«Упадок» Османов и срок жизни империй
Вдогонку ко вчерашнему посту захотелось написать про концепцию так называемого «упадка Османской империи». Сразу отмечу, что я не османист и не востоковед, а просто мимо-проходил.
На протяжении длительного времени в западной историографии господствовал тезис о многовековом «упадке» Османской империи, который якобы начался после смерти Сулеймана I в 1566 г. и продолжался вплоть до окончательного упразднения империи в 1923 г. Тезис начали пересматривать с 1970-х гг., и к нашему времени он уже считается несостоятельной лажей.
Отныне признаётся, что империя Османов, наряду с другими европейскими государствами (а империя позиционировалась именно как европейское государство), динамично трансформировалась, реформировалась и модернизировалась на протяжении всех последующих столетий, реагируя на вызовы Нового времени. Отмена или преобразование какого-нибудь института, свойственного «классической эпохе» османских завоеваний, связаны не с тем, что империя «скатилась» и «выродилась», а с тем, что институции феодального общества XV/XVI вв. уже не могли быть эффективными в централизованном бюрократическом государстве Нового времени XVII, XVIII и XIX вв., а потому объективно требовали замены.
Прекращение завоевательных походов и постепенное территориальное «сжатие» (растянутое на сотни лет) сами по себе ничего не говорят об «упадке». «Успех», особенно в эпоху Модерна, измеряется не только и не столько квадратными километрами завоёванных земель, сколько экономическими показателями, эффективностью управления и внутренней консолидацией подчинённых территорий, с чем у Османов бывало по-разному, но уж никак не хуже, чем у других европейцев вплоть до конца XVIII в. Пишут, что в военном отношении Османы ничуть не уступали своим европейским противникам вплоть до второй половины XVIII в.
Вообще представление, будто у какой-либо державы может быть «упадок» в течение 350 (!) лет, само по себе примечательно. Русское царство и Российская империя, например, существовали в сумме примерно столько же, сколько длился предполагаемый «упадок» Османов. Неплохой такой «упадок», да?
Ещё у многих людей выработалось в корне неверное несправедливое представление о Византии или Священной Римской империи. Мол, они были слабые, неэффективные, вот и развалились. Сразу же вспоминается аксиома республиканского мировоззрения, согласно которой всё живое по природе своей движется к разложению и смерти, и мы можем лишь отсрочить неизбежное. Согласно этой логике, обе империи, существовавшие почти ТЫСЯЧУ (!) лет, являлись на самом деле СВЕРХЭФФЕКТИВНЫМИ, иначе не продержались бы настолько долго. Ни одно европейское национальное государство, например, ещё не превзошло их по сроку существования.
Рассуждения о продолжительности жизни империй дают повод отметить, насколько отличны друг от друга темпоральные режимы Премодерна и Модерна. В Модерне время буквально летит в сравнении с тем, что было до него. Сколько веков существовали «традиционные» империи византийцев, Османов, Габсбургов? И насколько скоротечными в сравнении с ними зачастую оказывались империи Модерна? Уинстон Черчилль родился в 1874 г., когда большая часть Африки была ещё белым пятном на карте, а королева Виктория даже не приняла титула «императрицы Индии». Черчилль умер в 1965 г., когда британцы уже покинули большую часть своих колоний. Итого достижение пика и распад Британской империи уложились в срок всего одной человеческой жизни.
Один из двух исторических апофеозов модернистского проекта – СССР, просуществовал в итоге каких-то 70 лет. Я совсем не уверен, что второй апофеоз Модерна – США, дотянут по времени своего существования до таких мастодонтов, какими были Византия, империи Габсбургов и Османов, Генуэзская или Венецианская республики.
Вдогонку ко вчерашнему посту захотелось написать про концепцию так называемого «упадка Османской империи». Сразу отмечу, что я не османист и не востоковед, а просто мимо-проходил.
На протяжении длительного времени в западной историографии господствовал тезис о многовековом «упадке» Османской империи, который якобы начался после смерти Сулеймана I в 1566 г. и продолжался вплоть до окончательного упразднения империи в 1923 г. Тезис начали пересматривать с 1970-х гг., и к нашему времени он уже считается несостоятельной лажей.
Отныне признаётся, что империя Османов, наряду с другими европейскими государствами (а империя позиционировалась именно как европейское государство), динамично трансформировалась, реформировалась и модернизировалась на протяжении всех последующих столетий, реагируя на вызовы Нового времени. Отмена или преобразование какого-нибудь института, свойственного «классической эпохе» османских завоеваний, связаны не с тем, что империя «скатилась» и «выродилась», а с тем, что институции феодального общества XV/XVI вв. уже не могли быть эффективными в централизованном бюрократическом государстве Нового времени XVII, XVIII и XIX вв., а потому объективно требовали замены.
Прекращение завоевательных походов и постепенное территориальное «сжатие» (растянутое на сотни лет) сами по себе ничего не говорят об «упадке». «Успех», особенно в эпоху Модерна, измеряется не только и не столько квадратными километрами завоёванных земель, сколько экономическими показателями, эффективностью управления и внутренней консолидацией подчинённых территорий, с чем у Османов бывало по-разному, но уж никак не хуже, чем у других европейцев вплоть до конца XVIII в. Пишут, что в военном отношении Османы ничуть не уступали своим европейским противникам вплоть до второй половины XVIII в.
Вообще представление, будто у какой-либо державы может быть «упадок» в течение 350 (!) лет, само по себе примечательно. Русское царство и Российская империя, например, существовали в сумме примерно столько же, сколько длился предполагаемый «упадок» Османов. Неплохой такой «упадок», да?
Ещё у многих людей выработалось в корне неверное несправедливое представление о Византии или Священной Римской империи. Мол, они были слабые, неэффективные, вот и развалились. Сразу же вспоминается аксиома республиканского мировоззрения, согласно которой всё живое по природе своей движется к разложению и смерти, и мы можем лишь отсрочить неизбежное. Согласно этой логике, обе империи, существовавшие почти ТЫСЯЧУ (!) лет, являлись на самом деле СВЕРХЭФФЕКТИВНЫМИ, иначе не продержались бы настолько долго. Ни одно европейское национальное государство, например, ещё не превзошло их по сроку существования.
Рассуждения о продолжительности жизни империй дают повод отметить, насколько отличны друг от друга темпоральные режимы Премодерна и Модерна. В Модерне время буквально летит в сравнении с тем, что было до него. Сколько веков существовали «традиционные» империи византийцев, Османов, Габсбургов? И насколько скоротечными в сравнении с ними зачастую оказывались империи Модерна? Уинстон Черчилль родился в 1874 г., когда большая часть Африки была ещё белым пятном на карте, а королева Виктория даже не приняла титула «императрицы Индии». Черчилль умер в 1965 г., когда британцы уже покинули большую часть своих колоний. Итого достижение пика и распад Британской империи уложились в срок всего одной человеческой жизни.
