Наконец-то настала пора вынуть из рукава цитату, которая все объяснит.
Итак: «Кризис заключается именно в том, что старое умирает, а новое не успевает родиться; этот зазор и порождает всевозможные патологические феномены».

Этой цитате не очень повезло с переводом на русский, поэтому дам и оригинал.
«La crisi consiste appunto nel fatto che il vecchio muore e il nuovo non può nascere: in questo interregno si verificano i fenomeni morbosi piú svariati.»

Оригинал, конечно, итальянский – потому, что это Антонио Грамши. Рассуждая о зазоре – в оригинале интеррегнуме, «междуцарствии» – он имеет в виду свое время, 1910е-1930е, но нет ничего удивительного, что история периодически входит в такие вот полосы трансформаций.

Вообще писать о природе глобальных изменений – любимое занятие у историков. «Точки бифуркации», «переломные моменты», периоды «кризисов» (Адам Туз сейчас, например, пишет о «поликризисе») всегда привлекают много внимания.
Еще историки охотно расскажут, что ни один «поворотный момент» не станет возможен без трансформации глубинных структур – социальных, политических, экономических. Их изменения можно сравнить с тектонической активностью: они не видны глазу и всегда действуют постепенно, зато как накроет, так накроет.

В идеальной модели они встречаются: трансформации глубинных структур и «поворотные моменты» – кризисы, создаваемые здесь и сейчас, будь то войны, политические решения или революции.

Однако наблюдение Грамши хорошо кое-чем другим: оно обращает наше внимание на сам разрыв.
И слово «interregnum», промежуток между тем, как прежний монарх скончался, а новый не сел на престол, подходит очень хорошо.
Старый мир с его структурами и решениями был по-своему емок и устойчив. Новый мир, какой он там ни народится, тоже будет емок и устойчив.
А вот это черти что посередине – между эпохами, ни то, ни другое – по каким правилам будет работать оно?

В период «междуцарствия» становится возможным то, что не сработало бы в старом мире – и что не сработает в новом.
Сама зыбкая, поломанная, переходная реальность позволяет случаться чему угодно. Здесь к власти приходят люди, которым в нормальных обстоятельствах это не светило бы никогда. Здесь раскручиваются идеологии, от которых в нормальных обстоятельствах отмахнулись бы даже маргиналы. Здесь рушатся и возносятся государства, от которых никто и никогда такого не ждал бы. Здесь ломаются старые правила и не существует новых.
В общем, здесь правят бал те самые fenomeni morbosi – патологические (или болезненные) феномены.

(В западном мире, где эту цитату любят страшно, иногда дают ее в пересказе, запущенном с чьей-то легкой руки. «The old world is dying, and the new world struggles to be born; now is the time of monsters», — тот редкий случай, когда пересказ не так уж и плох.
«Время чудовищ»; а как еще это все называть?)

Что-то вокруг валом повалили исторические аналогии разной степени качества, поэтому давайте-ка я репостну свой же текст годовой давности.

(В принципе, ценность ссылок на историю и ссылок на Гарри Поттера и Атаку Титанов +– одинакова, причем последнее в каком-то смысле даже предпочтительнее)

О вреде "уроков прошлого"

Существует повсеместная и глубокая убежденность, будто главная задача истории – преподавать некие "уроки".
Преподавать в первую очередь политикам, военным и прочим десижн-мейкерам; но во вторую очередь и остальным – поэтому публицистика и аналитика всех уровней набита параллелями с прошлым.
На самом деле история если и учит, то специфически, а поиск "уроков" – занятие не только бесполезное, но и вредное.

Как выглядит "урок прошлого"? Обычно это некоторый реальный эпизод, аккуратно обрезанный, туго упакованный и поданный в виде афоризма. (Например, любое несвободное государство это "Сталин" или "Гитлер")

В чем же тут проблема? Кажется, наоборот: "урок" помогает сориентироваться, увидеть перед собой живой пример.
Тут мешают две ключевые вещи: контекст и случайность.

