К трактовке Игорем Димитриевым истории с «декоммунизацией наоборот» Мелитополя добавлю ещё и эмоционально-психологический момент. Невозможно долго концентрироваться на том, что больно осознавать. И, если уж вы оказались в подобной травматической ситуации (в которой мы все оказались), вы используете любую возникающую возможность переключиться с совсем уж невыносимого контента на что-то более терпимое. И здесь казус с бессмысленными советскими людьми, устроившими бессмысленную «декоммунизацию наоборот», – это психологическая палочка-выручалочка. Вот уж где развернуться можно! Веселись, душа!

Наугад открыл томик Бродского – и внезапно попал на стихотворение «У памятника А.С. Пушкину в Одессе» (1969-1970):

Наш нежный Юг,
где сердце сбрасывало прежде вьюк,
есть инструмент державы, главный звук
чей в мироздании – не сорок сороков,
рассчитанный на череду веков,
но лязг оков.

Единственный, пожалуй, советский городской топоним, который, как мне кажется, можно было бы и оставить/вернуть, – это Брежнев (совр. Набережные Челны). Думается, по нынешним временам это название само по себе стало бы мемом, туристы бы потоками ездили в город со всей страны только для того, чтобы там где-нибудь сфотографироваться на фоне вывески с фамилией и портретом Леонида Ильича. У города была бы и своя официальная группа: конечно, «Громыка», даром что они из Петрозаводска. Дресс-кодом чиновников-мужчин в Брежневе были бы густые брови, брови были бы также и на гербе города. Лепота!

В модерных, секулярных обществах религия становится частью культуры. И в этом, культурном, смысле Нагорную проповедь вряд ли можно отнести к, извиняюсь за выражение, патриотическому дискурсу в искусстве. Идеи-то там высказываются сомнительные, ох и сомнительные! В наше-то непростое время, когда кто-то кое-где у нас порой пытается предательским образом усидеть на двух стульях. Не выйдет! Либо с нами, либо с ними. И вообще, ваш джаз нам чужд! Вместе с вашим вшивым гуманизмом.

В современных обществах религия становится частью не просто культуры, но именно национальной культуры. Происходит довольно парадоксальная история: с одной стороны, мировые религии как бы по определению замещают собой предыдущие («языческие»), партикулярные формы религиозности, объединяя гораздо большее количество людей/народов под своим воображаемым зонтиком. С другой стороны, эти самые народы – особенно в эпоху национализма, в которой мы продолжаем существовать, – как бы «национализируют» мировые религии, в какой-то степени переводя их на более низкий (предыдущий) уровень родоплеменных верований. Все вариации лозунга «С нами Бог!» – это ведь ни в коем случае не про какую-то особенную набожность, отличающую вас и ваших соотечественников от всякой окрестной сво… Это исключительно про то, что в мире победившего национализма вы по умолчанию воспринимаете свою нацию (как угодно понятую, это же не объективная реальность , а imagined community) как центр мира, вокруг которого уже вращаются все остальные нации, государства и даже… Бог. Если Бог есть, то он, несомненно, с вами, вы ведь тут царь горы.

Практикующие националисты и иные могут возмутиться, что нынешнее время я называю эпохой победившего национализма. Здесь требуется небольшое пояснение. В рамках детсада национализм – это любовь к своей нации и/или негативное отношение к некоторым иным нациям. Политология же рассматривает не любовь-морковь, а принципы идеологии. Национализм – это идеология, согласно которой человечество естественным образом поделено на нации, которые должны управлять сами собой, живя в своих национальных государствах (nation-states). Сегодня, глядя на карту мира, мы видим мало империй или всяческих великих княжеств (в отличие от предыдущих веков). Мы видим страны, которые, как правило, называются так же, как и доминирующий в них этнос (и наоборот). Даже в абсолютных монархиях монарх – «национальный», то есть управляет одновременно и некоей территорией, и народом (нацией), который называется точно так же, как и территория, которой монарх управляет. Глядя на политическую карту мира, мы прежде всего думаем о нациях, а уже затем об их политической системе или доминирующей религии. Это и есть принцип победившего национализма, который для нас, современных людей, кажется не «идеологическим», а самым что ни на есть естественным, идущим из глубин истории.