Один из двух исторических апофеозов модернистского проекта – СССР, просуществовал в итоге каких-то 70 лет. Я совсем не уверен, что второй апофеоз Модерна – США, дотянут по времени своего существования до таких мастодонтов, какими были Византия, империи Габсбургов и Османов, Генуэзская или Венецианская республики.
Wikipedia
Тезис об упадке Османской империи
Тезис об упадке Османской империи (тур. Osmanlı Gerileme Tezi) ― ныне устаревший исторический нарратив, который длительное время играл доминирующую роль в историографии Османской империи. Согласно тезису об упадке, после золотого века, который пришёлся на…
Картография «Германии» в ФРГ во время «Холодной войны»
Я уже писал, что ФРГ на протяжении длительного времени не признавала территориальных изменений по итогам Второй мировой войны. С точки зрения западногерманского руководства, территория «нелегитимной» ГДР, а также «восточные территории», отошедшие к Польше и СССР, юридически продолжали находиться в составе единого германского государства в границах 1937 г.
На картах 1950-х гг. границы 1937 г. выделены жирной линией, а Германия представляет собой единое политическое пространство, которое делится либо на федеральные земли, либо на довоенные провинции, если речь идёт о «восточных территориях», как будто никакого раскола страны и не было. Никакой «ГДР» на картах нет, и нужно хорошо присмотреться, чтобы разглядеть подписи «под польской/советской администрацией», нанесённые на «восточные территории». Вольный город Данциг включается в единое немецкое политическое пространство.
Начиная с 1960-х гг., Восток уже выделяют в отдельное пространство, пусть подписи указывают ещё не на «ГДР», а на «Советскую оккупационную зону». Деление «восточных территорий» на довоенные провинции становится всё менее выраженным, хотя эти земли по-прежнему очерчивают жирными границами 1937 г. Данциг продолжают указывать как часть общенемецкого политического пространства.
Канцлер Вилли Брандт в начале 1970-х гг. в рамках своей «Новой восточной политики» заключил ряд договоров со странами Восточного блока, нормализовав отношения ФРГ с ними. Де-факто это означало признание новых границ. Однако де-юре даже после подписания всех этих договоров конституционное право ФРГ исходило из того, что рано или поздно Германия должна быть воссоединена (этот тезис сохранялся в преамбуле Основного закона), а окончательное определение границ на Востоке состоится лишь после объединения.
Таким образом, в 1970/80-х гг. на картах ФРГ уже присутствовала «Германская Демократическая республика». Тем не менее Германия продолжала сохранять «общую» жирную границу по Одеру-Нейсе, а внутригерманская граница по-прежнему обозначалась «временной» пунктирной линией. Что касается «восточных территорий» и Данцига, то они уже находились за пределами общенемецкого политического пространства. Однако «восточные территории» продолжали очерчивать тонким пунктиром, пусть и в пределах границ Польши и СССР, что должно было подчеркнуть: окончательного решения о восточных границах пока нет.
Вся эта картографическая история закончилась в 1990 г. после объединения ФРГ и ГДР (если быть уж совсем точным, аннексии Западом Востока). ГДР вошла в состав ФРГ и была разделена на шесть новых федеральных земель. Договор об окончательном урегулировании в отношении Германии, подписанный незадолго до объединения представителями обоих немецких государств с одной стороны и представителями четырёх держав-победительниц с другой, окончательно устанавливал немецкую восточную границу по линии Одер-Нейсе, а ФРГ окончательно отказывалась от любых претензий на все территории восточнее этой линии.
Я уже писал, что ФРГ на протяжении длительного времени не признавала территориальных изменений по итогам Второй мировой войны. С точки зрения западногерманского руководства, территория «нелегитимной» ГДР, а также «восточные территории», отошедшие к Польше и СССР, юридически продолжали находиться в составе единого германского государства в границах 1937 г.
На картах 1950-х гг. границы 1937 г. выделены жирной линией, а Германия представляет собой единое политическое пространство, которое делится либо на федеральные земли, либо на довоенные провинции, если речь идёт о «восточных территориях», как будто никакого раскола страны и не было. Никакой «ГДР» на картах нет, и нужно хорошо присмотреться, чтобы разглядеть подписи «под польской/советской администрацией», нанесённые на «восточные территории». Вольный город Данциг включается в единое немецкое политическое пространство.
Начиная с 1960-х гг., Восток уже выделяют в отдельное пространство, пусть подписи указывают ещё не на «ГДР», а на «Советскую оккупационную зону». Деление «восточных территорий» на довоенные провинции становится всё менее выраженным, хотя эти земли по-прежнему очерчивают жирными границами 1937 г. Данциг продолжают указывать как часть общенемецкого политического пространства.
Канцлер Вилли Брандт в начале 1970-х гг. в рамках своей «Новой восточной политики» заключил ряд договоров со странами Восточного блока, нормализовав отношения ФРГ с ними. Де-факто это означало признание новых границ. Однако де-юре даже после подписания всех этих договоров конституционное право ФРГ исходило из того, что рано или поздно Германия должна быть воссоединена (этот тезис сохранялся в преамбуле Основного закона), а окончательное определение границ на Востоке состоится лишь после объединения.
Таким образом, в 1970/80-х гг. на картах ФРГ уже присутствовала «Германская Демократическая республика». Тем не менее Германия продолжала сохранять «общую» жирную границу по Одеру-Нейсе, а внутригерманская граница по-прежнему обозначалась «временной» пунктирной линией. Что касается «восточных территорий» и Данцига, то они уже находились за пределами общенемецкого политического пространства. Однако «восточные территории» продолжали очерчивать тонким пунктиром, пусть и в пределах границ Польши и СССР, что должно было подчеркнуть: окончательного решения о восточных границах пока нет.
Вся эта картографическая история закончилась в 1990 г. после объединения ФРГ и ГДР (если быть уж совсем точным, аннексии Западом Востока). ГДР вошла в состав ФРГ и была разделена на шесть новых федеральных земель. Договор об окончательном урегулировании в отношении Германии, подписанный незадолго до объединения представителями обоих немецких государств с одной стороны и представителями четырёх держав-победительниц с другой, окончательно устанавливал немецкую восточную границу по линии Одер-Нейсе, а ФРГ окончательно отказывалась от любых претензий на все территории восточнее этой линии.
В недавнем посте упоминал об «Общем кризисе» XVII в. Расскажу о нём поподробнее.
