Всего по репарациям Германия выплатила от 19 до 20,5 млрд. марок (из 50 реально затребованных). При этом по Плану Дауэса в германскую экономику было вкачано до 21 млрд. марок ($5,25 млрд) американских кредитов, а чистый приток капитала в германскую экономику составил 18 млрд. марок. С учётом небольшой инфляции доллара сумма американских выплат Германии после Первой мировой войны в четыре раза превысила сумму, предоставленную ФРГ по Плану Маршалла после Второй мировой, когда немцы получили $1,45 млрд.
Вопрос о том, как репарации отразились на немецкой экономике дискуссионен до сих пор. В русскоязычной среде устоявшимся взглядом на проблему является точка зрения Дж. Кейнса: Версальский мир был грабительским и несправедливым, суммы репараций завышены, Германия не в состоянии была выплачивать наложенную на неё сумму. Однако указанный взгляд не является единственным. Ещё современник Кейнса француз Этьен Манту доказывал, что экономические прогнозы Кейнса о разрушении германской экономики не оправдались, и Германия экономически была в состоянии выплатить репарации, но политически не желала этого делать. Так, интенсификация и модернизация промышленности в 1920-х увеличили добычу угля, чугуна и стали в Германии, несмотря на потерю Эльзас-Лотарингии, Саара и Позена. Современные историки, в частности Нил Фергюсон и Ричард Эванс подчёркивают, что гиперинфляция начала 1920-х связана вовсе не с репарациями, а с огромным внутренним долгом, сделанным кайзеровским правительством в годы войны, и возросшими социальными обязательствами, принятыми социал-демократами после Ноябрьской революции. До 1923 г. Германия выплатила меньшую часть репараций, страдая при этом от гиперинфляции, а после 1924 г. – большую, при том, что инфляция находилась на рекордно низком уровне. Несмотря на то, что репарации безусловно являлись бременем, они забирали, по подсчётам Фергюсона, 2,4% национального дохода, в то время как чистый приток капитала прибавлял 2,1% этого же национального дохода. Таким образом, допустимо релятивировать тезис, будто ограничения Версаля и репарации вынесли приговор Веймарской республике, иначе невозможно объяснить, каким образом немцы, получив огромные деньги от США в 1920-х, скатились в тоталитаризм, а получив сумму в четыре раза меньшую в конце 1940-х, развили и обустроили демократию. Проблема, вероятно, крылась в ущербной немецкой политической культуре, а не в «злых союзниках».
Цитата Людвига фон Мизеса в заключение: «Немецкой пропаганде удалось убедить общественное мнение англосаксонских стран в том, что условия договора были крайне несправедливы по отношению к Германии, что созданные им трудности ввергли немцев в пучину отчаяния, и поэтому нацизм и мировая война являются результатом этого бесчестного обращения с Германией. Все это не соответствует действительности... Утверждение, что эти выплаты сделали Германию нищей и обрекли немцев на голод, было гротескным искажением фактов. Они не оказали бы значительного влияния на немецкий уровень жизни, даже если бы немцы действительно заплатили все эти суммы из собственных карманов, а не из иностранных кредитов, как это было на самом деле... Репарационные платежи не были причиной экономических трудностей Германии. Но если бы союзники настояли на их уплате, они могли бы серьезно помешать перевооружению Германии. Кампания против уплаты репараций завершилась полным фиаско союзников и столь же полным торжеством не желавшей платить Германии. Источником того, что немцы все-таки заплатили, были иностранные кредиты, от погашения которых Германия позднее отказалась. Так что иностранцы, по сути дела, сами себе заплатили».
