30 октября 1990 года на Лубянскую площадь привезли гигантский гранитный валун. Камень доставили с Соловецких островов — там в 1920-х возник образцовый советский лагерь для политических заключенных, который назывался СЛОН (Соловецкий лагерь особого назначения). <...> Его установили в сквере напротив Политехнического музея, и он превратился в памятник жертвам репрессий.

Идея возникла случайно, и выбор конкретного объекта был почти спонтанным. В 1989 году на Соловецком форуме, первой официальной конференции, посвященной проблеме советских репрессий, было выдвинуто предложение взять какой-нибудь из соловецких валунов и установить его в качестве закладного, символического «первого камня» на месте будущего монумента репрессированным в Архангельске. Находившиеся на той же конференции представители Москвы — Лев Пономарев и Сергей Кривенко — выступили с идеей отвезти другой валун на Лубянку и установить его там.

Это было предприятие в лучших традициях позднесоветской логистики. Камень, который изначально предназначался для транспортировки в Москву, оказалось невозможно сдвинуть с места с имеющейся на Соловках спецтехникой. Тогда был выбран второй валун, у Тамариного причала. Его сумели переправить на материк на корабле, но на этом бюрократические приключения не закончились: теперь камень отказывались брать «для обслуживания и перевозки» железные дороги. Последовала серия писем, звонков и отказов. Местные активисты уже всерьез опасались, что не успеют к 30 октября — за 2 месяца до предполагаемой установки валун все еще был почти в полутора тысячах километров от столицы. Ситуация разрешилась лишь со сменой власти в Москве — когда председателем Моссовета стал демократ Гавриил Попов. Прямое взаимодействие с ним позволило решить проблему за считанные дни. К нужной дате камень был на месте, как и специально изготовленный для него постамент с надписью: «Этот камень с территории Соловецкого лагеря особого назначения доставлен обществом “Мемориал” и установлен в память о миллионах жертв тоталитарного режима».

Формулировку выработали в результате ожесточенных дискуссий. В финальном обсуждении участвовала Елена Жемкова: «“Жертвы” чего? Советского режима? Тоталитарного режима? От слова “тоталитарный” всех бросало в дрожь — “слишком смело”. Кому-то, особенно людям из ветеранских организаций, хотелось компромиссного варианта. Многим хотелось “договариваться”, выбрать наиболее безопасную с политической точки зрения версию: “Жертвы политических репрессий 1930-40-х годов”. А мы так не хотели: а как же те, кто сидел в 1970-е? Почему мы забываем о тех, кого убили в 1917-м? Мы хотели <помнить> всех»

Надпись согласовали, камень водрузили на постамент авторства художника Корси, памятник официально открыли. После окончания торжественной части, когда речи закончились, митингующие стали разбредаться по домам, а телевизионщики выключили камеры, события фиксировала только «Экспресс-хроника»: «Часть присутствовавших не захотела расходиться. Члены Демократического союза, Конфедерации анархистов-синдикалистов, Партии студенческой солидарности продолжили акцию в защиту политзаключенных. Трое были задержаны милицией. Собравшиеся решили не расходиться до тех пор, пока милиция не отпустит задержанных». Несколько часов спустя все участники были на свободе. Так возникло будущее место действия «Возвращения имен».

Мне очень понравилась книга Елены Костюченко «Моя любимая страна»; меня увлекла смесь разнообразных репортажей и автобиографических очерков. Книга дает очень хорошее представление о разных уголках страны и рисует личную, но в то же время всеобъемлющую картину.

Я бы хотела прочитать книгу о возможных сценариях развития событий в России после Путина, но это, конечно, как гадать на кофейной гуще

Черные ████ вместо слов. Дисклеймеры. Отсутствие имен сотрудников издательства в сведениях о книге. Указание на [извлеченные цензурой данные]. Или незаметное для читателя изменение текста. К появлению полноценной самоцензуры в книжной индустрии привела «общая атмосфера настороженности, а порой и страха», полагает Б., главный редактор одного из российских издательств.