Концепция возникла в 1950-х гг. в Великобритании. Сначала Эрик Хобсбаум предположил, что к XVII в. прежняя феодальная экономика Европы, на которой ранний капитализм до того скорее паразитировал, исчерпала себя, и именно в этом столетии началось масштабное инвестированиенаграбленного в предыдущие века первоначального капитала в промышленность и колониальную экспансию. Самые прибыльные торговые маршруты окончательно перетекли из Средиземноморья в Атлантику, после чего Италия – драйвер европейского экономического развития предыдущих столетий, быстро скатилась до уровня отсталой аграрной провинции. «В проигрыше» также оказались Испания, Португалия, германские земли и Османская империя, в то время как Франция, Нидерланды и Англия, наоборот, возвысились. Элиты Центральной и Восточной Европы утвердились в намерении стать основными экспортёрами продовольствия в другие европейские регионы, что означало здесь триумф крепостнической системы.
Другой британский историк – Хью Тревор-Ропер, расширил концепцию Хобсбаума, предположив, что «Общий кризис» происходил не только в социально-экономических, но и в политических отношениях. Ключевым элементом кризиса Тревор-Ропер считал конфликт между «Court» – «двором», иными словами, централизованной бюрократизированной абсолютистской монархией, и «Country» – «страной», традиционными сельскими аристократическими элитами.
Наконец, уже в наше время британец Джеффри Паркер высказал гипотезу, согласно которой первопричиной кризисных явлений, причём не только в Европе, но и во всём мире, стал пик Малого Ледникового периода. Он вызвал снижение урожайности, и, следовательно, резкое сокращение населения, а значит обвал ресурсообеспеченности в аграрных экономиках.
Наверное, самым наглядным проявлением «Общего кризиса» является то, что в 1640-х и 1650-х гг. в результате военных конфликтов почти одновременно распались или были поставлены на грань распада необычайно большое количество прежних великих держав. Нечто подобное повторится лишь в 1910-х гг. c почти единовременным крахом пяти империй и последующим революционным кризисом во всём мире.
Состоялся последний акт Тридцатилетней войны, которая окончательно свела на нет попытки централизации Германии под императорской властью. Британские острова погрузились в революционный хаос Войн трёх королевств (известных у нас по ограниченному марксисткому термину «Английская революция»). Распалась испано-португальская Иберийская уния. Испания также была вынуждена признать независимость отколовшихся нидерландских провинций, и еле-еле удержала контроль над восставшими Каталонией и Неаполем. Французская Фронда стала последней попыткой аристократии бросить вызов централизаторскому королевскому абсолютизму. Речь Посполитая на какой-то момент вовсе исчезла с политической карты Европы, будучи разодранной между шведами и московитами в ходе Потопа. В Индостане окончательно рухнула Виджаянагарская империя, которая на протяжении столетий объединяла юг полуострова. Ойраты завоевали Тибет, свергли прежнюю династию Цангпа и передали власть Далай-Ламе. Наконец, в Восточной Азии произошла одна их самых кровавых катастроф в китайской истории: династия Мин была уничтожена совокупностью природных катастроф, внутренних восстаний и, наконец, вторжением маньчжур. Последние установили новую династию – Цин.
В конце концов, любые кризисы рано или поздно проходят. Прошёл и «Общий кризис» XVII в. Кто-то его не пережил вовсе, кто-то пережил, но с потерями, а кто-то пережил и стал ещё сильнее. В общем, как оно обычно и бывает с этими кризисами.
Концепция возникла в 1950-х гг. в Великобритании. Сначала Эрик Хобсбаум предположил, что к XVII в. прежняя феодальная экономика Европы, на которой ранний капитализм до того скорее паразитировал, исчерпала себя, и именно в этом столетии началось масштабное инвестирование
Другой британский историк – Хью Тревор-Ропер, расширил концепцию Хобсбаума, предположив, что «Общий кризис» происходил не только в социально-экономических, но и в политических отношениях. Ключевым элементом кризиса Тревор-Ропер считал конфликт между «Court» – «двором», иными словами, централизованной бюрократизированной абсолютистской монархией, и «Country» – «страной», традиционными сельскими аристократическими элитами.
Наконец, уже в наше время британец Джеффри Паркер высказал гипотезу, согласно которой первопричиной кризисных явлений, причём не только в Европе, но и во всём мире, стал пик Малого Ледникового периода. Он вызвал снижение урожайности, и, следовательно, резкое сокращение населения, а значит обвал ресурсообеспеченности в аграрных экономиках.
Наверное, самым наглядным проявлением «Общего кризиса» является то, что в 1640-х и 1650-х гг. в результате военных конфликтов почти одновременно распались или были поставлены на грань распада необычайно большое количество прежних великих держав. Нечто подобное повторится лишь в 1910-х гг. c почти единовременным крахом пяти империй и последующим революционным кризисом во всём мире.
Состоялся последний акт Тридцатилетней войны, которая окончательно свела на нет попытки централизации Германии под императорской властью. Британские острова погрузились в революционный хаос Войн трёх королевств (известных у нас по ограниченному марксисткому термину «Английская революция»). Распалась испано-португальская Иберийская уния. Испания также была вынуждена признать независимость отколовшихся нидерландских провинций, и еле-еле удержала контроль над восставшими Каталонией и Неаполем. Французская Фронда стала последней попыткой аристократии бросить вызов централизаторскому королевскому абсолютизму. Речь Посполитая на какой-то момент вовсе исчезла с политической карты Европы, будучи разодранной между шведами и московитами в ходе Потопа. В Индостане окончательно рухнула Виджаянагарская империя, которая на протяжении столетий объединяла юг полуострова. Ойраты завоевали Тибет, свергли прежнюю династию Цангпа и передали власть Далай-Ламе. Наконец, в Восточной Азии произошла одна их самых кровавых катастроф в китайской истории: династия Мин была уничтожена совокупностью природных катастроф, внутренних восстаний и, наконец, вторжением маньчжур. Последние установили новую династию – Цин.
В конце концов, любые кризисы рано или поздно проходят. Прошёл и «Общий кризис» XVII в. Кто-то его не пережил вовсе, кто-то пережил, но с потерями, а кто-то пережил и стал ещё сильнее. В общем, как оно обычно и бывает с этими кризисами.
11 октября 1931 г. в брауншвейгском Бад-Гарцбурге состоялась попытка объединения правых радикалов, выступавших против Веймарской республики.
В Германии свирепствовала Великая депрессия. Правоцентристский канцлер Генрих Брюнинг проводил непопулярную политику сокращения госрасходов, что вело к снижению зарплат и массовым увольнениям. В этих условиях немецкие крайние правые увидели возможность прорваться к власти и, наконец, демонтировать ненавистную им республику. Однако правый лагерь был расколот. Осенью 1931 г. правые антиреспубликанцы попытались собраться вместе, чтобы создать «единый фронт» для координации действий.
Инициатором встречи был лидер главной правоконсервативной монархической силы – Немецкой национальной народной партии, медиамагнат Альфред Гугенберг. В своё время он сделал всё возможное, чтобы сорвать «примирение» консерваторов с республикой и зацементировать курс партии на бескомпромиссную борьбу против Веймара. Олигарх планировал с помощью «фронта» укрепить свои позиции общепризнанного правого лидера.
