«Правость» и «левость» со времён Эдмунда Бёрка и Французской революции проявляются в разных, порой перетекающих друг в друга формах. Более того, один и тот же большой социальный процесс на разных уровнях и в разных контекстах может быть определён и как «правый», и как «левый». В целом считается, что правость – это про status quo, а левость – про революцию. В практическом плане для правых речь идёт о сохранении текущего status quo, а не о возвращении к таковому тридцати- или столетней давности. Если же вы требуете такого рода возвращения, то автоматически переходите из консервативной в левую, революционную, если не сказать – утопическую лигу. Со всеми вытекающими последствиями. Такая вот диалектика.

Китайский студент-магистрант присылает мне курсовую работу о постколониализме в эпоху соцсетей. Пишет, в частности, об одном китайском блогере, чьё видео в какой-то момент стало вирусным. До свалившейся на него популярности, пишет студент, данный блогер имел «не так много подписчиков, всего около миллиона», но после эта цифра резко поднялась до десяти. «Не так много подписчиков» – читаешь это и понимаешь колоссальность масштаба.

Продолжая читать студенческие курсовые, узнаю, что «главными разработчиками постструктурализма были Сартр, Мерло-Понти, Ролан Барт, Жак Деррида, Мишель Фуко, Фрейд и Маркс».

Victim blaming – один из распространённых вариантов психологической защиты. Вариант хреновый, но тут уж не до жиру.

Когда читал книгу о заговоре полковника фон Штауффенберга, поразился двум вещам. Во-первых, немецкой педантичности, с которой заговорщики выстраивали всю схему с операцией «Валькирия»: если бы всё сработало, они должны были получить контроль над страной совершенно легально – опираясь на документы, ранее подписанные лично Гитлером на случай как раз внутренних нестроений. А второй впечатливший меня факт – это то, что заговор был настолько разветвлённым, что следствие и приговоры суда, включая смертные казни, по делу фон Штауффенберга шли в Германии аж до апреля 1945 г. (неудавшийся переворот случился в июле 1944 г.). Это опять же к вопросу о немецкой педантичности. Но и не только о ней.

Между расцветом Жириновского и текущим временем, когда единое окно Овертона посыпалось, был ещё начавшийся в 2014 г. процесс украинизации публичного политического дискурса в РФ. Украинизации – и в плане специфического формата дискуссии, и в плане нездоровой фиксации на теме «что там у соседнего государства». А лучшую эпитафию Жириновскому вывел, как мне кажется, Александр Баунов: лучше казаться страшным, чем быть.

Свидетели заката Европы уже воспряли духом и объявили о расколе западной коалиции в связи с тем, что группа Rammstein не согласовала «леопарда», ограничившись «пантерой» (розовой)?

Замах на рубль, удар на Монеточку.

Когда вижу, как в неофициальных текстах должности вроде «президент», «премьер-министр», «глава» или даже «старший заместитель младшего бюрократа» некоторые пишут с заглавной буквы, почему-то думаю о крепостном праве.

Боюсь, в таком случае в списке окажутся только три книги: букварь, вторая и синяя.

Понимая хотя бы в самых общих чертах, как работает глобальный бизнес и, прежде всего, транснациональные корпорации, вы можете легко решить попрос, откуда на просторах бывшего СССР взялись пресловутые американские биолаборатории. Ровно оттуда же, откуда в Китае взялось производство «айфонов», а в Бангладеш – кроссовок мировых брендов. Сочетание низкой себестоимости производства с высоким качеством производителей (эхо фундаментального советского образования). Впрочем, можно, разумеется, объяснять оные лаборатории и через старую-добрую теорию заговора – вольному воля.

Для тех соотечественников, которые в последние одиннадцать месяцев были вынуждены получить казахстанский ИНН, Эдмунду Шклярскому и группе "Пикник" неплохо было бы сочинить песню "Я почти казахстанец".