Вот только несколько примеров: 

📌Была история, когда редактор вымарывал даже слово „наркотики“», — вспоминает Е.
📌Словосочетание «Лебединое озеро», объяснили юристы главному редактору З., может «трактоваться как призыв к свержению власти».
📌В издательстве отказались брать рукопись Л.: «Открыто сказали: „Мы боимся, потому что у вас там острые социополитические темы“».
📌Е. говорит, что после начала войны издательство, где она работает, скрывает происхождение украинских авторов: «Мы делаем вид, что они не оттуда». 
📌Писательнице В. предложили переиздать сборник ее рассказов, но один из них — ████████ ████ ████ ████ — нужно было «как-то завуалировать» из-за квир-тематики. Она согласилась: «Это даже не случай самоцензуры. Я решила, что пусть будет так, текст все равно выйдет, даже в современных условиях». 
📌Писательница П. рассказывает, что ее последний роман ████ уже был готов к публикации, когда редактор неожиданно попросил убрать из него оппозиционный лозунг. Как и В., она не стала спорить.
📌«Меня попросили поменять в тексте фразу. Вместо „Ты понимаешь, в какой стране мы живем?“ написать „Понимаешь, в каком месте мы живем?“», — рассказывает писательница Н. Она в ответ рассмеялась (позже ее книга вышла в другом издательстве без подобных изменений).

«В безопасной обстановке детские воспоминания о незаконной депортации в Россию и воспоминания о борьбе их семей за спасение раскрываются с помощью опытных и чутких консультантов. Радость и юмор, которые дети находят во время пребывания в лесу, заставляют легко забыть, что их истории — это причина, по которой Международный уголовный суд недавно выдал ордер на арест Владимира Путина», — говорится в описании фильма.

«Мы живем в мире, где 20 тысяч детей разлучены со своими родителями. Дети живы и в большинстве случаев родители тоже. Российское правительство утверждает, что работает над воссоединением семей, но тот факт, что на данный момент освобождено только 388 детей, говорит об обратном», — пишет режиссерка.

Книгу Ирины Расторгуевой Pop-up Propaganda. Epicrisis of the Russian Self-Poisoning, Matthes & Seitz, Berlin. Она подробно рассказывает о современной российской пропаганде и ее истории. Внутри книги также есть еще один жанр — «Руководство по выживанию», графический роман о сопротивлении репрессивной системе. Я получил огромное удовольствие, когда работал над этой книгой с ее автором, и хочу поделиться этим удовольствием, а также безумными новостями и уроками, с читателями, которые говорят не только по-немецки.

Я хотел бы прочитать книгу о судебных делах против Путина, его правительства и военного руководства, а также всех, кто несет ответственность за репрессии и войну с Украиной и другими бывшими республиками. Но сначала я хотел бы прочитать книгу о российской оппозиции в изгнании — о её структуре, членах и их внутренних конфликтах, а также о перспективах преодоления этих разногласий и объединения различных позиций и личностей для мощной, целенаправленной борьбы. Я, конечно, понимаю, что это все не может уместиться в одной книге.

Книгу про ЧВК «Вагнер» мы придумали с Денисом Коротковым за несколько месяцев до начала большой войны и спокойно над ней работали, пока не случилось 24 февраля, сильно изменившее жизни многих из нас.

Летом 2022 года StraightForward предложил нам работать вместе, чудесный Шурик Горбачев стал нашим редактором, а команда фонда помогала с поиском издательств в разных странах, так что теперь «Наш бизнес — смерть» вышла уже на семи языках и скоро должна появиться на восьмом.

Феликс, Алексей и Александр — это самая крутая команда, с которой вы можете связаться, если решили написать книгу, но при этом не понимаете, как превратить буквы из вашего гуглдока в то, что люди читают в электричке