Ноябрь 1918 года в Германии - это аналог Февраля 1917 в России. Почему же итог германской революции так непохож на историю революции русской? В силу каких причин немцам удалось удержать своё государство над краем красной пропасти, а русским нет? На мой взгляд здесь можно выделить три причины.

Во-первых, основная оппозиционная сила Германии, она же лидер социалистического протеста - Социал-демократическая партия - являлась крупнейшей фракцией в Рейхстаге с 1890 года и за три десятилетия легальной деятельности встроилась в государственную политическую систему. К началу Великой войны социал-демократы обладали 13 тысячами постами муниципальных и районах депутатов, бургомистров и местных чиновников. Партии не нужна была социальная революция и слом всей системы, в которой она совсем неплохо себя чувствовала.

Что же мы видим в России? Главные социалистические партии - социалисты-революционеры и социал-демократы - конечно представлены в Думе, но представлены ограничено, что же до значительного присутствия социалистов в органах власти на местном и региональном уровне, то этого попросту не наблюдается. Вместо этого социалисты предпочитают организовывать террористические акты, Гражданскую войну (1905 - 1907) и радикальнейшую антигосударственную пропаганду. Я не берусь судить, кто больше виноват в подобной очевидной незрелости социалистической оппозиции в Российской империи: власть или само общество с незрелой политической культурой.

Во-вторых, отношение победивших в результате революции социалистов к армии. Уже на следующий день после свержения кайзера, то есть 10 ноября, сопредседатель революционного правительства - Совета Народных Уполномоченных - Фридрих Эберт тайно договаривается с первым генерал-квартирмейстером Генерального штаба (фактическим главнокомандующим Германской армией при парадной фигуре Гинденбурга) Вильгельмом Грёнером о координации действий между новой властью и армией. Руководство социал-демократов гарантирует офицерам неприкосновенность единоначалия в армии, создание исключительно бутафорских советов в армейских частях, а также борьбу с большевизмом. Руководство армии в свою очередь уверяет в лояльности новым властям.

Что мы видим в России? Ещё не успел отречься император, как 1 марта Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов издаёт достопамятный "Приказ №1", который уничтожает единоначалие в армии и сводит авторитет офицера к нулю. Временное правительство никоим образом не отменяет данный приказ, позволив армии разлагаться дальше. Все последующие месяцы власти Временного правительства Генеральный штаб Русской армии будет восприниматься социалистами как контрреволюционное гнездо, которому ни в чём нельзя доверять, а не как естественный союзник во внешней борьбе против Центральных держав и во внутренней борьбе против красных радикалов. За подробностями - к Деникину, в первом томе "Очерков русской смуты" он об этом подробно пишет.

И, наконец, в-третьих. На мой взгляд, главная причина почему германская революция не стала такой, какой стала русская, заключается в национализме. Прусское руководство абсолютно верно выбрало тот идеологический вектор, который должен сплачивать общество в эпоху Модерна - немецкий национализм. Не региональная, прежде всего прусская, идентичность, как того желал Вильгельм I (писавший в дневнике, что день провозглашения Германской империи - худший день в его жизни, ведь это означает растворение любимой Пруссии в Германии), не конфессиональная, не сословная, а именно национальная. Более 50 лет власть учила немцев прежде всего любить свою нацию, гордиться тем, что они - немцы, а не пруссаки, протестанты или бюргеры. В итоге, когда в ноябре 1918 года был свергнут кайзер, немцы хоть и лишились важной, простите за выражение, "скрепы общества", но у них остался национализм. Иными словами представление, что кайзеры приходят и уходят, а Германия и её нация остаются. Вполне возможно, что непосредственно в таком виде эта мысль у большинства немцев не возникала, но подсознательно, под коркой мозга, на уровне инстинктов подобное представление вполне присутствовало. Отсюда и конструктивная позиция социал-демократов. Отсюда и недовольство вполне себе революционно настроенных солдат созданием Красной гвардии, мол "чего это не пойми кому охрану порядка доверяют, а мы на что?". Отсюда и создание антибольшевистских ассоциаций по всей стране в помощь фрайкорам. Да и сами фрайкоры в какой-то степени тоже отсюда.

Ну а что в России? В России правящая элита, кажется, так никогда до конца и не осознала важность русского национализма. Вместо национальной идентичности власть на протяжении всего XIX века пыталась укрепиться либо на сословном, либо на религиозном фундаменте. Сперва, вплоть до эпохи Великих реформ, петербургская элита кооптировала в свой состав кого угодно: грузинских князей, польских магнатов, остезейских баронов, ставя их выше основной массы крестьянского русского населения. Если честно, я что-то не помню, чтобы тогда же какие-нибудь британцы, французы или пруссаки признавали инородцев выше основной массы своих соотечественников. Подобное отношение естественно и характерно всё же для XVIII века, но никак не для XIX-го.