С контекстом все достаточно просто.
Каждая эпоха уникальна, она сформирована сложнейшим переплетением политических, экономических, культурных, интеллектуальных, социальных, климатических и самых разных других факторов; – именно они и создают ту среду, в которой действуют люди.
Контекст всегда уникален: мир в 1924 не похож на мир в 2024, и не будет похож на мир в 2124.

Различие контекстов радикально усложняет задачу вычленить "урок".
Сами по себе исторические эпизоды могут казаться похожими. Но вот почва, контекст, на котором они выросли, будут настолько разными, что сранивать придется буквально теплое с мягким.

Со случайностью несколько сложнее — это концепт, который многие историки и сами не любят. Впрочем, в современной историографии от него никуда не деться.
Итак: "это явления, которые не образуют закономерностей; это точки разветвления истории, в которых все легко могло бы пойти другим путем из-за непредсказуемых, необычных и часто незначительных событий, роль которых порой становится ясна только задним числом."
Порой "случайность" – это проявление человеческой агентности и, я бы даже сказала, воли. (Где там люди в истории? А вот тут).

И когда ты тащишь "урок" из прошлого, хорошо бы понимать, в какой степени сам эпизод является результатом такой случайности, поворота туда, не туда; мог бы мир быть другим, или "традиции мертвых поколений тяготеют, как проклятье, над умами живых".
Вы скажете: это очень сложно понять и оценить. Именно, тут-то и загвоздка.

Что получается? Урок, взятый из непохожего, неблизкого, несовпадающего в ключевых вещах контекста, не только не научит, а напротив – приведет к провалу.
(Так кое-кто в 1940 ждал повторения 1914 на Западном фронте)
Игнорирование роли "случайности" приведет ровно к тому же, ведь сейчас будут какие-то другие "случайности", иного эффекта и направленности.
(Уж каким стечением «удачи», тупости и субъектности было 9/11; а ведь без теракта не удалось бы протащить вторжение в Ирак)

Так что же теперь, никаких "уроков прошлого"?
Ну, надо быть реалистами: нам все равно никуда от них не деться, история – это зачастую единственная доступная шкала координат, нам не с чем больше с себя сравнивать, некуда обратиться за примером, кроме как к прошлому.

Но – надо быть предельно осторожным. Здесь идеально работает принцип "чем сложнее, чем лучше". Чем больше контекста, нюансов, оговорок, многомерных и многоуровневых конструкций – тем больше толку.
Полезно помнить, что история это такая наука, где много споров, и концепции могут быть разные даже применительно к одним и тем же событиям.
Только так можно понять, к какому "уроку" присмотреться: тому, где с диктаторами нельзя договариваться ("Мюнхен"), или тому, где без переговоров вы зря угробите миллионы жизней и все равно ничего не добьетесь ("ПМВ", "Ирано-иракская"). Тому, где вмешательство США в войну за океаном принесло успех ("ВМВ"), или тому, где чудовищный провал ("Вьетнам").

Главное же – помнить, что польза "уроков" прошлого как руководства к действию весьма ограничена, учеников у истории нет, а главная ее польза вообще не в "уроках".
(А в чем? Об этом как-нибудь в другой раз)

* поговорить об этом хотела давно, но сильно вдохновилась отличной статьей на War on the Rocks, и несколькими прослушанными давеча докладами

Судьбы военных инноваций

Когда авиация только появилась, военные не разглядели в ней какого-то особенного боевого потенциала. Авиацию воспринимали как спорт, как вид развлечения, как красивую и опасную техническую новинку – но не более того.

Надо сказать, что возможности ранней авиации действительно были невелики. Аэропланы летали невысоко, недалеко, недолго, ломались от каждого чиха, на них не умели ставить вооружение. Им и гражданского-то применения не находили; ну разве что развлекать публику (которая, правда, с ума сходила от восторга).