В Бад-Гарцбург съехалось всё руководство «Стального шлема». В первые годы республики он представлял собой правую политизированную ассоциацию фронтовиков, но без конкретной программы или партийной принадлежности. Однако к концу 1920-х гг. «Стальной шлем» радикализировался, а его лидеры начали рассматривать себя в качестве «немецких фашистов», ориентирующихся на опыт Муссолини.
Прибыли представители от главной лоббистской организации прусских лендлордов – «Ландбунда». Были делегаты от других более мелких правых структур. Присутствовали два сына изгнанного кайзера и около десятка отставных генералов и адмиралов, включая создателя рейхсвера Ханса фон Секта. Сенсацией стало прибытие бывшего президента Рейхсбанка Ялмара Шахта, который только начинал входить в правую тусовку и ещё не принадлежал ни к какой партии. А вот от крупной промышленности на фан-встречу почти никто не приехал. Промышленники, сидевшие на господрядах, пока сохраняли лояльность веймарскому режиму. Помимо упомянутого Гугенберга, мероприятие посетили лишь несколько бизнесменов средней руки.
Наконец, организаторы позвали присоединиться к «приличному обществу» и одну молодую, пусть и плебейскую, но динамично развивавшуюся партию во главе с её фюрером – австрийским иммигрантом без немецкого гражданства. На выборах в рейхстаг 1930 г. НСДАП неожиданно добилась оглушительного успеха, став второй по популярности партией в стране. В ряде земель нацисты уже входили в состав региональных правительств. Консерваторы и фашисты были не против таких популярных у «плебса» младших союзников.
Только вот Гитлер не желал быть «на подхвате» и сразу же начал выделываться. Прибыв на встречу позже всех, фюрер НСДАП отсалютовал только своим штурмовикам, после чего демонстративно покинул общий парад, отказавшись приветствовать другие военизированные группировки. На совместном заседании руководителей «фронта» Гитлер сразу же со всеми разругался и в дальнейших переговорах участвовать отказался. Он выступил с короткой публичной речью лишь в конце съезда, когда каждый из ключевых участников встречи произносил какое-то итоговое слово.
В итоге Гитлер сорвал триумф Гугенберга. Тот так и не стал «главным немецким правым». Уже в начале 1932 г. «Гарцбургский фронт» развалился, так как правые радикалы разругались из-за единой кандидатуры на предстоящих президентских выборах. Гитлер предложил себя, в то время как консерваторы и фашисты поддержали одного из лидеров «Стального шлема» Теодора Дюстерберга. Нацисты в ответ начали раскручивать тему еврейских корней Дюстерберга. В течение следующего года «реакционеры» рассматривались нацистами в качестве таких же противников, что и «марксисты».
Большинство историков относят «Гарцбургский фронт» к числу малозначимых эпизодов, не оказавших влияния на последующие события. Тем не менее некоторые из них полагают, что сам факт переговоров «статусных» консерваторов с нацистами психологически разжижал почву для того, чтобы в январе 1933 г. «реакционеры» и нацисты, отложив разногласия в сторону, всё-таки составили общее правительство.
В Германии свирепствовала Великая депрессия. Правоцентристский канцлер Генрих Брюнинг проводил непопулярную политику сокращения госрасходов, что вело к снижению зарплат и массовым увольнениям. В этих условиях немецкие крайние правые увидели возможность прорваться к власти и, наконец, демонтировать ненавистную им республику. Однако правый лагерь был расколот. Осенью 1931 г. правые антиреспубликанцы попытались собраться вместе, чтобы создать «единый фронт» для координации действий.
Инициатором встречи был лидер главной правоконсервативной монархической силы – Немецкой национальной народной партии, медиамагнат Альфред Гугенберг. В своё время он сделал всё возможное, чтобы сорвать «примирение» консерваторов с республикой и зацементировать курс партии на бескомпромиссную борьбу против Веймара. Олигарх планировал с помощью «фронта» укрепить свои позиции общепризнанного правого лидера.
В Бад-Гарцбург съехалось всё руководство «Стального шлема». В первые годы республики он представлял собой правую политизированную ассоциацию фронтовиков, но без конкретной программы или партийной принадлежности. Однако к концу 1920-х гг. «Стальной шлем» радикализировался, а его лидеры начали рассматривать себя в качестве «немецких фашистов», ориентирующихся на опыт Муссолини.
Прибыли представители от главной лоббистской организации прусских лендлордов – «Ландбунда». Были делегаты от других более мелких правых структур. Присутствовали два сына изгнанного кайзера и около десятка отставных генералов и адмиралов, включая создателя рейхсвера Ханса фон Секта. Сенсацией стало прибытие бывшего президента Рейхсбанка Ялмара Шахта, который только начинал входить в правую тусовку и ещё не принадлежал ни к какой партии. А вот от крупной промышленности на фан-встречу почти никто не приехал. Промышленники, сидевшие на господрядах, пока сохраняли лояльность веймарскому режиму. Помимо упомянутого Гугенберга, мероприятие посетили лишь несколько бизнесменов средней руки.
Наконец, организаторы позвали присоединиться к «приличному обществу» и одну молодую, пусть и плебейскую, но динамично развивавшуюся партию во главе с её фюрером – австрийским иммигрантом без немецкого гражданства. На выборах в рейхстаг 1930 г. НСДАП неожиданно добилась оглушительного успеха, став второй по популярности партией в стране. В ряде земель нацисты уже входили в состав региональных правительств. Консерваторы и фашисты были не против таких популярных у «плебса» младших союзников.
Только вот Гитлер не желал быть «на подхвате» и сразу же начал выделываться. Прибыв на встречу позже всех, фюрер НСДАП отсалютовал только своим штурмовикам, после чего демонстративно покинул общий парад, отказавшись приветствовать другие военизированные группировки. На совместном заседании руководителей «фронта» Гитлер сразу же со всеми разругался и в дальнейших переговорах участвовать отказался. Он выступил с короткой публичной речью лишь в конце съезда, когда каждый из ключевых участников встречи произносил какое-то итоговое слово.
В итоге Гитлер сорвал триумф Гугенберга. Тот так и не стал «главным немецким правым». Уже в начале 1932 г. «Гарцбургский фронт» развалился, так как правые радикалы разругались из-за единой кандидатуры на предстоящих президентских выборах. Гитлер предложил себя, в то время как консерваторы и фашисты поддержали одного из лидеров «Стального шлема» Теодора Дюстерберга. Нацисты в ответ начали раскручивать тему еврейских корней Дюстерберга. В течение следующего года «реакционеры» рассматривались нацистами в качестве таких же противников, что и «марксисты».