Но хорошо, прошли Великие реформы, страна вошла в Модерн и индустриальную эпоху. Элита начинает берёт на вооружение русский национализм? Ничего подобного, на горизонте появляется фигура Константина Победносцева. Этого человека множество современных русских консерваторов и монархистов возносят на пьедестал, но по моему глубокому убеждению, именно он, вероятно, более чем кто-либо иной ответственен за крах Российской империи. Именно Победоносцев в последние два десятилетия XIX века стал проводником российского суррогата национализма - "особого, отличного от Европы, пути" и "православных духовных скреп". Несколько поколений русских людей учили гордиться не тем, что они русские, а тем, что они православные и верноподданные православного государя. Это вероятно прокатило бы в XVI - XVII веках, но никак не в конце XIX - начале XX-го. Поколение, зубрившее по воле Победносцева "Закон Божий", в конце концов станет самым атеистическим поколением русских людей, громивших церкви и убивавших священников.

От фундаментальной ошибки зажима русского национализма в пользу сословной или религиозной идентификации и происходит беда Русской революции. Отсюда тотальная левизна интеллигенции, дошедшей до оправдания террора и радости от поражений на фронтах русско-японской. Отсюда полная неконструктивность двух первых Государственных Дум. Отсюда ситуация при которой отречение монарха лишило нацию единственной "скрепы", связывавшей её, что окончилось тотальным разносом всего, что только можно. Отсюда равнодушие населения к Белому делу, особенно на начальном этапе: вспоминаем и про то как неохотно спонсировали добровольцев деловые круги, и про то, как относились к ним Донское и Кубанское казачество зимой 1917/1918 годов.

Первые пять лет Веймарской республики настолько полны историями неудавшихся путчей, что невольно начинаешь чувствовать себя знатоком того, как не надо совершать перевороты. Главное, что бросается в глаза при анализе всех этих многочисленных попыток свергнуть власть, это какая-то идеалистическая и совсем неуместная вера в то, что достаточно просто обозначить сам факт выступления, как поддержку тут же окажут либо влиятельные персоны, либо корпоративные группы населения, либо абстрактный "народ".

Мятеж "красносердечников" 6 декабря 1918 года строился на вере в то, что как только Фридрих Эберт - тогдашний сопредседатель правительства - услышит о путче, так тут же присоединится к нему, разогнав Советы и объявив себя диктатором. Январское восстание коммунистов в Берлине в 1919 году основывалось на вере в то, что правительство испугается толп народа на площадях и быстро ретируется. Путчисты во главе с Лютвицем и Каппом в марте 1920-го верили, что достаточно взять под контроль Берлин и заручиться поддержкой командующих военных округов, как чиновничий аппарат и профсоюзы тихо проглотят насильственную смену власти. Кюстринский путч 1 октября 1923 года строился на вере, что как только несколько батальонов чёрного рейхсвера займут пару крепостей на Одере, так вся армия во главе с начальником Генштаба перейдёт на их сторону. Наконец, знаменитый марш нацистов к Одеонсплац утром 9 ноября 1923 года основывался на нетривиальной вере в то, что стоит нацистам, взявшись за руки, с боевыми песнями пройти по городу во главе с героем войны Людендорфом, как все полицейские и армейские кордоны Мюнхена присоединятся к ним, а в дальнейшем всё это будет повторяться до самого Берлина.

Стоит ли говорить, что абсолютно все расчёты, основывавшееся на слепой вере в то, что кто-то вот-вот перейдёт на сторону восставших, провалились. Отсюда можно сделать вывод: как только путчист допускает в своём плане хоть один эпизод, в котором полагается не на заранее достигнутые договорённости, а на идиллическую веру в то, что кто-то поддержит его "постольку-поскольку, ну не может же не поддержать, хороший же мужик" - он уже проиграл. Неудивительно, что все успешные путчи в Новейшей истории совершались за счёт того, что каждое действие было расписано по минутам, а все договорённости с кем надо заключались заранее. Успешный переворот побеждает ещё до того, как войска выходят из казарм.

Интересное наблюдение: реакционные движения всегда реакционнее идеала, к которому они желают якобы "вернуться".

Подобный политический феномен был заложен ещё роялистской эмиграцией времён Французской революции. Не зря младшего брата Людовика XVI герцога Артуа (будущего Карла X) называли "большим роялистом, чем сам король" - пока королевская власть в 1789 - 1792 годах пыталась договориться в рамках конституционного режима с революционерами, возглавляемые герцогом эмигранты-роялисты требовали отката к абсолютной монархии. Только вот абсолютистский "идеал" представлялся им весьма своеобразно. Нужно понимать, что королевская Франция XVIII века - довольно свободное общество, по которому открыто гуляют идеи разной степени вменяемости и радикальности (взять тех же Вольтера или Руссо), а экономика стремительно модернизируется, становясь капиталистической с подачи самого Старого порядка. Франция на момент революции - в достаточной степени либеральная и капиталистическая страна. Парадоксальным образом вся французская монархическая мысль последующих полутора веков будет авторитарной и в той или иной степени антикапиталистической.

