Эта обсессия с биополитикой носит какой-то синкретический, да и вообще непоследовательный характер. С одной стороны, демография, брак, борьба с LGBTQ+, охрана биоматериалов россиян от боевых комаров НАТО и пр., а с другой – вот это вот всё…

Волею судеб впервые посетил стендап, причём сразу женский. В этой связи три рандомных мысли.

Первая. Ощутимое количество мата и физиологических подробностей, очевидно, является побочным эффектом эмансипации от мужского стендапа. Иными словами, здесь имеет место тенденция, вряд ли осознаваемая, «перемужичить мужиков», которые ассоциируются с такого рода юмором.

Вторая мысль. Весьма оригинально решена проблема шуток про национальности/регионы. Как правило, этнические стендап-выступающие шутят сначала про свои этносы/республики, а уже затем переходят к теме русских/москвичей. Такой подход представляется совершенно адекватным. Русские, которые шутят «про чукчу», и в раньшие времена воспринимались кринжово.

Третья мысль. Главную тему последнего года, о которой, как ни старайся, ничего смешного не скажешь, обыгрывают очень издалека, аккуратно, но при этом вполне определённо. Вы заметили, мол, как в последний год многие стали искать – и находить – в себе всякие-разные корни? Интересно, почему!

В сухом остатке: весьма любопытно, попробовать точно стоит. А там уж – как пойдёт.

Весьма любопытно, хотя и безумно грустно наблюдать, как после мимолётного сближения января прошлого года резко расходятся траектории России и Казахстана. А что с Екатериной Шульман будем делать? Радоваться будем за Екатерину Шульман. У одних убыло, у других прибыло. Станем мы умными (again!) – и будет у нас прибыток. Лично для меня это – не прогноз и не вопрос веры, но – направление работы.

Согласно Юрию Дудю, Колыма – родина нашего страха. У наших страхов, впрочем, несколько родин, которые, однако, находятся более-менее в одних и тех же международно признанных границах. Рассказывая об обстоятельствах принятия «сталинской» Конституции в 1936 г., Ольга Великанова описывает такую повторяющуюся последовательность событий. В преддверии собственно принятия этого документа по всему СССР проходила кампания общественного обсуждения Конституции и отдельных её пунктов. Были люди, которые помалкивали, были те, кто активно одобрял, но оставались и граждане с собственно гражданской – т.е. критической – позицией, которые говорили, что все эти общественные обсуждения носят фиктивный характер, а Конституцию примут и без нас, вот только соблюдать всё то изобилие прав и свобод, включая свободу слова, которую она как бы гарантирует, никто не будет. Таких критиков компетентные органы брали на карандаш, а в дальнейшем, особенно в следующем году, применяли соответствующие меры, обвиняя в антисоветской агитации. Таким образом, круг замыкался: гражданин пользовался как бы гарантированным правом свободы слова, говоря о том, что никакого права в СССР на самом деле нет, а затем мордовороты НКВД подтверждали его тезис самым действенным способом. В мире Кафки это бы называлось win-win-ситуацией.

Кстати, доставалось и тем, кто поддерживал Конституцию. Так, религиозные люди хвалили гарантируемую документом свободу совести – и... тоже брались на карандаш. Потому что мало ли что там в Конституции написано, а религия – это, известное дело, опиум для народа, приравниваемый к антисоветской деятельности. Ишь, гарантий им захотелось!

Удивительное, конечно, дело. Ведь все они воспитывались на старых-добрых советских комедиях, на той же "Кавказской пленнице" Гайдая. И тем не менее продолжают путать свою личную шерсть с государственной. Ну или личные экзистенциальные страхи с общенациональными.

Как буддист не одобряю новый список "иноагентов". Впрочем, я и старые не одобрял.

И всё-таки любопытно, «иноагентом» какой страны эти люди считают официального представителя Далай-ламы XIV в РФ. Нирваны?

Советские фильмы не только учат нас (не всех) разумному-доброму-вечному, но ещё и позволяют понять, насколько более лучше мы сейчас живём даже на уровне каких-то бытовых, гигиенических или диетических стереотипов. Вот гуляют по Ленинграду интеллигентные персонажи Гафта и Тереховой в фильме «Дневной поезд» (1976). Видят лавочки. Гафт предлагает присесть отдохнуть. И вот приличные, казалось бы, люди плюхаются… на спинку лавочки, ногами на сиденье. Я такого уже много лет не видел, хотя чего зарекаться – одичать-то можно быстро.

Или взять «Полёты во сне и наяву» (1982). Герой Янковского несколько суток кряду везде носится по слякоти и даже спит в стоге сена после потасовки с глубинным народом, но при этом всё это время одет в ту же самую одежду и, судя по всему, ни разу не принимает душ. Единственная водная процедура у него случается в конце фильма, когда он прыгает в речку прямо в одежде. А что, заодно и постирается. Два в одном.

В «Афоне» (1975) домашний обед героя Куравлёва может состоять из одних только макарон. Не макарон с фаршем, зеленью, грибами или морепродуктами, а вот просто из макарон.

Крепкий алкоголь – отдельная история. На любом застолье люди любого социального статуса, гендера и возраста (совершеннолетнего) стабильно и обильно пьют водку. Вина, конечно, тоже могут периодически мелькать в кадре, но главный напиток должен быть исключительно сорокаградусный. Шоб вот сразу!

Взглянув на стоп-кадр из звягинского «Левиафана», внезапно понял, что Высоцкого, конечно же, должен был играть Вдовиченков, а никакой не Безруков.