Большинство историков относят «Гарцбургский фронт» к числу малозначимых эпизодов, не оказавших влияния на последующие события. Тем не менее некоторые из них полагают, что сам факт переговоров «статусных» консерваторов с нацистами психологически разжижал почву для того, чтобы в январе 1933 г. «реакционеры» и нацисты, отложив разногласия в сторону, всё-таки составили общее правительство.
Три стрелы «Железного фронта» и русский след
Крайне правый «Гарцбургский фронт», созданный в октябре 1931 г., оказался мертворождённой инициативой. Однако этот факт известен с высоты нашего послезнания. Современники воспринимали новость об объединении крайне правых с куда большей озабоченностью. Получив известия из Бад-Гарцбурга, левые сторонники Веймарской республики также решили объединиться.
В декабре 1931 г. на базе нескольких движений возник «Железный фронт». Социал-демократическая партия, судя по результатам парламентских выборов 1930 г., оставалась самой популярной партией в стране. Она позиционировала себя в качестве марксисткой партии, готовой добиваться построения социалистического общества мирным путём через демократические парламентские институты, реформы и сотрудничество с буржуазией. Всеобщая федерация немецких профсоюзов являлась самой массовой профсоюзной организацией в Германии, тесно связанной с социал-демократами. «Рейхсбаннер» был военизированной организацией, которая силой защищала демократию в уличных схватках против других военизированных группировок, менее лояльных к республике. Изначально в «Рейхсбаннер» входили представители от социал-демократов, центристов и левых либералов. Однако к началу 1930-х гг. центристы и либералы (даже левые) сдвинулись «вправо», так что в «Рейхсбаннере» остались только социал-демократы. Наконец, к «Железному фронту» присоединилась Федерация рабочей гимнастики и спорта, которая ещё с кайзеровских времён занималась популяризацией спорта среди рабочих.
Символом «Железного фронта» стали три стрелы, дизайн которых разработал наш соотечественник – Сергей Чахотин, человек с «праздничной биографией». Он родился в Константинополе в семье российского дипломата, который до того служил секретарём у Тургенева. Окончив гимназию в Одессе, Чахотин поступил на медицинский факультет Московского университета, откуда вылетел за участие в студенческих протестах. Он продолжил образование в Германии, став зоологом. После работы в Европе вернулся в Россию, где стал ассистентом у Ивана Павлова. В годы Великой войны Чахотин как меньшевик-оборонец занимался патриотической пропагандой, продолжив заниматься тем же самым во время Гражданской войны у Деникина. Однако в эмиграции он быстро стал «сменовеховцем», отстаивавшим тезис о «внутреннем перерождении большевистского режима», продолжая параллельно заниматься биологией. Не совсем понятно, какие у него были отношения с большевиками к началу 1930-х гг., потому что «Железный фронт», на который согласился работать Чахотин, одинаково рассматривал Сталина и Гитлера в качестве своих врагов.
Логотип с тремя стрелами, разработанный Чахотиным, имел несколько смыслов. Во-первых, стрелы символизировали три силы рабочего класса: политическую (социал-демократы), экономическую (профсоюзы) и физическую («Рейхсбаннер» и спортсмены). Во-вторых, стрелы поражали трёх главных противников «Фронта»: реакционеров-монархистов, нацистов и коммунистов. В-третьих, триада напоминала французскую революционную формулу «liberté, égalité, fraternité».
«Железному фронту» по целому ряду причин не удалось остановить коллапс Веймарской республики, и после прихода нацистов к власти все организации его составившие были запрещены. Однако три стрелы, которыми оказалось удобно зарисовывать свастики, стали популярным символом у социал-демократов в других странах, особенно в Австрии, Франции и Португалии. В современных США тремя стрелами активно пользуются антифа, что достаточно иронично, так как изначально «антифой» в Веймарской республике называли себя коммунисты, против которых «Железный фронт» также боролся.
Сергей Чахотин после прихода нацистов к власти в Германии переехал во Францию, где одновременно занимался наукой и социалистической пропагандой. После оккупации Франции оказался в концлагере, но вышел оттуда после ходатайства немецких коллег. После войны жил во Франции и в Италии. Наконец, в 1958 г. Чахотин вернулся в СССР, где продолжал заниматься наукой вплоть до своей смерти в 90-летнем возрасте в 1973 г.
Крайне правый «Гарцбургский фронт», созданный в октябре 1931 г., оказался мертворождённой инициативой. Однако этот факт известен с высоты нашего послезнания. Современники воспринимали новость об объединении крайне правых с куда большей озабоченностью. Получив известия из Бад-Гарцбурга, левые сторонники Веймарской республики также решили объединиться.
В декабре 1931 г. на базе нескольких движений возник «Железный фронт». Социал-демократическая партия, судя по результатам парламентских выборов 1930 г., оставалась самой популярной партией в стране. Она позиционировала себя в качестве марксисткой партии, готовой добиваться построения социалистического общества мирным путём через демократические парламентские институты, реформы и сотрудничество с буржуазией. Всеобщая федерация немецких профсоюзов являлась самой массовой профсоюзной организацией в Германии, тесно связанной с социал-демократами. «Рейхсбаннер» был военизированной организацией, которая силой защищала демократию в уличных схватках против других военизированных группировок, менее лояльных к республике. Изначально в «Рейхсбаннер» входили представители от социал-демократов, центристов и левых либералов. Однако к началу 1930-х гг. центристы и либералы (даже левые) сдвинулись «вправо», так что в «Рейхсбаннере» остались только социал-демократы. Наконец, к «Железному фронту» присоединилась Федерация рабочей гимнастики и спорта, которая ещё с кайзеровских времён занималась популяризацией спорта среди рабочих.
Символом «Железного фронта» стали три стрелы, дизайн которых разработал наш соотечественник – Сергей Чахотин, человек с «праздничной биографией». Он родился в Константинополе в семье российского дипломата, который до того служил секретарём у Тургенева. Окончив гимназию в Одессе, Чахотин поступил на медицинский факультет Московского университета, откуда вылетел за участие в студенческих протестах. Он продолжил образование в Германии, став зоологом. После работы в Европе вернулся в Россию, где стал ассистентом у Ивана Павлова. В годы Великой войны Чахотин как меньшевик-оборонец занимался патриотической пропагандой, продолжив заниматься тем же самым во время Гражданской войны у Деникина. Однако в эмиграции он быстро стал «сменовеховцем», отстаивавшим тезис о «внутреннем перерождении большевистского режима», продолжая параллельно заниматься биологией. Не совсем понятно, какие у него были отношения с большевиками к началу 1930-х гг., потому что «Железный фронт», на который согласился работать Чахотин, одинаково рассматривал Сталина и Гитлера в качестве своих врагов.