Посмотрим ещё на одно европейское государство - Германию. Перед Великой войной Второй Рейх представлял собой дуалистическую монархию, где регулярно проводились парламентские выборы, на которых неизменно побеждала оппозиционная социал-демократическая партия. В экономическом отношении Германия являлась при известном государственном регулировании всё-таки весьма либерально-рыночной страной. А теперь посмотрим на основные требования монархистов в Веймарской республике в 1920-х и начале 1930-х годов. Это ярый антипарламентаризм, приверженность авторитаризму и антикапиталистическая риторика.

Наконец, взглянем на третье европейское государство - Россию. Российская империя начала XX века - страна с оппозиционным парламентом, либерально-социалистическим общественным мнением, государство огромной свободы экономической деятельности. Какую же политическую традицию заложили монархисты-эмигранты в 1920-х годах (и эта традиция прослеживается во взглядах большинства современных русских монархистов, именующих себя таковыми)? Русская постимперская монархическая традиция это - антипарламентаризм, авторитаризм (пресловутое желание "сильной руки", которая не допустит "говорильни") и антикапитализм (пресловутая "нелюбовь к торгашам"). К сожалению, значительное количество русских монархистов желает того же самого Сталина, только "белого", а не "красного", сущность же их идеала от этого не меняется.

С чем же связан подобный парадокс? Наиболее ясно на него ответили германские монархисты. Мол "Старый порядок был замечателен, однако его излишняя либеральность и экономическая открытость подготовили почву для предательства в трудный для Отечества час". Поэтому, чтобы не повторить подобного, Старый порядок надо восстановить, но уже в более авторитарной и традиционалистской форме. Подобный ход мыслей характерен и для французов в XIX веке, и для русских в веке XX.

Проблема, конечно, в том, что своих успехов все три державы добились именно благодаря свободе и открытости. Нельзя восстановить былого величия, не восстановив и былых свобод. Но есть ещё одна проблема. Так уж вышло, что общество проецирует взгляды подобных монархистов на сами государства Старого порядка, которые те, якобы, желают "восстановить". Поэтому в массовом сознании возникает искажённый образ "деспотичных" бурбоновской Франции/кайзеровской Германии/императорской России. Нет большей медвежьей услуги, чем та, которую подобные монархисты оказывали, оказывают и будут оказывать Старому порядку.

А знаете какая немецкая партия в Веймарской республике больше всех выиграла от введения женского избирательного права? Знаете?

Нет, не Социал-демократическая и не леволиберальная Немецкая демократическая партии, собственно говоря и добившиеся такого права для женщин после Ноябрьской революции. Не Центр и даже не праволиберальная Немецкая народная партия.

Главным бенефициаром от введения женского избирательного права являлась Немецкая национальная народная партия (DNVP) - самая мощная правая и оппозиционная республиканскому строю партия, открыто заявлявшая, что если она придёт к власти и восстановит авторитарную германскую монархию, то женское избирательное право тут же отберёт. Это нисколько не смущало десятки тысяч женщин, голосовавших за эту партию, в стремлении "защитить наших деток от порнографии и разврата" и "привить молодёжи традиционные патриотические ценности".

На самом деле ещё одно подтверждение того, насколько женщины - питательная среда для авторитаризма.

Как известно, в ноябре 1918 года Германия капитулировала в ситуации когда её армия на Западном фронте по-прежнему находилась на вражеской территории - пусть и вытесненная с территории Франции, но удерживавшая за собой Бельгию с Брюсселем. Капитуляция была вызвана не военным разгромом, а осознанием военно-политической элитой страны безнадёжности стратегической обстановки. То есть при желании войну можно было бы продолжать и после 11 ноября 1918-го, и даже в 1919-м, но теперь эта война велась бы непосредственно на германской территории.

Фактически стратегическое положение Германии в ноябре 1918-го аналогично положению Германии в июле - августе 1944-го. Судите сами. Во-первых, в обеих ситуациях объективная невозможность достичь военной победы - столицы стран-противниц уже вне зоны досягаемости германских армий.

Во-вторых, катастрофическое для германских вооружённых сил отступление на главном театре военных действий и выход союзников из войны. Стодневное наступление союзников в августе - ноябре 1918-го очистило от немцев север Франции и Фландрию. 29 сентября из войны выходит Болгария, в октябре в Австро-Венгрии начинается "парад суверенитетов", 30 октября капитулирует Османская империя. Операция "Багратион" Красной армии в июне-августе 1944 года очистила от немцев Белоруссию и восток Польши, с августа начинается наступление на Балканах, ключевой из-за своей нефти союзник Германии Румыния перебегает на сторону Советов 23 августа, на очереди отпадение Болгарии, Финляндии и Венгрии.