Перекусывая во "Вкусноиточке", думал о России и судьбах. В частности, о судьбах креатива. Все уже сошлись на том, что это - худший из возможных вариантов ребрендинга. Даже банальный "Мой бургер" выглядел бы солиднее. Но зачем банальности? Исходя из новых концептуальных вводных "сгорел сарай - гори и хата", можно позволить себе больше креатива, да ещё и с огоньком. К примеру, "Outlaw McDonald's", "Rebel McDonald's" или "Gangsta McDonald's". Почему нет? Кто нам что сделает? У нас и бомба имеется. Ядрёная.

А рестораны быстрого питания "McDonald's", расположенные за Полярным кругом, следовало бы ребрендить как "Multi-Polar McDonald's".

Я, конечно, не одобряю шутки про фамилии, но ради общемировой идейно-художественной гармонии у того депутата, который выступает против «Архипелага ГУЛАГ», фамилие должно быть не Вяткин, а Киров.

А по поводу предложения вернуть «Как закалялась сталь» в школьную программу скажу так, что у покойного Егора Летова и «Гражданской обороны» есть более интересные альбомы. Предложил бы к рассмотрению «Невыносимую лёгкость бытия» или «Долгую счастливую жизнь». Или что-то из сольного творчества Летова, те же «Сто лет одиночества».

Андрей Кураев в одном из недавних интервью до боли точно описал, как специфически оформлявшийся в России в последние годы и десятилетия культ Великой Отечественной войны влияет на динамику нынешней конфронтации, снижая возможности компромиссного урегулирования. Если ВОВ де-факто представляется в качестве нормативной войны (войны, к которой мы приравниваем все последующие конфликты), то из этого, помимо прочего, следуют два принципиальных вывода:

1) всякая война представляется конфликтом экзистенциального типа, битвой за выживание, где боевое поражение на фронтах с неизбежностью ведёт к политическому и физическому устранению вашего государства как такового;
2) ваша победа возможна только и исключительно после полной и безоговорочной капитуляции противника, с последующей его оккупацией и отторжением территорий (Восточная Пруссия).

Needless to say, нормативизация той войны, которая была и остаётся абсолютным исключением в современном мире, ведёт к очевидным искажениям оптики. И ладно бы только оптики…

Компромиссному урегулированию текущей конфронтации мешает, естественно, не один фактор, а множество. Фиксация на каком-то одном-единственном факторе – дело вредное, хотя многими и весьма любимое. There’s no game like blame game, перефразируя известное.

Эта обсессия с биополитикой носит какой-то синкретический, да и вообще непоследовательный характер. С одной стороны, демография, брак, борьба с LGBTQ+, охрана биоматериалов россиян от боевых комаров НАТО и пр., а с другой – вот это вот всё…

Волею судеб впервые посетил стендап, причём сразу женский. В этой связи три рандомных мысли.

Первая. Ощутимое количество мата и физиологических подробностей, очевидно, является побочным эффектом эмансипации от мужского стендапа. Иными словами, здесь имеет место тенденция, вряд ли осознаваемая, «перемужичить мужиков», которые ассоциируются с такого рода юмором.

Вторая мысль. Весьма оригинально решена проблема шуток про национальности/регионы. Как правило, этнические стендап-выступающие шутят сначала про свои этносы/республики, а уже затем переходят к теме русских/москвичей. Такой подход представляется совершенно адекватным. Русские, которые шутят «про чукчу», и в раньшие времена воспринимались кринжово.

Третья мысль. Главную тему последнего года, о которой, как ни старайся, ничего смешного не скажешь, обыгрывают очень издалека, аккуратно, но при этом вполне определённо. Вы заметили, мол, как в последний год многие стали искать – и находить – в себе всякие-разные корни? Интересно, почему!

В сухом остатке: весьма любопытно, попробовать точно стоит. А там уж – как пойдёт.

Весьма любопытно, хотя и безумно грустно наблюдать, как после мимолётного сближения января прошлого года резко расходятся траектории России и Казахстана. А что с Екатериной Шульман будем делать? Радоваться будем за Екатерину Шульман. У одних убыло, у других прибыло. Станем мы умными (again!) – и будет у нас прибыток. Лично для меня это – не прогноз и не вопрос веры, но – направление работы.