Вопрос о том, как репарации отразились на немецкой экономике дискуссионен до сих пор. В русскоязычной среде устоявшимся взглядом на проблему является точка зрения Дж. Кейнса: Версальский мир был грабительским и несправедливым, суммы репараций завышены, Германия не в состоянии была выплачивать наложенную на неё сумму. Однако указанный взгляд не является единственным. Ещё современник Кейнса француз Этьен Манту доказывал, что экономические прогнозы Кейнса о разрушении германской экономики не оправдались, и Германия экономически была в состоянии выплатить репарации, но политически не желала этого делать. Так, интенсификация и модернизация промышленности в 1920-х увеличили добычу угля, чугуна и стали в Германии, несмотря на потерю Эльзас-Лотарингии, Саара и Позена. Современные историки, в частности Нил Фергюсон и Ричард Эванс подчёркивают, что гиперинфляция начала 1920-х связана вовсе не с репарациями, а с огромным внутренним долгом, сделанным кайзеровским правительством в годы войны, и возросшими социальными обязательствами, принятыми социал-демократами после Ноябрьской революции. До 1923 г. Германия выплатила меньшую часть репараций, страдая при этом от гиперинфляции, а после 1924 г. – большую, при том, что инфляция находилась на рекордно низком уровне. Несмотря на то, что репарации безусловно являлись бременем, они забирали, по подсчётам Фергюсона, 2,4% национального дохода, в то время как чистый приток капитала прибавлял 2,1% этого же национального дохода. Таким образом, допустимо релятивировать тезис, будто ограничения Версаля и репарации вынесли приговор Веймарской республике, иначе невозможно объяснить, каким образом немцы, получив огромные деньги от США в 1920-х, скатились в тоталитаризм, а получив сумму в четыре раза меньшую в конце 1940-х, развили и обустроили демократию. Проблема, вероятно, крылась в ущербной немецкой политической культуре, а не в «злых союзниках».
Цитата Людвига фон Мизеса в заключение: «Немецкой пропаганде удалось убедить общественное мнение англосаксонских стран в том, что условия договора были крайне несправедливы по отношению к Германии, что созданные им трудности ввергли немцев в пучину отчаяния, и поэтому нацизм и мировая война являются результатом этого бесчестного обращения с Германией. Все это не соответствует действительности... Утверждение, что эти выплаты сделали Германию нищей и обрекли немцев на голод, было гротескным искажением фактов. Они не оказали бы значительного влияния на немецкий уровень жизни, даже если бы немцы действительно заплатили все эти суммы из собственных карманов, а не из иностранных кредитов, как это было на самом деле... Репарационные платежи не были причиной экономических трудностей Германии. Но если бы союзники настояли на их уплате, они могли бы серьезно помешать перевооружению Германии. Кампания против уплаты репараций завершилась полным фиаско союзников и столь же полным торжеством не желавшей платить Германии. Источником того, что немцы все-таки заплатили, были иностранные кредиты, от погашения которых Германия позднее отказалась. Так что иностранцы, по сути дела, сами себе заплатили».
«Для обслуживания дома, а главное, для подачи к столу, русского персонала не хватало, и пришлось нанять еще молодого, юркого, белобрысого датчанина, у которого оказался один недостаток: в поданной им от полиции справке значилось, что больше половины его содержания я обязан удерживать на покрытие алиментов трем женщинам. Бедный Фриц — ему было тогда всего двадцать шесть лет! Бибиков приоткрыл мне завесу над той стороной жизни, которая для меня, как для женатого, была недоступна. — Здесь для женщин закон простой. После шестнадцати лет ни одна девушка не имеет права оставаться без определенного места работы или службы. Этим, с одной стороны, упраздняется проституция, а вместе с тем женщина уравнивается в правах с мужчиной. А что касается материнства, то датский суд неизменно отдает преимущество голосу матери, считая, что, как бы низок ни был ее нравственный облик, все же к вопросу о ребенке она будет относиться более правдиво и глубоко, чем мужчина. Вот тебе и королевство: насколько же его законы впереди порядков не только царской России, но и республиканской Франции!» (с) А.А. Игнатьев, «Пятьдесят лет в строю».
Дания, как мы видим, являлась страной победившего феминизма уже 110 лет назад: Игнатьев был там военным атташе в 1908 - 1912 гг. Больше века угнетают мужчин...
Дания, как мы видим, являлась страной победившего феминизма уже 110 лет назад: Игнатьев был там военным атташе в 1908 - 1912 гг. Больше века угнетают мужчин...
