Когда у Польши всё получилось.

Написал текст для премиум-подписчиков на Boosty и на Patreon про уникальное польское восстание. Во-первых, оно оказалось успешным. Во-вторых, западные союзники поляков не кинули, а отработали на славу, и в общем-то даже спасли Польшу. Кроме того, поляки умудрились сами ничего не похерить, хотя все предпосылки к этому у них имелись – на момент восстания у Польши одновременно было аж три (!) правительства.

Итак, место действия – прусская провинция Позен, она же «Великая Польша». Время – конец 1918 г. Ah shit, here we go again.

​​ВЫ ХОТИТЕ ТОТАЛЬНОЙ ВОЙНЫ?

(автор осуждает нацизм во всех его проявлениях, данный пост написан с целью создания негативного отношения к идеологии национал-социализма)

Ровно 80 лет назад, 18 февраля 1943 г., министр пропаганды «Третьего Рейха» и гауляйтер Берлина Йозеф Геббельс произнёс свою самую знаменитую речь о «Тотальной войне».

Только-только случился сталинградский разгром. Немцы отступали по всему Восточному фронту. В Северной Африке для них всё тоже было плохо. Рузвельт и Черчилль на конференции в Касабланке впервые озвучили требование о безоговорочной капитуляции Германии. До этого пропаганда убеждала бюргеров, будто до триумфального окончания войны осталось потерпеть всего «чуть-чуть». Служба безопасности (СД) доносила, что значительная часть немцев впервые осознала, что войну можно и проиграть. Теперь нужно было как-то выкручиваться.

Выступление Геббельса проходило в огромном Берлинском дворце спорта перед тщательно отобранной аудиторией, которая должна была репрезентировать весь немецкий народ. Здесь были ветераны, рабочие с военных заводов, партийные и государственные служащие, представители интеллигенции, делегаты от женщин и молодёжи.

Министр начал с того, что не время выяснять, как так вышло, что ситуация сложилась настолько критической – с этим он предлагал разобраться после. Пока же гитлеровская Германия, по словам оратора, была единственной защитой Европы от большевистской угрозы с Востока. Затем последовали три основополагающих тезиса речи.

Во-первых, согласно Геббельсу, нападение на Советский Союз было превентивным, совершённым «за две минуты до полуночи» до планировавшегося сталинского наступления. Целью большевизма якобы была «мировая еврейская революция», которая бы установила «интернациональную большевистско-капиталистическую (sic!) тиранию», уничтожила двухтысячелетнюю западную цивилизацию, ликвидировала интеллигенцию и обрекла рабочих на рабство.

Во-вторых, гауляйтер заявил, будто только нацистская Германия способна справиться с большевистской угрозой. В подтверждение этого Геббельс (Берлин, Берлинский край!) рассказал, как в неназванном английском округе на довыборах в Палату общин почти половина избирателей проголосовала (о, ужас!) за коммуниста, а это значит, что англосаксы продали западную цивилизацию левакам.

В своём устном выступлении (этого нет в стенограмме речи), рассуждая о «борьбе с еврейской угрозой», Геббельс в запале (на воре и шапка горит) произнёс «radikalster Ausr…» («радикальное истребл…», подразумевалось слово «Ausrotten»), но на ходу исправился на «Ausschaltung» («исключение»). Правду о Холокосте нацисты пытались скрывать и от собственного народа в тылу.

Наконец, третий тезис был самым важным. Так как Германия оказалась перед лицом смертельной опасности, то единственный выход – тотальная война. К этому призывал и развёрнутый над трибуной огромный транспарант: «Тотальная война – наикратчайшая война!». Она подразумевала сокращение отсрочек и «броней» для мужчин и внедрение трудовой повинности для женщин. В качестве популистской меры Геббельс заявил о закрытии баров, клубов, дорогих ресторанов и салонов красоты. Были произнесены проклятия в адрес «немногих бездельников и уклонистов». Прозвучало сравнение ситуации начала 1943 г. с положением Фридриха II в Семилетнюю войну, из которого «Старый Фриц» всё же выкрутился.