Времени подумать тоже не было. В Европе авиация более-менее встала на ноги только к 1908.
В 1911 грянула война между Италией и Османской империей (первая попытка применить авиацию в бою – что характерно, в колониальном конфликте).

К 1914 ни одна европейская армия не была уверена, что им нужна вот эта деревянная крылатая штуковина.
Ну, а раз не нужна, раз это баловство, то зачем (а) давать на это деньги (б) как-то специально это организовывать?

Максимум, на что аэропланы с т.з. военных годились – это для разведки. Да и тут царил скептицизм: ведь разведкой издревле занималась КАВАЛЕРИЯ, это ее прямая задача, да и что там эти черти в своих очках и шлемах с воздуха рассмотрят?
Первые же месяцы ПМВ показали, что разведка с воздуха превосходит кавалерийскую на голову.
Тогда командования забегали, пытаясь организовать в войсках полноценные авиаотряды.
Получалась все равно жуткая кустарщина: во многих армиях не существовало даже системы закупок и снабжения аэропланов деталями.
Нормальной практикой в Германской армии было, когда авиаторы сами ехали на завод и явочным порядком покупали и заказывали все, что нужно.

Скоро оказалось, что в условиях позиционной войны авиация может выполнять еще одну важную задачу: быть «глазами» армии прямо во время боя. Наводить артиллерию, искать артиллерию противника, следить за передвижениями врага.
Тут многое упиралось в то, что никто не озаботился оснастить аэропланы связью с землей. Как только не извращались по первости: голуби, разноцветные сигнальные ракеты, флажки, и т.п.

Потом оказалось, что если вы активно применяете авиацию, и ваш противник активно применяет авиацию, то пилоты вообще-то будут попадать в ситации, где им надо друг с другом сражаться.
Об этом вообще никто не подумал. Вооружения на аэропланах не стояло никакого. Пилотам давали пистолеты; эффективность стрельбы из пистолета в воздухе на большой скорости можете себе представить (что-то около ноля).

В условиях военного тупика стали думать и над тем, как бы авиацию использовать для убийства вражеских солдат. Идеей номер раз были флешетты – такие металлические стрелы, которые разбрасывали с воздуха.
Идея номер два: бомбы.
Правда, аэропланы были совершенно неприспособлены для них. Поначалу бомбы просто валялись у пилота в ногах, а сбрасывали их вручную.

Эти первые младенческие шаги военной авиации могли бы показаться смешными. Могли бы — если бы мы не знали, что будет дальше.
Авиация начнет развиваться бурно и стремительно. Четыре года войны сделают для нее то, что у других видов вооружений заняло десятилетия.
Аэропланы научатся вооружать пулеметами; модели аэропланов станут специализироваться (истребители, бомбардировщики, и т.п.). Они научаться нормально бомбить. Они будут летать далеко, высоко и долго. Они станут новым видом вооруженных сил; они навсегда изменят лицо войны.
И они увлекут современников – настолько, что в 1920-1930е те начнут фантазировать о войнах, в которых будет побеждать одна авиация.

Судьба авиации сообщает много любопытного о военных инновациях вообще.
Долгий скепсис профессионалов – и безошибочное чутье культуры (писатели и философы угадали с воздушной войной куда раньше, чем армейские). Нелепая кустарность поначалу. Стремительная эволюция в условиях боевых действий. Всеобщий восторг по факту, и разговоры о том, что теперь ТОЛЬКО ТАК ВОЕВАТЬ БУДЕМ.
Ну а потом некоторое усреднение; дальнейшие конфликты показали, что авиация важна и без нее никуда, но главным инструментом победы она так и не стала.

