Как буддист не одобряю новый список "иноагентов". Впрочем, я и старые не одобрял.

И всё-таки любопытно, «иноагентом» какой страны эти люди считают официального представителя Далай-ламы XIV в РФ. Нирваны?

Советские фильмы не только учат нас (не всех) разумному-доброму-вечному, но ещё и позволяют понять, насколько более лучше мы сейчас живём даже на уровне каких-то бытовых, гигиенических или диетических стереотипов. Вот гуляют по Ленинграду интеллигентные персонажи Гафта и Тереховой в фильме «Дневной поезд» (1976). Видят лавочки. Гафт предлагает присесть отдохнуть. И вот приличные, казалось бы, люди плюхаются… на спинку лавочки, ногами на сиденье. Я такого уже много лет не видел, хотя чего зарекаться – одичать-то можно быстро.

Или взять «Полёты во сне и наяву» (1982). Герой Янковского несколько суток кряду везде носится по слякоти и даже спит в стоге сена после потасовки с глубинным народом, но при этом всё это время одет в ту же самую одежду и, судя по всему, ни разу не принимает душ. Единственная водная процедура у него случается в конце фильма, когда он прыгает в речку прямо в одежде. А что, заодно и постирается. Два в одном.

В «Афоне» (1975) домашний обед героя Куравлёва может состоять из одних только макарон. Не макарон с фаршем, зеленью, грибами или морепродуктами, а вот просто из макарон.

Крепкий алкоголь – отдельная история. На любом застолье люди любого социального статуса, гендера и возраста (совершеннолетнего) стабильно и обильно пьют водку. Вина, конечно, тоже могут периодически мелькать в кадре, но главный напиток должен быть исключительно сорокаградусный. Шоб вот сразу!

Взглянув на стоп-кадр из звягинского «Левиафана», внезапно понял, что Высоцкого, конечно же, должен был играть Вдовиченков, а никакой не Безруков.

Будь я таким же постмодернистом, как Александр Дугин, то заметил бы, что в фамилии французского философа – тоже постмодерниста – Жана Бодрийяра есть что-то примордиально-древнерусское и одновременно наверняка хайдеггерианское: Бордияр, бодрый яр, бодрый обрыв, воля-к-разрыву, бытие-в-состоянии-решительной-готовности-к!

Эта обсессия с учебными курсами по истории указывает на то, что Оруэлл либо не читан, либо читан, но просто болели за плохих парней.

Не то, чтобы болеть за плохих парней – это что-то неприемлемое by default. В канонических «Звёздных войнах» многие олды испытывали к Дарту Вейдеру непреодолимую симпатию, так ведь? И есть подозрение, что три приквела (особенно «Месть ситхов») понадобились как раз для того, чтобы показать, какой патетичный, эмоционально неустойчивый и вообще сомнительный человек был этот Энакин Скайуокер. (Я уж молчу про сиквелы со внучком.)

Понятие «негражданское общество» остаётся концептуально дискутируемым в социальных науках. Вместе с тем, если говорить не о теории, а об эмпирике, то это тот случай, когда ты сразу его узнаёшь, когда видишь.

Станислав Белковский говорит, что мы либо уже живём, либо стремительным домкратом приближаемся к Эпохе Возвращения. Не знаю, как там в общем и целом, но лично я вот уже года полтора как вернулся к старой-доброй авоське.

К трактовке Игорем Димитриевым истории с «декоммунизацией наоборот» Мелитополя добавлю ещё и эмоционально-психологический момент. Невозможно долго концентрироваться на том, что больно осознавать. И, если уж вы оказались в подобной травматической ситуации (в которой мы все оказались), вы используете любую возникающую возможность переключиться с совсем уж невыносимого контента на что-то более терпимое. И здесь казус с бессмысленными советскими людьми, устроившими бессмысленную «декоммунизацию наоборот», – это психологическая палочка-выручалочка. Вот уж где развернуться можно! Веселись, душа!

Наугад открыл томик Бродского – и внезапно попал на стихотворение «У памятника А.С. Пушкину в Одессе» (1969-1970):

Наш нежный Юг,
где сердце сбрасывало прежде вьюк,
есть инструмент державы, главный звук
чей в мироздании – не сорок сороков,
рассчитанный на череду веков,
но лязг оков.

Единственный, пожалуй, советский городской топоним, который, как мне кажется, можно было бы и оставить/вернуть, – это Брежнев (совр. Набережные Челны). Думается, по нынешним временам это название само по себе стало бы мемом, туристы бы потоками ездили в город со всей страны только для того, чтобы там где-нибудь сфотографироваться на фоне вывески с фамилией и портретом Леонида Ильича. У города была бы и своя официальная группа: конечно, «Громыка», даром что они из Петрозаводска. Дресс-кодом чиновников-мужчин в Брежневе были бы густые брови, брови были бы также и на гербе города. Лепота!

В модерных, секулярных обществах религия становится частью культуры. И в этом, культурном, смысле Нагорную проповедь вряд ли можно отнести к, извиняюсь за выражение, патриотическому дискурсу в искусстве. Идеи-то там высказываются сомнительные, ох и сомнительные! В наше-то непростое время, когда кто-то кое-где у нас порой пытается предательским образом усидеть на двух стульях. Не выйдет! Либо с нами, либо с ними. И вообще, ваш джаз нам чужд! Вместе с вашим вшивым гуманизмом.