Посвящается маминым интернет-пруссофилам
Отцом прусского милитаризма по праву можно считать «Великого курфюрста» Фридриха Вильгельма I (1640 – 1688). Свое царствование он начал с того, что распустил прежнее прусское маленькое войско на том основании, что оно присягало не только ему как курфюрсту Бранденбурга, но и его сюзерену – германскому императору. Фридрих Вильгельм I набрал новое войско наемников, сначала 8 тыс., позже увеличив его до 26 тыс. По тогдашним временам и такое миниатюрное войско было уже значительной силой, потому что оно было постоянным и находилось в распоряжении короля. Прежняя армия представляла собой сочетание плохо вооружённых и необученных земской милиции с дворянским ополчением. Прежние офицеры являлись скорее самостоятельными атаманами-кондотьерами, лично набиравшими войска и подчас даже содержавшими их за свой счет. При «Великом курфюрсте» офицеры стали превращаться в правительственных чиновников, получающих казенное жалование и во всем послушных своему государю. Численность армии при короле Фридрихе Вильгельме I (1713 – 1740, не стоит путаться: когда в 1701 году курфюрст Фридрих III принял титул прусского короля, номерной порядок прусских правителей «обнулился», сам Фридрих, например, из Третьего превратился в Первого) увеличилась до 84 тыс. Из европейских держав большее по численности войско имели лишь Австрия (100 тыс.), Россия и Франция (по 160 тыс.). Таким образом, по населенности Пруссия стояла лишь на 13-м месте в Европе, по военной же силе – на 4-м. Конечно, такая армия должна была поглощать огромные денежные суммы, и из 7 млн. талеров ежегодных доходов на военное дело тратилось 5 млн. «У других государств есть армия. Пруссия – это армия, у которой есть государство», скажет Мирабо уже во второй половине XVIII столетия. При этом, несмотря на усиление бюрократического абсолютизма, до 2/3 армии составляли наёмники не из Пруссии. Борясь с дезертирством получивших первичное жалование авантюристов, Фридрих Вильгельм I попытался перейти к обязательной воинской повинности и системе военных округов, впрочем, реформа далеко не ушла. При Фридрихе II (1740 – 1786) прусская армия достигла уже 200 тыс. человек. События Семилетней войны достаточно известны, куда менее известно, что последующие после войны 20 лет своего правления Фридрих занимался активным привлечением эмигрантов в Пруссию. В одной Силезии за время его царствования поселилась 61 тыс. колонистов; в Бранденбурге с 1763 по 1786 гг. численность населения увеличилась на 163 тыс., причем из этого числа 78 тысяч – новорожденные, а 85 тысяч – пришлые люди. В год смерти Фридриха из всего населения Прусского королевства от 15 до 20% приходилось на колонистов. Однако система, выстроенная первыми Гогенцоллернами, оказалась гнилой. Вымуштрованная жесточайшей палочной дисциплиной армия наёмников не имела никакого авторитета в обществе. Оберегаемые верховной властью сословные привилегии мешали развитию экономики. Сохранялось крепостное право с матримониальными правами помещиков на своих землях. Прусское чиновничество было способно действовать лишь по заранее составленным инструкциям, не имея ни воли, ни способностей к самостоятельным решениям. Все эти факторы предопределили разгром под Йеной и Ауэрштедтом в 1806 году и позорную капитуляцию Пруссии перед Наполеоном. Решившись, наконец, на реформы, Фридрих Вильгельм III (1797 – 1840) нашел самых талантливых, способных работников не среди пруссаков, а среди других немцев – ганноверцев, саксонцев, гольштинцев, нассаусцев и прочих. Творцы реформ – Штейн и Гарденберг были не пруссаками, а нассауцем и ганноверцем соответственно. Такова была обратная цена палочного сословного бюрократизированного милитаризма якобы «Железного королевства» XVII – XVIII веков.
По истории Пруссии можно почитать книгу «Гогенцоллерны» В.Н. Перцева и эссе Себастьяна Хаффнера «Пруссия без легенд».