Затем произошла кульминация. Перечислив все категории слушателей, присутствовавших во Дворце спорта, Геббельс нарёк их представителями всего немецкого народа и задал им десять вопросов. Якобы англичане утверждают, что немцы не хотят войны, потеряли веру в победу, разлюбили фюрера и всё в таком духе. Аудитория дружно не соглашалась и после каждого вопроса, предполагавшего опровержение негативных английских заявлений, хором кричала «Да!» (вопрос «Вы хотите тотальной войны?» был четвёртым).

Свою речь Геббельс закончил словами из немецкого поэта времён Освободительной войны против Наполеона Теодора Кёрнера: «Воспрянь, народ, и пусть грянет буря!». Затем заиграл гимн.

До конца тотальной войны и тотального краха Германии оставалось чуть больше двух лет.

​​Берлинский дворец спорта

Огромный Дворец спорта вместимостью до 14 тыс. человек был открыт в Берлине в 1910 г. На тот момент это было здание с самым большим искусственным катком в мире. На открытие пригласили даже Рихарда Штрауса, который дирижировал 9-й симфонией Бетховена. Теперь сюда приходили смотреть на хоккей, фигурное катание, бокс, гонки наездников и велосипедистов. Иногда здание переоборудовали под кинотеатр – тоже самый большой в мире на тот момент.

Но содержание столь огромной недвижимости стоило настолько дорого, что в коммерческом отношении Дворец спорта шёл от одного банкротства к другому, постоянно меняя владельцев. В «золотые двадцатые» очередной владелец Дворца – еврейский финансист Якоб Шапиро, расширил диапазон мероприятий вплоть до пивных праздников и политических митингов. В последнем случае предприимчивый Шапиро был рад всем: католикам-центристам, социал-демократам, либералам, консерваторам, коммунистам и даже нацистам.

После февраля 1933 г. во Дворце спорта могли выступать спикеры только от одной партии. Бывший владелец Шапиро в 1934 г. потерял актив из-за долгов перед швейцарскими банками и эмигрировал из Германии в 1938 г.

18 февраля 1943 г. министр пропаганды «Третьего Рейха» и гауляйтер Берлина Йозеф Геббельс произнёс здесь, пожалуй, свою главную речь, благодаря которой Берлинский дворец спорта вошёл в историю.

Меньше чем через год – 30 января 1944 г., в 11-ю годовщину назначения Гитлера канцлером, Дворец спорта был разбомблен союзной авиацией. Впрочем, разнесли его не до конца, и в зимний сезон 1944/45 гг. здесь, например, под открытым небом ещё катались фигуристы.

В течение нескольких лет после капитуляции немцам по очевидным причинам было не до Дворца спорта, пока в 1951 г. его не выкупил очередной банкир (сооружение оказалось в Западном секторе Берлина). В течение следующих двадцати лет отреставрированное здание служило концертным залом, где выступали мировые знаменитости от джазменов до рокеров.

Но от судьбы не уйдёшь, и к началу 1970-х гг. Дворец спорта снова оказался на грани банкротства. В итоге в 1973 г. многострадальный Дворец был снесён, а на его месте в рамках программы по строительству социального жилья поставили многоэтажную панельку, которую иронично назвали «Социальным дворцом» (сейчас дом называется «Палласеум» по названию улицы).

От Дворца спорта остались только мемориальная табличка и четырёхэтажная бункерная коробка, которую пристроили к нему в годы войны.

​​20 февраля 1933 г. новый канцлер Германии Адольф Гитлер встретился с крупнейшими немецкими промышленниками и банкирами для обсуждения перспектив будущего сотрудничества

Вокруг вопроса, в какой мере НСДАП финансировалась и направлялась крупным капиталом в «период борьбы» (то есть до назначения Гитлера канцлером) в исторической науке и публицистике сломано неисчислимое число копий.