Во-третьих, открыт Второй фронт, бьющий по тылу Германии. Во Второй мировой войне это высадка союзников во Франции в июне, в Первой мировой - это капитуляция Болгарии 29 сентября, что оголило для Салоникского фронта Антанты тыл Австро-Венгрии, а соответственно и Германии. То есть в случае продолжения войны после ноября 1918-го марш союзников с Балкан, скорее всего, остановили бы, только произошло бы это не в Македонии, а где-то под Мюнхеном.

В-четвёртых, несмотря на безнадёжную стратегическую обстановку германская армия продолжает вести бои на вражеской территории. В ноябре 1918-го - в Бельгии, в августе 1944-го - в Прибалтике, Польше и в Румынии. Если проводить грубую аналогию, представьте, что Вермахт капитулировал, занимая позиции где-то в промежутке между Минском и Варшавой, спустя несколько месяцев после того как был отброшен от условного Смоленска.

Тем не менее, стратегическое положение безнадёжно, и генералитету в обеих случаях в массе своей совершенно ясно, что приход войны на германскую землю - вопрос нескольких месяцев. Заговор 20 июля, кстати, как раз демонстрирует желание той самой "старой элиты" повторить Ноябрь 1918-го и спасти Германию от незавидной участи театра военных действий.

Поэтому у нас перед глазами есть прекрасный пример того, что было бы с Германией не капитулируй она в ноябре 1918-го. Это Германия в августе 1944 - мае 1945 годов. Капитуляция в ноябре 1918-го спасла Германию от войны в Баварии, Рейнского фронта, сотен тысяч жертв среди мирного населения, иностранной оккупации всей территории страны (а не только Рейнского сектора) и, возможно, расчленения и уничтожения самого германского государства. Военная и управленческая элита Второго Рейха была готова пойти на капитуляцию, разоружение, лишение флота и свержение вековой монархии, лишь бы не допустить прихода войны на территорию Германии. В Третьем Рейхе элита была совсем другой, поэтому и решение она приняла прямо противоположное. Чем это обернулось для Германии - общеизвестно.

Предвыборные плакаты Веймарской республики просто шедевральны. Ну серьёзно, в какой стране в наше время вы увидите такую проработку образов и такой полёт мысли?

На этом предвыборном плакате ультраправой Немецкой национальной народной партии (DNVP) 1920 года, озаглавленном "Избиратель! Он должен попасть!", подводная лодка националистов - явная аллюзия на неограниченную подводную войну времён Великой войны - пускает торпеду в корабль Веймарской республики, отстреливающийся "большевизмом" и "спекуляцией".

В канун Великой войны 1914 года Франция была самым милитаризированным и агрессивным государством Европы. На протяжении десятилетий французское общество страстно желало войны с Германией, чтобы расквитаться за позор 1870 года и вернуть Эльзас-Лотарингию. Французская кадровая армия в 1914 году равнялась немецкой, при том, что население Рейха в 1,5 раза превышало население Франции: 65 млн. против 42 млн.

Великая война 1914 - 1918 годов стала страшнейшей катастрофой для Франции, сравнимой разве только что с ужасающими последствиями революционных и наполеоновских войн. В общем итоге Франция потеряла 1,4 млн. человек погибших на фронте и ещё 300 тыс., умерших в тылу. В процентном соотношении она лишилась около 4,3 - 4,4 % от довоенного населения. Больше Франции потеряли только относительно маленькие Сербия (более 20%) и Румыния (около 8%), а также Османская империя (в районе 15%), впрочем во всех этих государствах большая часть потерь приходится на гражданских лиц, погибших от голода или террора. Все остальные государства, не только победители по Антанте, но и проигравшие Центральные державы, в процентном отношении потеряли куда меньше Франции.

В определённой степени Великую войну 1914 - 1918 годов для Франции можно сравнить с Великой Отечественной войной для СССР. В обеих государствах перед войной господствовали шапкозакидательные настроения, выраженные формулой "Бить врага малой кровью на чужой территории". Оба государства в течение первых месяцев терпели страшные поражения, едва не приведшие к потере столицы. В отношении обеих армий наиболее критически настроенные авторы способны применить характеристику "Закидали мясом", равно как и не высоко оценить личные и профессиональные качества многих высших военачальников, особенно на начальном этапе войны. Обе державы понесли самые крупные потери в указанных мировых войнах. Их вооружённые силы по итогам войны заслужили славу сильнейших армий европейского континента. И точно также как и в послевоенном СССР во Франции в Интербеллум большая часть взрослого населения попала в плен психологической установки "Лишь бы не было войны". Именно всеохватывающая боязнь новой тотальной войны (и соответствующих жертв) стала причиной того, что большая часть французов спокойно отнеслась к военному разгрому 1940 года и следующие четыре года благополучно уживалась с немцами.