А это разве необязательно раньше было?

Полюбил советские производственные драмы. Некоторые из них, вроде фильмов «Мы, нижеподписавшиеся» или «Премия», знают многие. Но есть ведь и кино второго эшелона, которое, может, и на экраны-то никогда толком не выходило. К счастью, благодаря глобалистско-англосаксонскому YouTube и стараниям добрых людей из Гостелерадиофонда (и не только) удаётся взглянуть на этот самый второй эшелон. Порой всё это оказывается весьма недурственным, особенно по нынешним временам.

Так, вчера вот посмотрел «Обратную связь» (1977) с Олегом Янковским. Очень актуальная картина.

– Скажи мне, дорогой друг, ты действительно считаешь, что во всей этой истории я виноват?
– Да. Считаю.
– А в чём я виноват?
– Игнат Максимыч, у тебя много не хватало, чтобы сдать комбинат в срок. Но для того, чтобы сказать «нет!», у тебя было всё.

Раньше было принято не любить политолога Сергея Маркова. И очень хорошо, что ситуация меняется в сторону принятия. А уж если слушать Маркова внимательно, то можно и совсем интересные подробности выяснить. Вчера, например, он был на стриме у Олега Кашина. Просто маленький эпизод.

КАШИН: Все эти истории про аргентинский кокаин – они же убедительные на самом деле…
МАРКОВ: Уверен, что нет систематического принятия наркотиков высшими элитами…

Переслушивая старую «арийскую» песню «Паранойя» (одну из моих самых любимых у группы), понял, что там просто напрашивается небольшой текстовый upgrade в духе времени: необходимо фразу «полночный маньяк» заменить на «подлец-англосакс». И рифма сохраняется, и смысл становится более, так сказать, выпуклым:

Он высок, он жесток, он подлец-англосакс,
У него сто имён на газетных листах,
Он везде, он везде, он везде, как только сядет солнце.

Читая несколько лет назад, ещё даже до коронавируса, книги по политической истории Югославии, замечал слишком очевидные параллели в дихотомиях сербов и хорватов, с одной стороны, и русских и украинцев, с другой. Речь идёт о противоречиях репрезентаций, конечно же, а не об основанных на чём-то «реальном» противоречиях народов-как-таковых. Объединительные, но исключительно в рамках своего доминирующего нарратива, русские и сербские проекты, с одной стороны, и эмансипаторные, национально-освободительные украинские и хорватские проекты, с другой. И все эти взаимные нравоучения про «вы не то, чем себя возомнили» или, несколько иначе, «вам внушили ложную идентичность» – всё это настолько одинаковое, что заставляет усомниться в нашем особом пути, подтачивает убеждённость в том, что луна сделана из голландского сыра, и пр.

Патриотизм – плохое подспорье для телефонного мошенника. Звонит мне, значится, по WhatsApp с сомнительного номера «сотрудник полиции» со всем известными текстами. И на третьем моём уточняющем вопросе («а против кого вы воюете?») кладёт трубку. Нету у нас ещё всеобщей коммуникабельности, как говорил герой Евгения Леонова из «Афони».

В любой непонятной ситуации сбивай зонд.

Читал на Википедии про суд над Сократом (философу вменяли в вину, в частности, отказ почитать богов родного полиса). И какие, однако, интересные страницы с этим текстом связаны. Платон мне друг, но...

Хотел было начать колебаться с линией партии, но пока не пойму концепцию: мир в обмен на территории - это хорошо или всё-таки плохо?

Я бы так не сказал...