Логотип с тремя стрелами, разработанный Чахотиным, имел несколько смыслов. Во-первых, стрелы символизировали три силы рабочего класса: политическую (социал-демократы), экономическую (профсоюзы) и физическую («Рейхсбаннер» и спортсмены). Во-вторых, стрелы поражали трёх главных противников «Фронта»: реакционеров-монархистов, нацистов и коммунистов. В-третьих, триада напоминала французскую революционную формулу «liberté, égalité, fraternité».
«Железному фронту» по целому ряду причин не удалось остановить коллапс Веймарской республики, и после прихода нацистов к власти все организации его составившие были запрещены. Однако три стрелы, которыми оказалось удобно зарисовывать свастики, стали популярным символом у социал-демократов в других странах, особенно в Австрии, Франции и Португалии. В современных США тремя стрелами активно пользуются антифа, что достаточно иронично, так как изначально «антифой» в Веймарской республике называли себя коммунисты, против которых «Железный фронт» также боролся.
Сергей Чахотин после прихода нацистов к власти в Германии переехал во Францию, где одновременно занимался наукой и социалистической пропагандой. После оккупации Франции оказался в концлагере, но вышел оттуда после ходатайства немецких коллег. После войны жил во Франции и в Италии. Наконец, в 1958 г. Чахотин вернулся в СССР, где продолжал заниматься наукой вплоть до своей смерти в 90-летнем возрасте в 1973 г.
«Еврейская перепись» 1916 г. в германской армии
В Германской империи евреи были эмансипированы и обладали такими же правами, что и прочие поданные Рейха. Большинство из 550 тыс. немецких евреев (менее 1% населения) ассимилировались и считали себя немцами иудейского вероисповедания, ничем не отличавшимися от немцев-католиков или немцев-протестантов. Начало Великой войны немецкие евреи встретили с энтузиазмом, стремясь доказать свою лояльность Германии.
Тем не менее в обществе сохранялись антисемитские предрассудки. В Пруссии, например, иудеи и после эмансипации не могли стать офицерами или чиновниками. Кто-то не любил иудеев по религиозным соображениям. Кому-то не нравилась сверхпредставленность евреев в бизнесе и в «интеллигентских профессиях». Многих, в том числе и «культурных» немецких евреев, крайне раздражали еврейские мигранты из Восточной Европы, чей образ жизни считался «бескультурным». На тот момент лишь маргинальные группы «народников» («фёлькиш») исповедовали «расовый» антисемитизм.
Казалось, 1914 г. сломил последние бастионы дискриминации, так как иудеев начали производить в офицеры. Евреи, вроде Вальтера Ратенау, заняли важные чиновничьи посты в сфере военного планирования экономики. Однако война затягивалась, а Германия оказалась в голодной блокаде. В условиях «осаждённой крепости» вновь подняли голос антисемиты всех мастей, которые решили воспользоваться кризисом, чтобы обвинить евреев во всех несчастьях. Евреи, якобы, отсиживались в тылу, а еврейские торговцы безбожно завышали цены на дефицитные товары. Эти слухи были выгодны высшим офицерам и чиновникам, так с их помощью можно было переложить вину за неудачи и тяготы на конкретную социальную группу и защититься от конкуренции со стороны новоявленных еврейских офицеров и администраторов.
В октябре 1916 г. прусский военный министр приказал провести перепись всех призванных на военную службу лиц иудейского вероисповедания под предлогом проверки обвинений в их массовом уклонизме. Вопреки стереотипам о «немецком орднунге», никакой единой методологии и инструкций для переписчиков министерство не предоставило. Переписью занимались офицеры на местах, которые могли заполнять опросные листы, как Бог на душу положит. Недовольство со всех сторон только усилилось, когда военные отказались обнародовать результаты переписи. Антисемиты обвиняли власти, будто те выгораживают евреев, так как перепись, якобы, подтвердила подозрения. Евреи и юдофилы обвиняли власти в том, что те скрывают результаты, опровергающие обвинения, чтобы наоборот поддерживать антисемитские настроения.
Яростная полемика продолжилась и после войны. Официальных результатов так никогда и не опубликовали (они, скорее всего, сгорели уже во Вторую мировую). Антисемитские авторы пользовались отрывочными сведениями из переписи, которые им передавали сочувствовавшие чиновники. Еврейские социологи провели свои исследования, опиравшиеся на более качественные подсчёты самих еврейских ассоциаций, а также на критически проанализированные данные из переписи 1916 г. Их подсчёты показали, что из 550 тыс. немецких евреев были мобилизованы 100 тыс., из которых 80 тыс. служили непосредственно на фронтах, а 12 тыс. погибли. Таким образом, в процентном соотношении вклад еврейского сообщества и его жертвы ничем не отличались от аналогичных показателей по всей империи в целом.
Интересы еврейских ветеранов защищал «Имперский союз еврейских фронтовиков». Благодаря вмешательству Гинденбурга, в 1933 г. для еврейских фронтовиков и их сыновей было сделано исключение, когда нацисты изгоняли всех евреев с государственной службы. Эту привилегию отобрали в 1935 г., когда президент был уже мёртв. Сам «Союз» был запрещён в 1938 г.
Несмотря на то, что большинство немецких евреев и после Великой войны продолжали считать себя немцами, часть еврейского сообщества сделала выводы из неприятной истории с «еврейской переписью». Какие бы жертвы они не приносили на алтарь германского Отечества, вне собственного национального государства они всегда будут оставаться подозрительным и гонимым меньшинством.
В Германской империи евреи были эмансипированы и обладали такими же правами, что и прочие поданные Рейха. Большинство из 550 тыс. немецких евреев (менее 1% населения) ассимилировались и считали себя немцами иудейского вероисповедания, ничем не отличавшимися от немцев-католиков или немцев-протестантов. Начало Великой войны немецкие евреи встретили с энтузиазмом, стремясь доказать свою лояльность Германии.
Тем не менее в обществе сохранялись антисемитские предрассудки. В Пруссии, например, иудеи и после эмансипации не могли стать офицерами или чиновниками. Кто-то не любил иудеев по религиозным соображениям. Кому-то не нравилась сверхпредставленность евреев в бизнесе и в «интеллигентских профессиях». Многих, в том числе и «культурных» немецких евреев, крайне раздражали еврейские мигранты из Восточной Европы, чей образ жизни считался «бескультурным». На тот момент лишь маргинальные группы «народников» («фёлькиш») исповедовали «расовый» антисемитизм.
Казалось, 1914 г. сломил последние бастионы дискриминации, так как иудеев начали производить в офицеры. Евреи, вроде Вальтера Ратенау, заняли важные чиновничьи посты в сфере военного планирования экономики. Однако война затягивалась, а Германия оказалась в голодной блокаде. В условиях «осаждённой крепости» вновь подняли голос антисемиты всех мастей, которые решили воспользоваться кризисом, чтобы обвинить евреев во всех несчастьях. Евреи, якобы, отсиживались в тылу, а еврейские торговцы безбожно завышали цены на дефицитные товары. Эти слухи были выгодны высшим офицерам и чиновникам, так с их помощью можно было переложить вину за неудачи и тяготы на конкретную социальную группу и защититься от конкуренции со стороны новоявленных еврейских офицеров и администраторов.