Позволю себе предположить, что в случае, если бы Советский Союз являлся плюралистическим государством с демократическим политическим режимом, Третья мировая война случилась в 1960-х годах, будучи при этом не атомной, а "традиционной", эффект от соприкосновения с армией вероятного противника оказался бы самым неожиданным.

P.S. Во Второй мировой войне Франция потеряла 200 тыс. человек в ходе боевых действий и 400 тыс. гражданских, погибших от других причин, что в общем итоге составило 1,5 % населения.

Военизированное насилие в межвоенной Европе часто объясняется массовым посттравматическим синдромом, связанным с пребыванием на фронтах Великой войны.

Однако география военизированных конфликтов в послевоенной Европе настолько обширна, что заставляет усомниться в правомочности вышеназванного подхода или как минимум в его неполноте. В самом деле, как объяснить зашкаливающую жестокость финской Гражданской войны 1918 года? К указанному моменту на территории Финляндии уже 110 лет как не велось боевых действий (после русско-шведской войны 1808 - 1809 годов), финны не призывались на воинскую службу в Русскую армию, Великая война, напротив, даже оказала положительное влияние на финское общество, обеспечив местную промышленность гарантированными заказами и рабочими местами. И вот, народ, который на протяжении ста лет не держал в массе своей оружия в руках на поле боя, за полгода уничтожил более 1% своих соотечественников (36 тыс. человек).

Как объяснить кровавую вакханалию, разыгравшуюся в Ирландии в 1919 - 1923 годах? Ирландский народ точно также не призывался в британскую армию, избежал ужасов Великой войны, последнее крупное восстание (если не считать кратковременного и ограниченного Дублином Easter Rising 1916 года) произошло на территории Ирландии в конце XVIII века. Тем не менее, ирландцы с 1919-го до 1921 года с остервенением убивали британцев, а затем ещё два года друг друга в ходе собственной Гражданской войны.

Мусульманские народы Закавказья и Северного Кавказа также не подлежали призыву в Русскую императорскую армию, что не помешало им играть активную роль в конфликтах 1918 - 1921 годов.

Подобные рассуждения справедливы и для Испании, которая также не участвовала в Великой войне, но с 1936 по 1939 годы находилась в состоянии жесточайшей гражданской распри.

Когда мы говорим об антибольшевистской борьбе в Европе в первые годы после окончания Великой войны, всегда нужно держать в уме, что Белый террор в европейских государствах был намного кровавее (или "эффективнее", как кому нравится) Красного.

В Финляндии в ходе Гражданской войны 1918 года жертвами Красного террора стали 1600 человек, в то время как жертвами Белого - 8 тыс. Волна политических убийств, прокатившаяся по Финляндии после окончания Гражданской войны с 1918 по 1921 годы, унесла жизни ещё 226 человек, из них 45% - бывшие красные и лишь 27,5% - бывшие белые.

Жертвами Красного террора, проводившегося властями Венгерской Советской республики в 1919 году, стали от 400 до 600 человек, в то время как от Белого террора в 1918 - 1921 годах погибли около 1,5 тыс. человек (либералы и коммунисты в эмиграции не гнушались увеличивать это число до 4-5 тыс.).

В Берлине в январе 1919 года в ходе Спартакистского восстания погибли около 150 коммунистических мятежников и лишь до 20 "белых". В апреле - мае того же года в ходе подавления Баварской Советской республики были убиты около 600 "красных" (или только подозревавшихся в принадлежности к большевикам), в то время как потери фрайкоров составили до 60 человек, а жертвами непосредственно Красного террора в самом Мюнхене стали лишь десять человек. Подавление Рурского восстания в апреле 1920 года унесло жизни тысячи красных мятежников и 250 белых фрайкоровцев.

Свидетельство контрреволюционной жестокости? Возможно. Только жестокость эта, давившая большевизм сразу же и без всякой жалости, спасла государства Европы от русского примера. Ибо в России Красный террор только в 1917 - 1922 годах унёс от 1,2 млн.жизней, став прологом к десятилетиям последующих репрессий, в то время как Белый террор унёс около 100 тыс. жизней.

В литературе часто можно встретить оценку В.В. Эрлихмана в 300 тыс. жертв "Белого террора", но он сам ограничивает число жертв репрессий, проводившихся непосредственно белыми правительствами, в 100 тыс., в то время как оставшиеся 200 тыс. жертв относит на счёт интервентов и национальных правительств на окраинах бывшей империи.

Количество мобилизованных в Британской империи в ходе двух мировых войн.

Из книги Ниала Фергюсона "Empire: How Britain Made the Modern World".

Видно, что если в Великой войне Империя дала Британии треть от общей воинской силы, то во Второй мировой на долю Империи приходится 45% мобилизованных. Большую часть живой силы из заморских владений в обеих войнах давала Индия.