Традиционный марксистский подход исходил из того, что НСДАП изначально являлась орудием финансово-промышленного капитала, финансировалась им и, в конце концов, была приведена им к власти. Однако с 1970-х гг., благодаря американскому историку Генри Тёрнеру, начался процесс ревизии этого утверждения. К настоящему моменту большинство академических исследователей национал-социализма сходятся на том, что финансово-промышленный капитал не оказывал значительного влияния на подъём нацистов вплоть до февраля 1933 г.

Безусловно, у НСДАП с самого раннего этапа её существования были отдельные спонсоры из бизнес-среды (вроде фирмы «Бехштайн», производившей рояли, или издательского дома Брукмана). Но если говорить о «крупном капитале», о промышленниках и финансистах, которые реально «рулили» немецкой экономикой, то большая часть из них не проявляла никакого интереса к НСДАП до 1930 г. Из людей, принадлежавших к этому кругу, можно назвать лишь двух человек, которые действительно ещё с середины 1920-х гг. по идейным соображениям финансировали нацистов – сталелитейного магната Фрица Тиссена и его топ-менеджера Эмиля Кирдорфа. Но два отдельных капиталиста – не весь «крупный капитал». Бывший (и будущий) президент Рейхсбанка Ялмар Шахт, которого часто вспоминают в этой связи, с 1930 по 1933 гг. не занимал никаких официальных должностей в банковском секторе.

Какие-то средства потекли к НСДАП от части крупного бизнеса лишь после успеха на выборах в сентябре 1930 г., но это были вложения из логики «хранить яйца в разных корзинах» – те же самые капиталисты в то же самое время финансировали и либералов, и центристов, и консерваторов. В течение всего «периода борьбы» главными источниками денег для НСДАП оставались членские взносы и доходы от платных мероприятий.

Финансово-промышленный капитал в лице Круппа, Дуйсберга, Рейша и прочих топовых олигархов действительно приветствовал автократизацию Германии в начале 1930-х гг. Но ставку они делали, прежде всего, на право-авторитарных консервативных канцлеров, вроде Франца фон Папена и Курта фон Шлейхера. Они были не против «приручения» нацистов как младших партнёров в правой коалиции, но ни о какой поддержке неограниченной власти Гитлера с их стороны до 1933 г. не могло быть и речи. Обе знаменитые «петиции от лица немецкой экономики» к Гинденбургу с просьбой назначить Гитлера канцлером – одна от июля 1931 г., вторая от ноября 1932 г. – подписаны второразрядными капиталистами, а не топовыми олигархами.

Если какая-то экономическая группа интересов и оказалась главным драйвером назначения Гитлера канцлером, то это были не промышленники и банкиры, а прусские юнкеры-землевладельцы, имевшие прямой выход на своего собрата по классу Гинденбурга.

По сути 20 февраля 1933 г., то есть уже после назначения канцлером, Гитлер только познакомился со сливками финансово-промышленного олигархата. В своей речи перед ними он заверил, что НСДАП свято чтит принципы частной собственности, которую она будет защищать от коммунистов. Проблема, согласно Гитлеру, в том, что коммунизм – прямое следствие демократии, а потому олигархам следовало бы, наконец, скинуться на предвыборную кампанию нацистов и их консервативных союзников, чтобы грядущие выборы в рейхстаг 5 марта закончились их полной победой и окончательным демонтажем «прогнившего Веймара».

По итогу встречи олигархи скинулись на 2 млн. рейхсмарок, 75% из которых пошли нацистам, а 25% – консерваторам. Именно с этого момента можно говорить о реальной поддержке нацистского режима со стороны финансово-промышленного капитала, но не раньше. Гитлер сначала всеми правдами и неправдами прорвался к власти, и только потом договорился с олигархами, но не наоборот.

Слышите шум? Это работают печатные станки в подпольной типографии. Если не слышите - скоро услышите.

Издательство "Напильник" выпустило наш первый альманах-сборник текстов. Все улучшили, вычитали, дополнили, а вы еще и иллюстраций не видели, очень красивые иллюстрации.