Будь я таким же постмодернистом, как Александр Дугин, то заметил бы, что в фамилии французского философа – тоже постмодерниста – Жана Бодрийяра есть что-то примордиально-древнерусское и одновременно наверняка хайдеггерианское: Бордияр, бодрый яр, бодрый обрыв, воля-к-разрыву, бытие-в-состоянии-решительной-готовности-к!

Эта обсессия с учебными курсами по истории указывает на то, что Оруэлл либо не читан, либо читан, но просто болели за плохих парней.

Не то, чтобы болеть за плохих парней – это что-то неприемлемое by default. В канонических «Звёздных войнах» многие олды испытывали к Дарту Вейдеру непреодолимую симпатию, так ведь? И есть подозрение, что три приквела (особенно «Месть ситхов») понадобились как раз для того, чтобы показать, какой патетичный, эмоционально неустойчивый и вообще сомнительный человек был этот Энакин Скайуокер. (Я уж молчу про сиквелы со внучком.)

Понятие «негражданское общество» остаётся концептуально дискутируемым в социальных науках. Вместе с тем, если говорить не о теории, а об эмпирике, то это тот случай, когда ты сразу его узнаёшь, когда видишь.

Станислав Белковский говорит, что мы либо уже живём, либо стремительным домкратом приближаемся к Эпохе Возвращения. Не знаю, как там в общем и целом, но лично я вот уже года полтора как вернулся к старой-доброй авоське.

К трактовке Игорем Димитриевым истории с «декоммунизацией наоборот» Мелитополя добавлю ещё и эмоционально-психологический момент. Невозможно долго концентрироваться на том, что больно осознавать. И, если уж вы оказались в подобной травматической ситуации (в которой мы все оказались), вы используете любую возникающую возможность переключиться с совсем уж невыносимого контента на что-то более терпимое. И здесь казус с бессмысленными советскими людьми, устроившими бессмысленную «декоммунизацию наоборот», – это психологическая палочка-выручалочка. Вот уж где развернуться можно! Веселись, душа!

Наугад открыл томик Бродского – и внезапно попал на стихотворение «У памятника А.С. Пушкину в Одессе» (1969-1970):

Наш нежный Юг,
где сердце сбрасывало прежде вьюк,
есть инструмент державы, главный звук
чей в мироздании – не сорок сороков,
рассчитанный на череду веков,
но лязг оков.

Единственный, пожалуй, советский городской топоним, который, как мне кажется, можно было бы и оставить/вернуть, – это Брежнев (совр. Набережные Челны). Думается, по нынешним временам это название само по себе стало бы мемом, туристы бы потоками ездили в город со всей страны только для того, чтобы там где-нибудь сфотографироваться на фоне вывески с фамилией и портретом Леонида Ильича. У города была бы и своя официальная группа: конечно, «Громыка», даром что они из Петрозаводска. Дресс-кодом чиновников-мужчин в Брежневе были бы густые брови, брови были бы также и на гербе города. Лепота!

В модерных, секулярных обществах религия становится частью культуры. И в этом, культурном, смысле Нагорную проповедь вряд ли можно отнести к, извиняюсь за выражение, патриотическому дискурсу в искусстве. Идеи-то там высказываются сомнительные, ох и сомнительные! В наше-то непростое время, когда кто-то кое-где у нас порой пытается предательским образом усидеть на двух стульях. Не выйдет! Либо с нами, либо с ними. И вообще, ваш джаз нам чужд! Вместе с вашим вшивым гуманизмом.

В современных обществах религия становится частью не просто культуры, но именно национальной культуры. Происходит довольно парадоксальная история: с одной стороны, мировые религии как бы по определению замещают собой предыдущие («языческие»), партикулярные формы религиозности, объединяя гораздо большее количество людей/народов под своим воображаемым зонтиком. С другой стороны, эти самые народы – особенно в эпоху национализма, в которой мы продолжаем существовать, – как бы «национализируют» мировые религии, в какой-то степени переводя их на более низкий (предыдущий) уровень родоплеменных верований. Все вариации лозунга «С нами Бог!» – это ведь ни в коем случае не про какую-то особенную набожность, отличающую вас и ваших соотечественников от всякой окрестной сво… Это исключительно про то, что в мире победившего национализма вы по умолчанию воспринимаете свою нацию (как угодно понятую, это же не объективная реальность , а imagined community) как центр мира, вокруг которого уже вращаются все остальные нации, государства и даже… Бог. Если Бог есть, то он, несомненно, с вами, вы ведь тут царь горы.

Практикующие националисты и иные могут возмутиться, что нынешнее время я называю эпохой победившего национализма. Здесь требуется небольшое пояснение. В рамках детсада национализм – это любовь к своей нации и/или негативное отношение к некоторым иным нациям. Политология же рассматривает не любовь-морковь, а принципы идеологии. Национализм – это идеология, согласно которой человечество естественным образом поделено на нации, которые должны управлять сами собой, живя в своих национальных государствах (nation-states). Сегодня, глядя на карту мира, мы видим мало империй или всяческих великих княжеств (в отличие от предыдущих веков). Мы видим страны, которые, как правило, называются так же, как и доминирующий в них этнос (и наоборот). Даже в абсолютных монархиях монарх – «национальный», то есть управляет одновременно и некоей территорией, и народом (нацией), который называется точно так же, как и территория, которой монарх управляет. Глядя на политическую карту мира, мы прежде всего думаем о нациях, а уже затем об их политической системе или доминирующей религии. Это и есть принцип победившего национализма, который для нас, современных людей, кажется не «идеологическим», а самым что ни на есть естественным, идущим из глубин истории.