Из всё той же "Empire: How Britain Made the Modern World":

"Выставка в Уэмбли не вводила в заблуждение: в империи еще водились деньги. Об этом жителям метрополии неустанно напоминали такие, например, организации, как Имперский торговый совет (ИТС). Он был учрежден Лео Эмери для того, чтобы подспудно внушать людям "имперские преференции". В одном только 1930 году в 65 британских городах прошло более двухсот "недель имперских покупок". По предложению ИТС королевский повар придумал рецепт "имперского рождественского пудинга":

1 фунт кишмиша (Австралия)
1 фунт коринки (Австралия)
1 фунт изюма без косточек (Южная Африка)
6 унций нарезанных яблок (Канада)
1 фунт хлебных крошек (Соединенное Королевство)
1 фунт говяжьего нутряного сала (Новая Зеландия)
6 унций цукатов (Южная Африка)
8 унций муки (Соединенное Королевство)
1 фунт тростникового сахара (Вест-Индия)
4 яйца (Ирландское Свободное государство)
1/2 унции молотой корицы (Цейлон)
1/2 унции молотой гвоздики (Занзибар)
1/2 унции молотого мускатного ореха (Стрейтс-Сеттлментс)
1 щепотка пряностей для пудинга (Индия)
1 столовая ложка бренди (Кипр)
2 столовых ложки рома (Ямайка)
1 пинта пива (Англия)

Месседж был ясен: пудинг — это империя. Без нее пудинга не было бы, а были бы просто крошки, мука и пиво. Или, как сказал Оруэлл, Британия без своей империи была бы просто “холодным незначительным островком, где мы только и делали бы, что вкалывали, пробавляясь сельдью и картофелем”".

"Britannia Pacifatrix". Фреска Сигизмунда Гетце из здания Форин-офиса, 1921 год

Был такой британский художник Сигизмунд Гетце, который вошёл в историю благодаря тому, что в течении девяти лет с 1912 по 1921 годы написал для здания британского Министерства иностранных дел (тот самый Форин-офис) серию грандиозных фресок, демонстрирующих "происхождение, образование, развитие, расширение и торжество Британской империи". Заключительной фреской в цикле Гетце стала "Britannia Pacifatrix", законченная в 1921 году и посвящённая послевоенному триумфу Британии.

В центре фрески сидит великолепная Британия, облачённая в римские доспехи. Под её ногами - оружие поверженного врага.

У её ног - три девушки, ищущие защиты. Это аллегории на Бельгию, Сербию и Черногорию. Бельгия особенно отмечена на полотне - протягивая к Британии сломанный меч, она напоминает, что именно во исполнение Лондонского договора 1839 года о гарантиях независимости и нейтралитета Бельгии Соединённое Королевство 4 августа 1914 года объявило войну Германии.

Правая часть картины целиком посвящена Империи. Непосредственно за спиной Британии фигура молодого человека с трезубцем - символом морской мощи. Четыре атлетичных юноши, словно сошедших с античных форумов - четыре "белых" доминиона: Южно-Африканский Союз, Канада, Австралия, Новая Зеландия. Это - любимые дети Империи, которым в силу их институционального и, что немаловажно - расового, развития позволено иметь самоуправление. Витязь подле них с саблей в средневековом доспехе символизирует Индию. Наконец, в самом углу стоит принц Фейсал - лидер арабов, восставших в минувшей войне против османского владычества. Он персонифицирует собой новые ближневосточные владения Империи. Индусы и арабы находятся на более низкой ступени в имперской иерархии, поэтому их место - одетыми (в отличие от гордо демонстрирующих свои арийские тела англосаксов) в углу картины. Маленький африканский мальчик рядом с ними, держащий корзинку с фруктами, символизирует представителей нижней ступени имперской (и расовой по-мнению идеологов с Туманного Альбиона) иерархии - африканские колонии Британии.

Левая часть картины отдана союзникам Империи в минувшей войне. Главная роль отведена Северо-Американским Соединённым Штатам - именно девушке во фригийском колпаке и в звёздо-полосатом одеянии Британия жмёт руку и только ей она считает нужным смотреть в глаза. Некоторыми исследователями смысл этого взгляда интерпретируется едва ли не как "прощение бродячей дочери, которая вступив в Великую войну, искупила свой грех сецессии более чем столетней давности, намереваясь вновь вернуться в имперское лоно Матери-Британии". Рядом с Америкой стоят два других важнейших союзника Британии в её собственной интерпретации - облачённая в римские доспехи Франция (вынесшая на себе основную военную тяжесть конфликта) и одетая в римскую тогу Италия с фасциями в руках (до прихода Муссолини к власти ещё год, фасции здесь всего лишь древний символ правосудия).