Судьбу альманаха в российских условиях угадать сложно, так что торопитесь, станет раритетом.

Продажи стартовали - заказ через @napilnik_bot

Venceremos!

​​Корейский парадокс

Если смотреть в моменте на события Корейской войны, опустив послезнание, то из двух корейских режимов Северная Корея выглядит… куда более симпатичной и приличной страной, нежели Южная помойка.

Значительную роль в этом парадоксальном утверждении играет, конечно, личность первого южнокорейского президента Ли Сын Мана. Политический эмигрант, который уехал из Кореи в 1912 г. и вернулся на Родину в 1945 г. на борту американского самолёта, сразу же после возвращения принялся выстраивать персоналистский диктаторский режим. Ещё до начала Корейской войны Ли отметился заказными убийствами своих политических оппонентов и кровавым подавлением восстания на острове Чеджудо с десятками тысяч жертв. Будучи христианским фундаменталистом, Ли искренне считал себя корейским Мессией, призванным объединить страну. По большому счёту, когда северяне в июне 1950 г. первыми вторглись на Юг, они не более чем просто обогнали сеульского диктатора.

Будучи кровавым тираном, Ли одновременно был и вором, а вся выстроенная им «вертикаль власти» оказалась коррумпированной сверху донизу. Разворованная южнокорейская армия в годы Корейской войны была бита в пух и прах, пока фронт, наконец, не стали держать американцы с союзниками. Когда в декабре 1950 г. была объявлена тотальная мобилизация всех мужчин, выяснилось, что все деньги, выделенные на закупку продовольствия, оказались разворованы. В итоге десятки тысяч мобилизованных умерли от голода, не доехав до фронта. Единственная роль, с которой южнокорейская армия тогда более-менее справлялась – это роль карателей в собственной стране. Жертв «белого» террора в Корее в итоге насчитали в два раза больше, чем «красного».

Будучи убеждённым в своей исторической миссии, Ли отчаянно сопротивлялся любым мирным переговорам. В итоге на документе о перемирии, завершившем Корейскую войну в июле 1953 г., есть подписи американцев, северокорейцев, китайцев, но нет подписей южнокорейских представителей. Спустя некоторое время американцы заставили Ли подписать договор, по которому южнокорейская армия фактически переходила под контроль США. Сделано это было для того, чтобы помешать диктатору саботировать режим прекращения огня.

Всеобщие президентские выборы при Ли проводились трижды. В 1952 и 1956 гг. он победил своего левоцентристского оппонента Чо Бон Ама, но за год до третьих Чо надоел президенту. Ли обвинил лидера оппозиции в госизмене, и дело кончилось казнью Чо. На мартовских «выборах» 1960 г. 85-летний Ли «победил» с результатом в 100%. К этому моменту его изображения уже были нанесены на большинство южнокорейских монет и банкнот.

Напротив, Северная Корея на начало 1950-х гг. являлась скорее партийной, чем персоналистской диктатурой. На первый взгляд, «сдержек и противовесов» на Севере было гораздо больше, чем на Юге. Правящая Трудовая партия была разделена на несколько соперничавших фракций. Была фракция «местных» коммунистов, которые все годы японского правления провели в подполье в самой Корее, причём главные районы их поддержки располагались на нищем аграрном Юге, а не на более-менее зажиточном индустриализированном при японцах Севере. Была фракция «советских корейцев», как и «китайских». Наконец, была «партизанская» фракция, которая группировалась вокруг людей, кто в 1930-х гг. безуспешно партизанил против японцев в Маньчжурии, пока их не выдавили в СССР. Лидером «партизан» был Ким Ир Сен. Процесс консолидации абсолютной власти в руках Кима был постепенным и завершился казнями и ссылками всех его политических оппонентов лишь к концу 1950-х гг.

