет; у одних будет много желанных детей, а другие годами не будут иметь возможности зачать ребёнка, ну и так далее.

Возможно, это говорит моя недолеченная депрессия, но сейчас мне безутешность представляется чем-то имманентным жизни – её нельзя избежать. Это не значит, что в люди в целом должны страдать. Но если мы страдаем, то бессмысленно вопрошать о том, зачем и почему это происходит, потому что оно происходит просто так. И наиболее точно уловило абсурдность этого мира христианство, которое знает, что князь мира сего – это Зверь; которое знает, что счастья в этом мире нет и не оно является его целью. Поэтому и выход из абсурдности мне видится только религиозным – едва ли в наших силах устроить жизнь достаточно удовлетворительным образом, мы можем лишь по эпикурейской формуле до какой-то степени уменьшать страдания, но спасение возможно только через внемирную сущность. Человек бессилен в вопросе спасения, которое может быть разве что целью жизни, но не чем-то достижимым. Кстати, моя готовящаяся статья будет про спасение у Мамардашвили, который считал, что инструментом сотериологии является мышление, через которое мы можем обрести подлинность существования.

В этой связи очень актуален концепт бессилия Е. В. Косиловой, которая говорит о бессилии как об одной из пограничных ситуаций наравне со смертью, виной, страхом и т. д. «Никто не хочет быть в пограничной ситуации, но у всех они бывают». Признание того, что «у всех они бывают» – ключевая вещь, которую мы можем сделать для заботы о себе. Кто-то переживает бессилие острее, для кого-то разговор о нём не имеет такого значения. Для первых важно вести речь о бессилии как о чём-то реально существующем, а не заметать его под кровать, как будто это некоторая аберрация бытия, а не одна из фундаментальных его частей. Если мы считаем, что мир устроен не так, как он должен, то невротизируем сами себя; если мы смотрим на мир так, как он нам дан, то обнаруживаем бессилие как одну из основополагающих и неотъемлемых его составляющих. Это имеет и психологические последствия: испытывая бессилие, мы не считаем, что это что-то, чего не должно быть, но понимаем, что переживаем одно из главных человеческих состояний, и оно тоже имеет смысл.

P. S. Когда я уже написал этот пост и собирался его публиковать, на ту же тему высказался коллега Кирилл Забелин. Его мысли во многом совпадают с моими – я согласен с тем, что философия в принципе является неотмирной, и в этом она близка христианству. Но признавая её неотмирность, мы все равно не можем в полной мере отмежевать себя от мира. Думаю, что этого и не нужно делать. Философская деятельность заключается не в том, чтобы забыть о мирском, а в том, чтобы говорить из этого разрыва между мирским и неотмирным

О безутешности философии (ответ Семену Ларину)

Стоит признать, что почти бессмысленно начинать заниматься философией как творчеством без понимания своего места в ней – по меньшей мере где-то между Гегелем и Ницше, на худой конец где-то между Соловьевым и Бердяевым. Без этой необоснованной, но крайне важной амбиции ты всегда рискуешь озираться по сторонам и искать одобрения: верно ли я понимаю и не являются ли бредом мои интуиции и идеи? Какие тут могут быть гаранты состоятельности? Необходимо мерить себя не по рейтингу журнала, а измерять себя в горизонте мысли. Без этого вызова философия превращается в академическое ремесло, набор навыков, где внешние регалии – степень, должность, грант – становятся суррогатным доказательством состоявшегося философа. Но в подлинной логике философствования это все абсолютно вторично: Ницше не нуждался в кафедре, Гегель был бы Гегелем даже без должности в Берлине. Нас вынуждают мерить свой профессионализм по количеству публикаций и цитирования, но подлинное мерило – по степени боли, с которой ты живешь и пишешь, потому что иначе не можешь.
Нередко приходится наблюдать, как некоторые из коллег пытаются найти подтверждения своего профессионализма во внешнем – будь то публикации в высокорейтинговых журналах, получение степени или надежного места работы, аффилиация с которым якобы подтверждает их статус. И тут вполне законно задаться вопросом о степени вовлеченности их в саму философию, поскольку очевидно, что они не понимают в ней ровным счетом ничего, раз пытаются найти во внешнем подтверждение своей значимости. Поиск подтверждения во внешнем – вполне естественный защитный механизм. Он снижает градус риска: вместо того чтобы мериться с невозможным горизонтом, человек ищет способ зафиксировать себя в чем-то осязаемом. Но философски это капитуляция, подмена вопроса о самой истине вопросом о социальном признании.
Одна из привлекательных и в то же время трагических сторон философии состоит в том, что успех в ней не только не гарантирован, но крайне сомнителен. Тем более в 20–30 лет. В любой другой сфере в этот период уже почти ясно – состоялся ли ты как профессионал или тебе придется влачиться где-то на периферии, среди ничем не примечательной массы тружеников образовательной или научной сферы. Здесь же – сплошной риск. Сама философия есть воля к риску, само мышление есть риск, поскольку нет никаких ясных и отчетливых гарантий, что мышление вообще состоялось и не оказалось лишь воображением. Если философа удовлетворяет в качестве подтверждения его состоятельности что-то внешнее, то есть успех, то он уже прошел мимо философии, оказался где-то не там, забыв, что сомнение – это неизменное настроение любой философии. Нет никакой надежности в этом деле, но за надежное дело не стоит и браться.

Эта привилегированность, о которой коллеги пишут, выполнена в лимоновском стиле, – когда ты вроде великий поэт, писатель, философ, там, я не знаю, а всё равно живёшь на каком-то чердаке с крысами и нелегальными мигрантами. И периодически спрашиваешь себя: а есть ли разница, если ты живёшь на чердаке с крысами и с горой прочитанных книг за плечами, или если ты живёшь на том же самом чердаке, но в жизни только букварь читал? И, может, следовало тогда сразу на этот чердак полезать, предварительно никаких книжек не читая? Мы, конечно, не в таких жёстких условиях живём (хотя кто знает, где каждый окажется в будущем), но в утрированном виде эта ситуация именно так и выглядит. И, как Коля сказал, Лимонов же и закрыл эту тему, с чем я согласен, поэтому и нет особого смысла как-то особенно сильно жалеть себя, превращая это в литературу.

Да и символический капитал академиков довольно зыбкий. На первых курсах университета ты ещё как-то можешь это ощущать, чувствовать свой успех, что оказался причастен к какой-то уважаемой организации. А потом ты обнаруживаешь, что всем более или менее всё равно на это, да и сам перестаёшь что-то особенное чувствовать по этому поводу. Потому что обнаруживаешь, что университетах работают такие же люди, как и везде, – иногда глупые, иногда гениальные, довольно часто ленивые и т. д. Расколдовывается, короче, для тебя всё то, что даёт тебе этот самый символический капитал.

Ну в общем. Для себя я, наверное, закрою на этом тему, потому что, начиная говорить об этом вслух обнаруживаю глубины собственной безутешности. И говорить можно об этом долго и долго, но лучше сказать о чем-то другом. Хочется закончить чем-то вроде: «Простите. Вырвалось».