(кто сказал дроны, кто сказал ИИ)

"Мы нередко считаем, что конфликты чаще всего возникают между людьми, которых разделяют значительные культурные или социальные различия. Однако при построении общей теории власти и насилия нельзя упускать из виду тот факт, что самые ожесточённые столкновения нередко происходят между индивидами, группами и сообществами, отличающимися друг от друга лишь незначительно — или между теми, чьи различия значительно сократились."

(Из Blok A. Honor and Violence. Polity Press, 2001. Выделено, как всегда, мной)

Актуальный комментарий к глобальным биржевым новостям (и вообще новостям) из журнала "Новый Сатирикон" (1917 год!)

«Маньчжурский кандидат»

Корейская война, отряд американских солдат загадочно пропадает в ночи. Потом отряд возвращается: попали в засаду, кое-как с боем вырвались обратно, потеряли двоих.
Конечно, члены отряда героями возвращаются домой, получают награды – и вроде все хорошо, вот только кажду ночь им снятся странные сны.

А во снах они почему-то оказываются у коммунистов в плену, и там их – под портретами Мао и Сталина, а как еще-то – зомбируют по зловещей советской методике. (Главный у коммунистов представляется сотрудником, уф, Института Павлова).
В общем, из снов получается, что командира отряда, Раймонда Шоу, с помощью зомбирования превратили в спящего киллера, а остальным промыли мозги, чтобы они подтверждали легенду про засаду и героический бой.

Фильм «Маньчжурский кандидат» 1962 совершенно культовая, я бы сказала, даже эпохальная штука.
И заслуженно: это образцовый триллер, увлекательный, ловко скроенный, и выглядящий  неизменно свежо. 
А еще, как мне кажется, это очень американское кино – уловившее не только настроения момента, но и более глубокие, longue durèe так сказать проблемы.
В 1962 очень свежа была память о Маккартизме и «охоте на ведьм»;  президентство Кеннеди показало, насколько сильно расколото и поляризовано американское общество.

Карибский кризис, угроза ядерного апокалипсиса,  нарастающая вовлеченность в войну во Вьетнаме, эпидемия  политического насилия – «Маньчжурский кандидат» ловко переплавляет все это в параноидальную историю о том, что главный враг Америки – сами американцы.
В ключевом диалоге один персонаж описывает  антагониста, кандидата в президенты(!): «Есть люди, которые считают Джонни клоуном и шутом, я – нет. <..> Думаю, даже если бы Джонни получал деньги как советский агент, он не смог бы навредить стране больше, чем вредит сейчас».
Джонни популист и ярый борец с коммунизмом, эдакая отсылка к сенатору Маккарти. Одной рукой он бьется с «леваками» (а леваки это все, кто с ним не согласен), а другой рукой он готов на всё ради власти – в том числе готов и страну собственную угробить.
Говорю же: очень американское кино.

Сюжет о коммунистах, владеющих особой техникой по  подчинению человеческого сознания – уважаемая байка из 1950-х. В эпоху Корейской войны многие в это верили всерьез, а ЦРУ даже спонсировало разные сомнительные опыты с гипнозом и наркотиками, пытаясь эту технику вопроизвести.

«Маньчжурский кандидат» хорош и тем, как он передает дух времени. Подспудная тревога, страх, предчувствие катастрофы. Невнятное, висцеральное ощущение, что ваши собственные элиты и власти играют против вас. Паранойя, которая ничем не подкрепляется, кроме едва заметных знаков и снов.

Главный герой, Шоу, тот самый спящий киллер, еще до плена был одиноким, отчужденым и несчастным человеком; это в каком-то смысле делает его идеальным материалом для превращения в живое оружие. Спасение, следовательно, увязано для него с преодолением травмы – и сближением с людьми.
(Тут прекращаю спойлерить; в моем любимом диалоге ГГ рассказывает, что «some people are lovable, and other people are not lovable. I am not lovable»).
А еще там играет Фрэнк Синатра!