Ли Сын Ман был свергнут студенческой Апрельской революцией 1960 г. спустя месяц после того, как набрал 100% на очередных «выборах». Диктатор сбежал в США, где вскоре умер. Впрочем, построить демократию в Южной Корее с первого раза в начале 1960-х гг. не получилось, и страна вновь оказалась под властью военных диктаторов, которые правили до конца 1980-х гг. Однако они оказались умнее Ли и в отличие от него сумели создать эффективную экономику, благодаря которой Юг, наконец, обогнал Север по уровню жизни.

Как британцы и американцы перестали быть одним народом

На протяжении полутора сотен лет жители Великобритании эмигрировали в Северную Америку, создавали там самоуправляемые общины, но это никак не мешало колонистам продолжать считать себя «англичанами». Даже когда в 1760-х гг. начался конфликт между колониями и Лондоном по поводу налогообложения, все аргументы колонистов вытекали из английской политической традиции. Колониальное общество было разделено, как и в метрополии, на «тори» и «вигов», а любимым автором последних являлся Алджернон Сидней – радикальный английский республиканец, казнённый Стюартами в 1683 г. В конце концов, автором главного памфлета американских «вигов» – «Здравого смысла» – стал уроженец Норфолка Томас Пейн, который впервые прибыл в Северную Америку в возрасте 37 лет перед самой революцией.

Дважды – в октябре 1774 г. и в июле 1775 г. – Континентальные конгрессы отправляли верноподданнические петиции Георгу III с просьбой заступиться за североамериканских подданных и урезонить своих министров и парламент. Король не только проигнорировал оба прошения, но и послал в Северную Америку войска против бунтовщиков. Лишь после этого политический актив в Тринадцати колониях стал выступать за полную независимость.

Но «перековка» мозгов шла тяжело. Историк Нил Фергюсон, например, обращает внимание, что когда в апреле 1775 г. Пол Ревир примчался в Лексингтон с сообщением о приближавшихся британских войсках, он кричал «Солдаты идут!», но не «Англичане идут!», потому что сами колонисты мнили себя ещё такими же англичанами. В конце концов, до 20% белого населения Тринадцати колоний так и не смогли переступить через присягу и остались верными королю, став «лоялистами».

В некотором смысле американскую Войну за независимость можно считать дважды Гражданской войной – во-первых, как продолжение английской гражданки XVII в. между монархистами и республиканцами, а во-вторых, как первую собственно американскую гражданскую.

Повернись история чуть по-другому, прояви король, кабинет министров и парламент чуть больше политического мастерства, гибкости и чуткости, и «американская нация», вероятно, возникла бы гораздо позже, но самое главное – осталась бы в составе империи, как это произошло с канадцами, австралийцами и новозеландцами.

Но фарш обратно не провернёшь. Столь непохожие и вечно ссорящиеся между собой колонии – от Массачусетса до Джорджии – объединились перед лицом общего врага и впервые осознали себя отдельной от англичан политической общностью. Их «инаковость» была закреплена Войной за независимость. Внешние противники Британии не преминули воспользоваться этим расколом, и акушерами американской нации стали французы, испанцы и голландцы.

Британии пришлось признать независимость бывших колоний в 1783 г. Несмотря на то, что между странами были установлены дипломатические отношения (тут можно посмотреть сцену из сериала «Джон Адамс», как Георг III впервые даёт аудиенцию послу США), вражда между «братскими народами» никуда не ушла. США и Великобритания ещё будут воевать в 1812/15 гг., конфликтовать в течение XIX в. из-за канадской границы, а в годы (второй) Гражданской войны Лондон будет склоняться к поддержке сепаратистов из КША.

Даже в 1942 г. философ Исайя Берлин писал, что «антибританские настроения являются центральным элементом американской патриотической традиции, а англофобия служит доказательством ядрёного американизма».

Напротив, для многих англичан американцы и спустя столетия оставались варварами и дикарями. По правилам элитного «Thursday Club», где в 1950-х гг. отрывался герцог Эдинбургский, каждый американский посетитель был обязан приписывать к своему имени в гостевой книге «Lost Colonial».