В школе был у меня друг Паша. И был у нас с Пашей в средних классах проект создания рок-группы. Проект ни к чему не привёл в конечном итоге, но пару раз я заходил к Паше и мы на двух акустических гитарах что-то пытались изобразить и записать на диктофон. Первой нашей совместной композицией была песня «Атеист» со мной на вокале и с моим же текстом, навеянным, помимо прочего, одноимённым треком «Алисы». Перед записью я с удивлением обнаружил на столе у Паши картонный триптих с православными святыми. На мой вопрос, как это вообще сочетается, Паша без всякого смущения ответил: «Да знаю я, что бога нет. Но а вдруг есть – тогда после смерти мне будет, что ему предъявить». В тот день я многое понял о конформизме. А Паша сделал потом блестящую карьеру в одной государствообразующей компании.

Часто добрые люди задают вопрос: неужели все эти деятели правда верят во всё то безумие, которое публично транслируют? А здесь никакого секрета нет. Вера – это ведь дело такое, принципиально непроверяемое и принимаемое, тавтологически говоря, на веру. Если даже в бога можно верить «на всякий случай», то чего уж говорить о более приземлённых вещах, связанных с текущей, профанной, внутри- и внешнеполитической повесткой. И здесь есть вполне рациональная калькуляция: публично выражая сомнение в линии партии, можно накликать на себя беду (что для конформного человека неприемлемо, не говоря уже об авторитарной личности), а выражая согласие, ты как минимум останешься цел, а может, даже и получишь какой-то бонус. Собственно, позитивное подкрепление всегда важно. Для получения бонуса можно вполне себе поверить в то, во что положено, и даже начать транслировать это вовне. Опять же, истинность подобной веры извне никак не проверить. Да и изнутри не всегда понятно: здесь верю, здесь не верю, да и вообще – дело ясное, что дело тёмное, а мы люди простые, это не нам решать, пусть начальство разбирается, кто здесь холоп.

Идея переосмыслить Россию как часть – или даже чемпиона – «коллективного не-Запада» напоминает известную сербскую поговорку «нас с русскими – 300 миллионов». Что это значит концептуально? Вы произвольным образом складываете две (и более) величины, причём «ваша» величина несопоставимо меньше той, с которой вы её складываете. Тем не менее, сложив, вы вдруг начинаете так, знаете, паралогично вещать уже не от имени себя, но от лица коллективных «нас», т.е., другими словами, от имени той большей величины, с которой вы себя в одностороннем порядке объединили. Для залихватских кричалок сойдёт, ну а так-то...

Книга Александра Баунова «Конец режима» (2023) оказалась не совсем такой, как я её изначально представлял. Несмотря на подзаголовок «Как закончились три европейские диктатуры», в действительности это подробное, на 500+ страниц, повествование о трансформации и демонтаже режима Франсиско Франко в Испании. Истории с Салазаром в Португалии и «чёрными полковниками» в Греции здесь идут по касательной: португальский кейс – в связи с географическими, временными и идеологическими параллелями, а греческий, видимо, в связи с тем, что автор, во-первых, длительное время работал в Греции, а, во-вторых, знает язык и историю страны. Собственно, «полковники» воспринимались современниками архаизмом уже тогда, когда взяли власть в 1967 г., да и правила хунта сравнительно недолго.

Что любопытно, в книге «Конец режима» существенно меньше того Баунова, которого мы знаем по аналитическим колонкам или эфирам. Кажется, что автор специально сдерживает себя, стараясь оставаться в рамках более академического исторического подхода. К счастью, у Баунова это не всегда получается, поэтому в суховатое историческое повествование часто вклинивается фирменная ирония и некоторые двусмысленности, когда не совсем понятно, о каком конкретно режиме и каком времени идёт речь.

Принципиальным условием успешного перехода от диктатуры к демократии «по Баунову» является кооптация всех частей ранее расколотой нации в строительство обновлённого государства при условии соблюдения всеми новых правил игры, зафиксированных к конституции:

«В отличие от памятников, люди, связанные с режимом Франко, не подвергались гонениям. Функционеры режима, от реформаторов до носителей самых реакционных взглядов, остались частью политического процесса при условии, что были готовы жить по конституции. Точно так же остались в рядах армии, в бюрократии и в политике участники гражданской войны на стороне Франко, его соратники по путчу 1936 г. и добровольцы «Голубой дивизии»» (с. 477).