Короче, если вы хотите припасть к какому-то объясняющему Америку контенту, то черт с ними с текстами и стримами, посмотрите «Маньчжурского кандидата».
Помимо прочего, это попросту отличное кино, в моем личном рейтинге входит в топ-10 лучших политических фильмов за всю историю.

Вот вам та самая промывка мозгов под портретами Мао и Сталина.
Руки сами тянутся смотреть, да? 😏

Американский президент Вудро Вильсон – хороший пример того, как двойственны и  противоречивы бывают значимые исторические фигуры. (Окей, мой любимый пример этого).

Мало было американских президентов, сопоставимых с ним по степени влияния на мировую историю.
Вытащить США из вековой изоляции в своей части света? Чек. «Сияющий град на холме», американские ценности и американский утопизм как основы новой, не-изоляционистской внешней политики США? Чек. Лига Наций, первая надгосударственная организация, прообраз ООН (на этом канале Лигу Наций  защищают от обвинений в бесполезности)? Чек.

Да и сами его «Четырнадцать пунктов» – без шуток великий и программный текст.
Там и демократия как самостоятельная ценность, достойная защиты и поддержки.  И прописанное право наций на самоопределение – этот тезис повлиял в то время очень на многих, став одной из идей, сокрушивших старые империи.
(Читала тут о мятеже кораблей австро-венгерского ВМФ в Которской бухте; команды в своем воззвании ссылались на Ленина и Вудро Вильсона – о этот неповторимый дух 1918!)

Внутри страны тоже неплохо: право голоса женщинам, борьба с монополиями и тарифами и т.п.
Конечно, президент с таким послужным списком постоянно входит в топ-5 лучших американских президентов. (Первый всегда сами знаете кто, Линкольн).

В чем же проблема, спросите вы меня, где же двойственность.
Ну вот, допустим, позиция Вильсона по болезненному в США расовому вопросу.  По меркам нашего времени его вполне можно назвать расистом, по меркам того чуть мягче, «консерватором» и хардкорным южанином. 
Вильсон поддерживал сегрегацию в правительстве, среди федеральной бюрократии и в армии; при нем состоялся печально известный показ «Рождения нации» в Белом доме (если что, фильм, где ку-клукс-клановец – положительный герой).
Во время работы в университете – а он был президентом Принстона – Вильсон сделал все, и как ученый, и как управленец, чтобы обелить южное рабство и вообще реабилитировать Юг в Гражданской войне.

Но это ладно, цветочки, взгляды. А так-то на правление Вильсона приходится пик расового насилия – «суды Линча» на Юге, расовые погромы, знаменитое «Красное лето» 1919.
Не Вильсон, конечно, все это устраивал, – но он и его правительство ничего не сделали, чтобы это остановить/предотвратить, в т.ч. и на законодательном уровне.

Наконец, свои взгляды южанина, поддерживающего сегрегацию и «законы Джима Кроу», Вильсон притащил и в международную политику. Когда создавалась Лига Наций, и японская делегация предложила дополнить устав пунктом о равенстве рас – Вильсон это предложение благополучно утопил.
(Последствия у этого были серьезнее, чем может показаться на первый взгляд).

Еще, например, антикоммунизм. Сам по себе антикоммунизм не проблема и не редкость, особенно в те времена, но вот вам последствия. Во-первых, военная интервенция – вмешательство в Гражданскую войну в России – причем у Вильсона именно по принципиальным, идеологическим соображениям.
Да еще и сама по себе эта интервенция вышла крайне зловредной: войск было недостаточно, чтобы хоть как-то помочь антибольшевистским силам, зато достаточно, чтобы навредить.

Во-вторых, «Красная угроза» – внутриполитическая американская истерика, раскрутившаяся при поддержке и сочувствии Вильсона – по поводу воображаемой угрозы революции.
Тут полный комплект: и волна ненависти и паранойи в прессе, и антииммигрантская риторика, и массовые незаконные обыски и аресты левых (и воображаемо левых) активистов, и депортация многих сотен левых активистов не-американского происхождения (знаменитая Эмма Гольдман была в их числе).