И тем не менее американцы и англичане не стали извечными врагами. У них остались общий язык и общее происхождение, а при определённых исторических обстоятельствах они оказывались военными союзниками. Перестав быть одним народом и сохранив подспудную неприязнь друг к другу, две нации всё же устроились в этом мире и стали сотрудничать, когда им это было выгодно.

Радикалы и революция

Не секрет, что революционные или как минимум кризисные ситуации становятся превосходным окном возможностей для политических радикалов распространить, легализовать и легитимировать свой маргинальный дискурс (я использую слово «маргинальный» не как ценностную оценку, а как показатель его влияния на политический ландшафт в докризисный период). Более того, революционные кризисы открывают «социальные лифты» перед радикалами и позволяют им стать куда более заметными политическими фигурами, чем они было до того.

Но если мы говорим о такой революционной ситуации, при которой не происходит полного распада государства, при которой государственные институты и «старые элиты» сохраняют хотя бы часть «командных высот», то рано или поздно они делают революцию более «умеренной» и «управляемой». Радикалы и вчерашние маргиналы, которые внезапно оказались «на коне», или мягко отодвигаются на второстепенные позиции, или – в отдельных случаях – физически уничтожаются.

В подтверждение этого тезиса можно привести огромное число исторических примеров, так что моя подборка будет случайной и субъективной.

Идея о независимости Тринадцати колоний, высказанная радикальными республиканцами, была маргинальной среди североамериканских колонистов до самого отказа Георга III рассматривать колониальные петиции. Лишь отправка Короной карательных войск в Северную Америку переломила лоялистские настроения в штатах и привела к принятию Декларации независимости. Но прошло чуть больше 10 лет, и штаты приняли федералистскую Конституцию, которая с точки зрения антифедералистов фактически восстановила монархию под республиканской ширмой.

Идея о независимости южных штатов тоже длительное время была уделом политических маргиналов. Но случился кризис 1860 г. и, в общем-то, случайная победа на президентских выборах республиканца Линкольна с несправедливой репутацией аболициониста. Южные элиты, которые до конца оставались лояльными Союзу, внезапно изменили своё мнение, санкционировали сецессию и возглавили новую Конфедерацию. «Искренние» сепаратисты – «Пожиратели огня», которые десятилетиями говорили о сецессии, так и остались за бортом власти в КША, управляемой перекрасившимися союзными политиканами.

История с левым крылом в НСДАП и СА известна. Для сторонников Рёма и Штрассера «Национальная революция» 1933 г. обязана была перетечь во «Вторую» – социалистическую – революцию. Но Гитлер предпочёл союз с военными, чиновниками и крупными капиталистами – столпами «старой» государственной системы, и лидеры «Второй революции» пошли под длинные ножи летом 1934 г.

В проигравшей Франции летом 1940 г. была провозглашена своя «Национальная революция» имени Петена и Морраса, которая предполагала радикальное преобразование страны в соответствии с национал-консервативными клерикальными монархическими «традиционными» ценностями. Но к 1942 г. в правительство вишисткого режима вернулись перекрасившиеся политики старой «Третьей республики», вроде экс-социалиста Лаваля, и ни о какой «Национальной революции» больше не было и речи.

Нечто подобное справедливо и по отношению к Российской революции 1989/1993 гг., когда «цветущую сложность» позднесоветской политики с радикальными демократами, русскими националистами и демократическими социалистами по итогу задавил номенклатурный ельцинский реванш.

У Александра Штефанова (у него, кстати, сегодня вышла новая документалка!) недавно был пост, как в двух похожих революциях 2014 г. – Евромайдане и Русской весне, толпы в моменте освистывали политиков с поддержкой в десятки процентов голосов на выборах, но приветствовали каких-то радикалов, которые вне революционной ситуации остались бы в политическом гетто. Но революции дали им шанс, «социальные лифты» и… что там случилось со многими «героями Майдана» и «командирами Русской весны»?

В общем, ситуация, когда «старые элиты» жрут революционных радикалов – это правило. И, признаться, за минувший год не произошло ничего, что заставило бы думать, будто в этот раз всё будет как-то иначе.