В октябре 1916 г. прусский военный министр приказал провести перепись всех призванных на военную службу лиц иудейского вероисповедания под предлогом проверки обвинений в их массовом уклонизме. Вопреки стереотипам о «немецком орднунге», никакой единой методологии и инструкций для переписчиков министерство не предоставило. Переписью занимались офицеры на местах, которые могли заполнять опросные листы, как Бог на душу положит. Недовольство со всех сторон только усилилось, когда военные отказались обнародовать результаты переписи. Антисемиты обвиняли власти, будто те выгораживают евреев, так как перепись, якобы, подтвердила подозрения. Евреи и юдофилы обвиняли власти в том, что те скрывают результаты, опровергающие обвинения, чтобы наоборот поддерживать антисемитские настроения.
Яростная полемика продолжилась и после войны. Официальных результатов так никогда и не опубликовали (они, скорее всего, сгорели уже во Вторую мировую). Антисемитские авторы пользовались отрывочными сведениями из переписи, которые им передавали сочувствовавшие чиновники. Еврейские социологи провели свои исследования, опиравшиеся на более качественные подсчёты самих еврейских ассоциаций, а также на критически проанализированные данные из переписи 1916 г. Их подсчёты показали, что из 550 тыс. немецких евреев были мобилизованы 100 тыс., из которых 80 тыс. служили непосредственно на фронтах, а 12 тыс. погибли. Таким образом, в процентном соотношении вклад еврейского сообщества и его жертвы ничем не отличались от аналогичных показателей по всей империи в целом.
Интересы еврейских ветеранов защищал «Имперский союз еврейских фронтовиков». Благодаря вмешательству Гинденбурга, в 1933 г. для еврейских фронтовиков и их сыновей было сделано исключение, когда нацисты изгоняли всех евреев с государственной службы. Эту привилегию отобрали в 1935 г., когда президент был уже мёртв. Сам «Союз» был запрещён в 1938 г.
Несмотря на то, что большинство немецких евреев и после Великой войны продолжали считать себя немцами, часть еврейского сообщества сделала выводы из неприятной истории с «еврейской переписью». Какие бы жертвы они не приносили на алтарь германского Отечества, вне собственного национального государства они всегда будут оставаться подозрительным и гонимым меньшинством.
С 13 по 20 октября 1919 г. Вооружённые силы Юга России (ВСЮР) достигли своей «high water mark» при наступлении на Москву. 13 октября корниловцы взяли Орёл, а на следующий день Мценск. До Москвы белым оставалось около 300 км.
Однако освободить древнюю русскую столицу от большевиков им было не суждено. К середине октября 1919 г. у белых не осталось резервов, коммуникации оказались растянуты, в тылу полыхала партизанщина Махно. Поляки Пилсудского так и не поддержали наступления белых, опасаясь, что белая Россия заявит претензии на суверенитет и территориальные приобретения Польши. Обладая подавляющим численным и материальным превосходством, большевики перешли в контрнаступление (в авангарде шли эстонцы и латыши), и уже 20 октября снова вернули под свой контроль Орёл. После этого ВСЮР покатилась обратно на Юг, навстречу своей катастрофе.
На картинах современного русского художника Дмитрия Шмарина марковцы освобождают Курск в сентябре 1919 г., а дроздовцы наступают на Москву по осенним дорогам.
Однако освободить древнюю русскую столицу от большевиков им было не суждено. К середине октября 1919 г. у белых не осталось резервов, коммуникации оказались растянуты, в тылу полыхала партизанщина Махно. Поляки Пилсудского так и не поддержали наступления белых, опасаясь, что белая Россия заявит претензии на суверенитет и территориальные приобретения Польши. Обладая подавляющим численным и материальным превосходством, большевики перешли в контрнаступление (в авангарде шли эстонцы и латыши), и уже 20 октября снова вернули под свой контроль Орёл. После этого ВСЮР покатилась обратно на Юг, навстречу своей катастрофе.
На картинах современного русского художника Дмитрия Шмарина марковцы освобождают Курск в сентябре 1919 г., а дроздовцы наступают на Москву по осенним дорогам.
История немецкого Хлестакова
Вильгельм Фогт родился в Восточной Пруссии в 1849 г. и за первые 57 лет своей жизни совершил шесть ходок в тюрьму за кражи и подделку документов. В 1906 г. он в очередной раз откинулся. На старости лет Фогт, видимо, решил остепениться и попробовал перейти к честному труду – стал сапожником. Однако нравы в Европе тогда были суровые, и системной работы по реинтеграции отсидевших зеков не велось. Полиция не выдавала Фогту постоянной регистрации, как закоренелому уголовнику, а без неё он не мог обосноваться на постоянном месте жительства и найти стабильную работу. В какой-то момент он временно поселился у сестры в пригороде Берлина.
Скорее всего, трудности с легализацией сподвигли Фогта осуществить замысел, который он начал продумывать ещё в тюрьме. Ходили слухи, будто в городской ратуше берлинского пригорода Кёпеник хранились два миллиона марок. Фогт решил их добыть, используя прусскую смекалочку. Он скупил у старьёвщиков куски военной униформы, и сшил самодельный мундир капитана прусской гвардии.
16 октября 1906 г. самозванный «гвардейский капитан», находясь в столице, подгадал момент во время смены караула и переподчинил себе десяток рядовых гвардейцев, ссылаясь на «приказ сверху». Затем Фогт со своей командой доехали на поезде до Кёпеника. Чтобы задобрить солдат, «капитан» раздал каждому из них по марке, купил пива и разрешил пообедать.
После обеда Фогт с солдатами явился в городскую ратушу Кёпеника, где арестовал ошалевших бургомистра и городского казначея за «финансовые нарушения». Городской полиции «капитан» приказал оцепить центр города и не допускать никаких звонков в Берлин. Пока все носились с его приказаниями, Фогт обчищал городскую казну. Однако вместо 2 млн. марок он раздобыл только 3,5 тыс., в получении которых расписался, используя фамилию своего последнего тюремного начальника. Осознав, что ловить здесь больше нечего, мошенник приказал подчинённым продолжать удерживать ратушу, а арестованных чиновников отправить в Берлин. Сам Фогт прибыл на вокзал, выпил на виду у любопытной толпы ещё пива и в одиночестве, но с деньгами, отбыл в Берлин.
Задержали его через 10 дней по доносу бывшего сокамерника, которому Фогт ещё в тюрьме рассказал о своих планах. На суде мошенник пытался доказать, будто искал вовсе не деньги, а образец загранпаспорта, чтобы по нему эмигрировать из страны. Впрочем, следствие доказало, что «капитан» во время авантюры искал не загранпаспорта, а деньги. Фогта приговорили к 4 годам тюрьмы, но уже через 2 года его помиловал кайзер, впечатлённый громкой историей.