В современных обществах религия становится частью не просто культуры, но именно национальной культуры. Происходит довольно парадоксальная история: с одной стороны, мировые религии как бы по определению замещают собой предыдущие («языческие»), партикулярные формы религиозности, объединяя гораздо большее количество людей/народов под своим воображаемым зонтиком. С другой стороны, эти самые народы – особенно в эпоху национализма, в которой мы продолжаем существовать, – как бы «национализируют» мировые религии, в какой-то степени переводя их на более низкий (предыдущий) уровень родоплеменных верований. Все вариации лозунга «С нами Бог!» – это ведь ни в коем случае не про какую-то особенную набожность, отличающую вас и ваших соотечественников от всякой окрестной сво… Это исключительно про то, что в мире победившего национализма вы по умолчанию воспринимаете свою нацию (как угодно понятую, это же не объективная реальность , а imagined community) как центр мира, вокруг которого уже вращаются все остальные нации, государства и даже… Бог. Если Бог есть, то он, несомненно, с вами, вы ведь тут царь горы.

Практикующие националисты и иные могут возмутиться, что нынешнее время я называю эпохой победившего национализма. Здесь требуется небольшое пояснение. В рамках детсада национализм – это любовь к своей нации и/или негативное отношение к некоторым иным нациям. Политология же рассматривает не любовь-морковь, а принципы идеологии. Национализм – это идеология, согласно которой человечество естественным образом поделено на нации, которые должны управлять сами собой, живя в своих национальных государствах (nation-states). Сегодня, глядя на карту мира, мы видим мало империй или всяческих великих княжеств (в отличие от предыдущих веков). Мы видим страны, которые, как правило, называются так же, как и доминирующий в них этнос (и наоборот). Даже в абсолютных монархиях монарх – «национальный», то есть управляет одновременно и некоей территорией, и народом (нацией), который называется точно так же, как и территория, которой монарх управляет. Глядя на политическую карту мира, мы прежде всего думаем о нациях, а уже затем об их политической системе или доминирующей религии. Это и есть принцип победившего национализма, который для нас, современных людей, кажется не «идеологическим», а самым что ни на есть естественным, идущим из глубин истории.

А это разве необязательно раньше было?

Полюбил советские производственные драмы. Некоторые из них, вроде фильмов «Мы, нижеподписавшиеся» или «Премия», знают многие. Но есть ведь и кино второго эшелона, которое, может, и на экраны-то никогда толком не выходило. К счастью, благодаря глобалистско-англосаксонскому YouTube и стараниям добрых людей из Гостелерадиофонда (и не только) удаётся взглянуть на этот самый второй эшелон. Порой всё это оказывается весьма недурственным, особенно по нынешним временам.

Так, вчера вот посмотрел «Обратную связь» (1977) с Олегом Янковским. Очень актуальная картина.

– Скажи мне, дорогой друг, ты действительно считаешь, что во всей этой истории я виноват?
– Да. Считаю.
– А в чём я виноват?
– Игнат Максимыч, у тебя много не хватало, чтобы сдать комбинат в срок. Но для того, чтобы сказать «нет!», у тебя было всё.

Раньше было принято не любить политолога Сергея Маркова. И очень хорошо, что ситуация меняется в сторону принятия. А уж если слушать Маркова внимательно, то можно и совсем интересные подробности выяснить. Вчера, например, он был на стриме у Олега Кашина. Просто маленький эпизод.

КАШИН: Все эти истории про аргентинский кокаин – они же убедительные на самом деле…
МАРКОВ: Уверен, что нет систематического принятия наркотиков высшими элитами…

Переслушивая старую «арийскую» песню «Паранойя» (одну из моих самых любимых у группы), понял, что там просто напрашивается небольшой текстовый upgrade в духе времени: необходимо фразу «полночный маньяк» заменить на «подлец-англосакс». И рифма сохраняется, и смысл становится более, так сказать, выпуклым:

Он высок, он жесток, он подлец-англосакс,
У него сто имён на газетных листах,
Он везде, он везде, он везде, как только сядет солнце.

Читая несколько лет назад, ещё даже до коронавируса, книги по политической истории Югославии, замечал слишком очевидные параллели в дихотомиях сербов и хорватов, с одной стороны, и русских и украинцев, с другой. Речь идёт о противоречиях репрезентаций, конечно же, а не об основанных на чём-то «реальном» противоречиях народов-как-таковых. Объединительные, но исключительно в рамках своего доминирующего нарратива, русские и сербские проекты, с одной стороны, и эмансипаторные, национально-освободительные украинские и хорватские проекты, с другой. И все эти взаимные нравоучения про «вы не то, чем себя возомнили» или, несколько иначе, «вам внушили ложную идентичность» – всё это настолько одинаковое, что заставляет усомниться в нашем особом пути, подтачивает убеждённость в том, что луна сделана из голландского сыра, и пр.

Патриотизм – плохое подспорье для телефонного мошенника. Звонит мне, значится, по WhatsApp с сомнительного номера «сотрудник полиции» со всем известными текстами. И на третьем моём уточняющем вопросе («а против кого вы воюете?») кладёт трубку. Нету у нас ещё всеобщей коммуникабельности, как говорил герой Евгения Леонова из «Афони».