Отцом прусского милитаризма по праву можно считать «Великого курфюрста» Фридриха Вильгельма I (1640 – 1688). Свое царствование он начал с того, что распустил прежнее прусское маленькое войско на том основании, что оно присягало не только ему как курфюрсту Бранденбурга, но и его сюзерену – германскому императору. Фридрих Вильгельм I набрал новое войско наемников, сначала 8 тыс., позже увеличив его до 26 тыс. По тогдашним временам и такое миниатюрное войско было уже значительной силой, потому что оно было постоянным и находилось в распоряжении короля. Прежняя армия представляла собой сочетание плохо вооружённых и необученных земской милиции с дворянским ополчением. Прежние офицеры являлись скорее самостоятельными атаманами-кондотьерами, лично набиравшими войска и подчас даже содержавшими их за свой счет. При «Великом курфюрсте» офицеры стали превращаться в правительственных чиновников, получающих казенное жалование и во всем послушных своему государю. Численность армии при короле Фридрихе Вильгельме I (1713 – 1740, не стоит путаться: когда в 1701 году курфюрст Фридрих III принял титул прусского короля, номерной порядок прусских правителей «обнулился», сам Фридрих, например, из Третьего превратился в Первого) увеличилась до 84 тыс. Из европейских держав большее по численности войско имели лишь Австрия (100 тыс.), Россия и Франция (по 160 тыс.). Таким образом, по населенности Пруссия стояла лишь на 13-м месте в Европе, по военной же силе – на 4-м. Конечно, такая армия должна была поглощать огромные денежные суммы, и из 7 млн. талеров ежегодных доходов на военное дело тратилось 5 млн. «У других государств есть армия. Пруссия – это армия, у которой есть государство», скажет Мирабо уже во второй половине XVIII столетия. При этом, несмотря на усиление бюрократического абсолютизма, до 2/3 армии составляли наёмники не из Пруссии. Борясь с дезертирством получивших первичное жалование авантюристов, Фридрих Вильгельм I попытался перейти к обязательной воинской повинности и системе военных округов, впрочем, реформа далеко не ушла. При Фридрихе II (1740 – 1786) прусская армия достигла уже 200 тыс. человек. События Семилетней войны достаточно известны, куда менее известно, что последующие после войны 20 лет своего правления Фридрих занимался активным привлечением эмигрантов в Пруссию. В одной Силезии за время его царствования поселилась 61 тыс. колонистов; в Бранденбурге с 1763 по 1786 гг. численность населения увеличилась на 163 тыс., причем из этого числа 78 тысяч – новорожденные, а 85 тысяч – пришлые люди. В год смерти Фридриха из всего населения Прусского королевства от 15 до 20% приходилось на колонистов. Однако система, выстроенная первыми Гогенцоллернами, оказалась гнилой. Вымуштрованная жесточайшей палочной дисциплиной армия наёмников не имела никакого авторитета в обществе. Оберегаемые верховной властью сословные привилегии мешали развитию экономики. Сохранялось крепостное право с матримониальными правами помещиков на своих землях. Прусское чиновничество было способно действовать лишь по заранее составленным инструкциям, не имея ни воли, ни способностей к самостоятельным решениям. Все эти факторы предопределили разгром под Йеной и Ауэрштедтом в 1806 году и позорную капитуляцию Пруссии перед Наполеоном. Решившись, наконец, на реформы, Фридрих Вильгельм III (1797 – 1840) нашел самых талантливых, способных работников не среди пруссаков, а среди других немцев – ганноверцев, саксонцев, гольштинцев, нассаусцев и прочих. Творцы реформ – Штейн и Гарденберг были не пруссаками, а нассауцем и ганноверцем соответственно. Такова была обратная цена палочного сословного бюрократизированного милитаризма якобы «Железного королевства» XVII – XVIII веков.
По истории Пруссии можно почитать книгу «Гогенцоллерны» В.Н. Перцева и эссе Себастьяна Хаффнера «Пруссия без легенд».
Как нацизм изменил жизнь простого человека? Если вкратце, люди стали меньше одеваться, хуже питаться, чаще болеть, зато больше работать за меньшую зарплату, лишившись любых возможностей отстаивать свои права. И всё это до войны. Изнанка гитлеровского «экономического чуда» в статье Рабкора.
http://rabkor.ru/columns/analysis/2017/10/16/sweet-dreams/
http://rabkor.ru/columns/analysis/2017/10/16/sweet-dreams/
Рабкор.ру | Интернет-журнал, посвященный вопросам политики, экономики, общества и культуры.
“Сладкая” жизнь гитлеровского рабочего | Рабкор.ру
В определенных кругах популярно утверждение, что после прихода к власти Гитлера и НСДАП положение немецких трудящихся улучшилось.
ethnic-map-of-poland-16.jpg
741.3 KB
Этнографическая карта территорий бывшей Речи Посполитой 1858 года
Больше Речи Посполитой. Друг за другом идут: 1) Карта польского восстания 1863-1864 гг; 2) Соотношение современных границ с границами РП после Деулинского перемирия; 3) Сопоставление РП 1618 г. с вероятной РП 2013 г.
«Национальное собрание предоставляет Правительству Республики под руководством маршала Петена все полномочия обнародовать одним или несколькими Актами новую Конституцию Французского государства. Данная Конституция должна гарантировать право на труд, семью и Отечество».