За спинами трёх союзников прочие, второстепенные (опять же в британской интерпретации) союзники Антанты. Девушка в кимоно - очевидно, Япония. Греция представлена девушкой со статуэткой Фамы - богиней славы и сказаний, Румыния несёт на голове амфору с маслом, Португалия - корзину с виноградом. Обхватившая себя руками, то ли в приступе безумия, то ли в приступе горя, девушка в медвежьей шкуре - Россия, совершившая самоубийство на пороге величайшей победы в своей истории. Держава, положившая на алтарь общей победы до 800 тыс. жизней, сковывавшая к февралю 1917-го до половины всех сил Центральных держав, оказалась в компании таких "титанов" как Греция, Португалия и Румыния.

В общем, фреска Сигизмунда Гетце - прекраснейший пример британского джингоизма, высокомерия и вместе с тем абсолютно заслуженного имперского самолюбования.

"В 1918 году Британия выиграла войну на Западном фронте благодаря огромному подвигу военной модернизации. В 20-х годах почти все, чему тогда научились, забыли во имя экономики. Жестокая действительность состояла в том, что, несмотря на победу и приобретенную территорию, Первая мировая война сделала империю уязвимее, чем когда-либо. Война сыграла роль теплицы для многих военных технологий: танка, субмарины, самолета. После войны империя должна была продолжать “подкармливать” их деньгами. Этого не было сделано. Британцы очень гордились “красной линией” гражданского воздушного сообщения, связывающей Гибралтар с Бахрейном и далее с Карачи, но не сделали почти ничего для обеспечения противовоздушной обороны своей империи. В 20-х годах на авиашоу в Хэндоне главным аттракционом была имитация бомбежки “туземных” деревень: вот, пожалуй, и все, на что были способны королевские ВВС. В 1927 году генерал сэр Р. Дж. Эгертон гневно возражал против замены кавалерии бронетехникой на том курьезном основании, что “лошадь оказывает на людей гуманизирующее воздействие”. Несмотря на поддержку Черчиллем внедрения танков и бронеавтомобилей (или, возможно, как раз из-за нее), решение о моторизации кавалерийских полков откладывалось до 1937 года. Тем, кто был ответственным за вооружение кавалерии, казалось важнее проектирование короткой пики наподобие той, которая использовалась в Индии для охоты на кабанов. В 1939 году, когда Британия снова отправилась на войну, основную часть парка ее полевых орудий составляли еще модели, выпущенные до Первой мировой и имевшие вдвое меньшую дальность стрельбы, чем немецкие".

Из "Empire: How Britain Made the Modern World" Ниала Фергюсона

И последняя цитата из "Empire: How Britain Made the Modern World" Ниала Фергюсона:

"В этот тревожный межвоенный период был человек, продолжавший верить в Британскую империю. Британцы для него были “восхитительно подготовленными людьми”, которые “триста лет работали, чтобы добиться доминирования в мире в течение двух столетий”. Они “изучили искусство быть господами, искусство, как держать узду так, чтобы туземцы даже не замечали ее”. Даже его любимый фильм — “Жизнь бенгальского улана” — был на имперскую тему.

Адольф Гитлер в “Моей борьбе” и застольных беседах неоднократно выражал свое восхищение британским империализмом. Что следует делать Германии, рассуждал он, так это учиться у англичан. “Богатство Британии, — говорил он, — является результатом… капиталистической эксплуатации 350 миллионов рабов-индийцев”. Именно это наиболее восхищало Гитлера: эффективное притеснение “низшей” расы. И было очевидно, где то место, в котором Германия могла попытаться повторить этот опыт. “Территория России станет для нас тем же, — провозгласил он, — чем была Индия для Англии”. Если Гитлер и критиковал британцев, то только за то, что те слишком самокритичны и снисходительны к подвластным народам:

"Англичане теперь упрекают себя в том, что неправильно управляли этой страной, поскольку там не наблюдается особого подъема. Поступили они правильно. Но было бы неразумно ожидать от индийцев воодушевления".

В 1937 году Гитлер дал министру иностранных дел лорду Галифаксу совет, как быть с индийскими националистами. Англичанам, по его мнению, следовало “расстрелять Ганди. Если этого окажется недостаточно, чтобы принудить [индийцев] к подчинению, — расстрелять дюжину ведущих членов [Индийского национального] конгресса. Если и этого мало, расстрелять двести и так далее, пока порядок не будет восстановлен”.

Гитлер не сомневался в том, что империи-конкуренты, а не туземцы-националисты представляют реальную угрозу британскому владычеству:

"Англия могла бы потерять Индию, если бы английская администрация в Индии сама подверглась расовому разложению (о чем в данный момент в Индии не может быть и речи), либо в том случае, если Англия потерпит крах в войне с каким-нибудь более могучим, чем она, противником… Но о том, чтобы английскую власть в Индии могли свергнуть сами индийские бунтовщики, не может быть и речи. Если англичане вернут Индии свободу, в течение двадцати лет Индия утратит ее снова".