В общем, искренний идеализм и желание сделать лучше – притом в формате человечества – ожидаемо сочетались с дремучими установками и слепыми пятнами  в отдельных сферах. А идеализм, как и водится, приводил не только к позитивным вмешательствам, но и ко всякой постыдной ерунде.
В общем, очередная история о том, что широк человек, иногда лучше бы сузить.

Тут Лоуренс Фридман, известный специалист по стратегии, написал статью о "вечных войнах" ("forever wars"). Это модный в последнее время термин – надо же как-то называть все эти обещанные молниеносные и победоносные кампании, которые таковыми не оказались. (Российское вторжение 2022 в Украину стало иконическим примером, но ведь и «Газа за две недели» длится до сих пор, и успехи в Афганистане и Ираке мы все видели, а про менее известные конфликты, допустим, в Африке, вообще лучше не начинать).

Поскольку Фридман изучает стратегию, для него «вечные войны» – следствие провала именно в стратегии.
Фридман считает, что современные десижн-мейкеры чрезмерно уверовали в возможность быстрых, легких побед. Сперва они придумывают блестящие планы, где врага громят одним внезапным и молниеносным ударом.
Потом, когда план проваливается, а враг успешно отбивается, они вдруг обнаруживают себя в ситуации, где и из войны уже так просто не выйдешь, и что делать дальше – неясно.

Короткая война довольно сильно отличается от долгой. И по масштабу и обьему усилий, и по стоимости для общества и государства.
Короткую войну можно провести так, что общество этого почти не ощутит. Но чем война длиннее, тем больше она просит кушать – ресурсов, людей, денег, и т.п. Следовательно, проваливая быстрый и победоносный сценарий, мы оказываемся в незнакомом, малоприятном мире, к которому не готовы не только там, на фронте, но и тут, в тылу.
(По возможности ведите короткие войны, а длинных не ведите; только если вы не герилья какая-нибудь).
Фридман здесь опять критикует тех, кто отвечает за «стратегию»: у них нет плана «Б», и они тянут войну в надежде, что случится ЧТО-НИБУДЬ, что им поможет выиграть наконец.

Это все верные и справедливые наблюдения. Да, одержимость короткими войнами – это какой-то бич, каждый второй, видимо, мнит себя Мольтке-старшим.
Да, самуверенность, вера в собственное военное превосходство играют большую роль. Да, недооценка противника, и соответственно постановка нереалистичных целей – очень важная штука. Да, в «мы не выиграли, но и не проиграли» можно играть очень долго.

В общем, всем, кто темой интересуется, статью советую; но хочу добавить еще кое-что от себя.
Нельзя сказать, что раньше генералы не любили короткие войны. «Over by Christmas» – «закончим войну к Рождеству», (начав в августе) – не просто так стало крылатым выражением.
Но как будто бы раньше (ок, до середины 19 века точно) чаще осознавали, что конкретно вот тут и вот с этими придется повозиться. (Все, кто много думает об Античности, немедленно должны вспомнить Перикла у Фукидида, но там и посвежее кейсы есть)

Упор на «короткую войну» очень неплохо рифмуется, (1) со все большей разрушительностью войн, вернее, с ростом их разрушительных возможностей;
(2), со все большим осуждением/неприятием войн в культуре, международных отношениях и международном праве.
В таких обстоятельствах только короткую войну и можно продать (будь то продажа обществу, или продажа внутри элит).
Никто не успеет даже испугаться, а мы уже победили, делов-то. Никакой тебе опасной эскалации, никакой возни с недовольным обществом, страдающей экономикой, или международным давлением.

И раз короткая война это самый удобный, безопасный и привлекательный сейчас вариант, то и планировать мы будем только короткие войны. Потому что – на ту, которая с самого начала выглядит как затяжная и трудная, просто никто не согласится.