10 июля 1940 года в здании Оперного театра города Виши на совместном заседании Палаты депутатов и Сената Национального собрания Франции был принят новый Конституционный закон. Его единственная статья де-факто передавала всю полноту власти в стране, обуреваемой хаосом на фоне военного поражения, Председателю Правительства маршалу Анри-Филиппу Петену. Конституционные законы 1875 года, на которых 65 лет держалась Третья французская республика, фактически были отменены. Ликвидация парламентского режима была одобрена абсолютным большинством парламента: из 669 присутствовавших «за» проголосовали 569, «против» - лишь 80, ещё 20 – воздержались. 176 депутатов по различным причинам не присутствовали (кто-то погиб на фронте, кто-то томился в плену, кто-то сбежал, кто-то просто отсиживался), 61 депутат-коммунист, кто одобрил линию сталинского Коминтерна на заключение советско-германского пакта, ещё в январе 1940 были лишены мандатов в силу запрета Коммунистической партии. Примечательно, что Республику хоронил самый левый состав депутатов, избранный на триумфальных для Народного фронта выборах 1936 года: из 569, одобривших переход к диктатуре, 286 принадлежали к различным левым фракциям, 237 – к правым, ещё 46 не имели явной маркировки. Справедливости ради, из 80, проголосовавших «против», 73 были левыми и лишь 7 – правыми.
11 июля маршал Петен издал первые три Конституционных Акта под собственной редакцией. В них он провозглашал себя Главой Французского государства, наделённым всей полнотой исполнительной и законодательной власти, в силу чего Национальное собрание распускалось.
Пояснительный меморандум к Конституционному закону 10 июля гласил: «В самый жестокий момент своей истории Франция должна понять и принять необходимость Национальной революции». Так начался уникальный для французской истории четырёхлетний эксперимент по пересмотру и ревизии революционных ценностей 1789 года.
10 июля 1940 года в здании Оперного театра города Виши на совместном заседании Палаты депутатов и Сената Национального собрания Франции был принят новый Конституционный закон. Его единственная статья де-факто передавала всю полноту власти в стране, обуреваемой хаосом на фоне военного поражения, Председателю Правительства маршалу Анри-Филиппу Петену. Конституционные законы 1875 года, на которых 65 лет держалась Третья французская республика, фактически были отменены. Ликвидация парламентского режима была одобрена абсолютным большинством парламента: из 669 присутствовавших «за» проголосовали 569, «против» - лишь 80, ещё 20 – воздержались. 176 депутатов по различным причинам не присутствовали (кто-то погиб на фронте, кто-то томился в плену, кто-то сбежал, кто-то просто отсиживался), 61 депутат-коммунист, кто одобрил линию сталинского Коминтерна на заключение советско-германского пакта, ещё в январе 1940 были лишены мандатов в силу запрета Коммунистической партии. Примечательно, что Республику хоронил самый левый состав депутатов, избранный на триумфальных для Народного фронта выборах 1936 года: из 569, одобривших переход к диктатуре, 286 принадлежали к различным левым фракциям, 237 – к правым, ещё 46 не имели явной маркировки. Справедливости ради, из 80, проголосовавших «против», 73 были левыми и лишь 7 – правыми.
11 июля маршал Петен издал первые три Конституционных Акта под собственной редакцией. В них он провозглашал себя Главой Французского государства, наделённым всей полнотой исполнительной и законодательной власти, в силу чего Национальное собрание распускалось.
Пояснительный меморандум к Конституционному закону 10 июля гласил: «В самый жестокий момент своей истории Франция должна понять и принять необходимость Национальной революции». Так начался уникальный для французской истории четырёхлетний эксперимент по пересмотру и ревизии революционных ценностей 1789 года.
"Лицом" Французского государства и Национальной революции являлся сам маршал и герой Вердена Анри-Филипп Петен. Его портреты висели во всех витринах магазинов, в классных кабинетах всех школ и государственных учреждений, его профиль чеканился на монетах и изображался на марках. День памяти Святого Филиппа 3 мая являлся национальным праздником, а песня "Маршал, мы здесь!" стала неофициальным гимном Вишистского режима. Пропаганда сравнивала его с Жанной д'Арк и Верцингеториксом, а архиепископ Лиона во всеуслышание провозгласил тезис, что "Петен - это Франция, а Франция - это Петен!"