Он был столь же обезоруживающе откровенен, признаваясь, что его собственная версия империализма будет ужаснее британской:

"Какими бы несчастными народы Индии ни были бы при британцах, они точно не будут жить лучше, если британцы уйдут… Если мы приобретем Индию, индийцы, конечно, не обрадуются этому, а немедленно пожалеют о старых добрых временах английского правления".

Тем не менее Гитлер отрицал, что испытывает желание “приобрести” Индию: “Я, германец, все же предпочту видеть Индию под властью Англии, чем кого-либо другого”. По его словам, у него не было никакого желания способствовать разрушению Британской империи, поскольку это, как он выразился в октябре 1941 года, “не принесло бы никакой выгоды Германии — только Японии, Соединенным Штатам и другим”. Гитлер сказал Муссолини в июне 1940 года, что Британская империя является “важным фактором равновесия в мире”.

Именно это англофильство представляло, возможно, самую серьезную из всех угроз Британской империи: угрозу дьявольского искушения".

"У нас, ни в правительственном аппарате, ни в Ставке не было совершенно органа, хоть до некоторой степени напоминающего могучие западноевропейские учреждения пропаганды. Одно из отделений генерал-квартирмейстерской части, ведало техническими вопросами сношения с печатью, и не имело ни значения, ни влияния, ни каких-либо активных задач. Русская армия — плохо ли, хорошо ли — воевала первобытными способами, не прибегая никогда к так широко практиковавшемуся на Западе "отравлению души" противника. И платила за это лишними потоками крови. Но если относительно моральной стороны разрушительной пропаганды существует два мнения, то нельзя не отметить нашей полной инертности и бездеятельности в другой, совершенно чистой области. Мы не делали решительно ничего, чтобы познакомить зарубежное общественное мнение с той, исключительной по значению ролью, которую играла Россия и Русская армия в Мировой войне; с теми огромными потерями и жертвами, которые приносит русский народ, с теми постоянными, и быть может, непонятными холодному рассудку наших западных друзей и врагов, величественными актами самопожертвования, которое проявляла Русская армия каждый раз, когда фронт союзников был на волоске от поражения... Такое непонимание роли России я встречал почти повсюду в широких общественных кругах, даже долгое время спустя после заключения мира, скитаясь по Европе. Карикатурным, но весьма характерным показателем его, служит мелкий эпизод: на знамени — хоругви, поднесенной маршалу Фошу "от американских друзей", изображены флаги всех государств, мелких земель и колоний, так или иначе входивших в орбиту Антанты в Великую войну; флаг России поставлен на... 46-ое место, после Гаити, Уругвая и непосредственно за Сан-Марино..."

Из "Очерков Русской Смуты. Том 1" А.И. Деникина

"Чем был приятно удивлен – так это осведомленностью ведущего, оказавшегося свободным от распространенного заблуждения будто офицерский корпус после 17г “разделился” и половина “перешла на сторону б-ков”. Потому что таковое заблуждение (вплоть до того, что у красных их было чуть ли не больше, чем у белых) носит практически всеобщий характер...

На самом деле большевикам досталось менее 20% всего офицерства. За годы гр.в-ны они смогли мобилизовать 48,5 тыс. Причем в это число входят и все сбежавшие при первой возможности к белым, и расстрелянные самими б-ками за реальные и мнимые заговоры. Еще 14 тыс. белых из попавших в плен в конце в-ны на год-полтора также были зачислены в РККА. Некоторое число служило и до начала летом 1918 мобилизаций, но едва ли более 2-3 тыс. (лишенные б-ками пенсий, пристраивались в различных штабах и учр-х чтобы как-то выжить, среди таких, кстати, и целый ряд видных в дальнейшем фигур Белого движения – тот же Каппель, или зам. св.кн.Ливена полк. В.Рар)...

Между тем к концу 17 г. в живых оставалось более 300 тыс. офицеров, так что на этом фоне доля служивших у большевиков выглядит более чем скромной...

Вообще же, если кому интересно, картина с учетом последних изысканий представляется в округленных цифрах примерно следующей. Из всех, носивших офицерские погоны к концу 17-го, до 20 тыс. было уничтожено б-ками (не успев нигде более послужить) в первые месяцы после развала фронта и в ходе кр.террора, 170 тыс. прошло через различные белые формирования, чуть более 50 тыс. приходится на б-ков, 35-40 тыс. – на армии лимитрофных г-в (УНР, польскую, прибалтийские, закавказские), 5 – на бежавших за границу или не возвратившихся оттуда после 17г. (не принимавших участия в событиях гр.в-ны), остальное – на не привлеченных ни в одну армию (инвалидов, пожилых и пр.).

Взято у Сергея Владимировича Волкова: http://salery.livejournal.com/16066.html