Ибо история «капитана из Кёпеника» действительно произвела фурор как в самой Германии, так и за её пределами. По слухам, Вильгельм II, узнав о происшествии, произнёс: «Вот что значит дисциплина. Ни один народ мира не сможет за нами угнаться!». Впрочем, часть общественности восприняла историю с тревогой. Ситуация, при которой десятки людей слепо подчинились первому встречному проходимцу, нацепившему на себя мундир вышестоящего начальника, у которого никто не спросил документы, могла многое сказать о тогдашнем немецком обществе.
С тех пор в немецком языке появилось словечко «Кёпеникиада», которым обозначают ситуации, когда кто-то выдаёт себя за того, кем он не является.
Прославившись, Фогт смог к 60 годам почувствовать себя обеспеченным человеком. Он выступал с гастролями по всей Европе, рассказывая о своей истории, и даже написал автобиографию. В конце концов, «капитан» переехал в Люксембург, где купил себе дом и автомобиль. Он примирился с законом, подрабатывая официантом и сапожником. Впрочем, в годы Первой мировой Фогт снова обеднел, так как внимание публики переключилось на куда более важные вещи, а все накопления съела инфляция. Фогт умер в 1922 г.
Согласно историческому анекдоту, во время похорон траурная процессия встретилась с французским патрулём. Офицер задал вопрос, кого хоронят. Получив ответ, что хоронят «капитана из Кёпеника», офицер подумал, будто хоронят реального капитана, и приказал отдать воинские почести умершему офицеру. Так Вильгельм Фогт одурачил окружающих уже в последний раз.
Вильгельм Фогт родился в Восточной Пруссии в 1849 г. и за первые 57 лет своей жизни совершил шесть ходок в тюрьму за кражи и подделку документов. В 1906 г. он в очередной раз откинулся. На старости лет Фогт, видимо, решил остепениться и попробовал перейти к честному труду – стал сапожником. Однако нравы в Европе тогда были суровые, и системной работы по реинтеграции отсидевших зеков не велось. Полиция не выдавала Фогту постоянной регистрации, как закоренелому уголовнику, а без неё он не мог обосноваться на постоянном месте жительства и найти стабильную работу. В какой-то момент он временно поселился у сестры в пригороде Берлина.
Скорее всего, трудности с легализацией сподвигли Фогта осуществить замысел, который он начал продумывать ещё в тюрьме. Ходили слухи, будто в городской ратуше берлинского пригорода Кёпеник хранились два миллиона марок. Фогт решил их добыть, используя прусскую смекалочку. Он скупил у старьёвщиков куски военной униформы, и сшил самодельный мундир капитана прусской гвардии.
16 октября 1906 г. самозванный «гвардейский капитан», находясь в столице, подгадал момент во время смены караула и переподчинил себе десяток рядовых гвардейцев, ссылаясь на «приказ сверху». Затем Фогт со своей командой доехали на поезде до Кёпеника. Чтобы задобрить солдат, «капитан» раздал каждому из них по марке, купил пива и разрешил пообедать.
После обеда Фогт с солдатами явился в городскую ратушу Кёпеника, где арестовал ошалевших бургомистра и городского казначея за «финансовые нарушения». Городской полиции «капитан» приказал оцепить центр города и не допускать никаких звонков в Берлин. Пока все носились с его приказаниями, Фогт обчищал городскую казну. Однако вместо 2 млн. марок он раздобыл только 3,5 тыс., в получении которых расписался, используя фамилию своего последнего тюремного начальника. Осознав, что ловить здесь больше нечего, мошенник приказал подчинённым продолжать удерживать ратушу, а арестованных чиновников отправить в Берлин. Сам Фогт прибыл на вокзал, выпил на виду у любопытной толпы ещё пива и в одиночестве, но с деньгами, отбыл в Берлин.
Задержали его через 10 дней по доносу бывшего сокамерника, которому Фогт ещё в тюрьме рассказал о своих планах. На суде мошенник пытался доказать, будто искал вовсе не деньги, а образец загранпаспорта, чтобы по нему эмигрировать из страны. Впрочем, следствие доказало, что «капитан» во время авантюры искал не загранпаспорта, а деньги. Фогта приговорили к 4 годам тюрьмы, но уже через 2 года его помиловал кайзер, впечатлённый громкой историей.
Ибо история «капитана из Кёпеника» действительно произвела фурор как в самой Германии, так и за её пределами. По слухам, Вильгельм II, узнав о происшествии, произнёс: «Вот что значит дисциплина. Ни один народ мира не сможет за нами угнаться!». Впрочем, часть общественности восприняла историю с тревогой. Ситуация, при которой десятки людей слепо подчинились первому встречному проходимцу, нацепившему на себя мундир вышестоящего начальника, у которого никто не спросил документы, могла многое сказать о тогдашнем немецком обществе.
С тех пор в немецком языке появилось словечко «Кёпеникиада», которым обозначают ситуации, когда кто-то выдаёт себя за того, кем он не является.
Прославившись, Фогт смог к 60 годам почувствовать себя обеспеченным человеком. Он выступал с гастролями по всей Европе, рассказывая о своей истории, и даже написал автобиографию. В конце концов, «капитан» переехал в Люксембург, где купил себе дом и автомобиль. Он примирился с законом, подрабатывая официантом и сапожником. Впрочем, в годы Первой мировой Фогт снова обеднел, так как внимание публики переключилось на куда более важные вещи, а все накопления съела инфляция. Фогт умер в 1922 г.
Согласно историческому анекдоту, во время похорон траурная процессия встретилась с французским патрулём. Офицер задал вопрос, кого хоронят. Получив ответ, что хоронят «капитана из Кёпеника», офицер подумал, будто хоронят реального капитана, и приказал отдать воинские почести умершему офицеру. Так Вильгельм Фогт одурачил окружающих уже в последний раз.
Театральные постановки про «капитана из Кёпеника» начали появляться сразу же после огласки инцидента, буквально ещё до того, как полиция поймала Вильгельма Фогта. Через несколько месяцев об этой истории уже сняли немое кино. С тех пор историю «капитана» отражали в литературе, на театральных подмостках и на телеэкранах десятки раз.
На ютубе можно посмотреть западногерманскую экранизацию 1956 г., которая в свою очередь основана на пьесе драматурга Карла Цукмайера 1931 г.
При просмотре следует иметь в виду, что Цукмайер, любивший жанр социальной критики, намеренно облагородил образ литературного Фогта по сравнению с оригиналом. В пьесе, как и в фильме, главный герой является «честным разбойником», который совершал свои преступления вынужденно, а захват ратуши спланировал исключительно с целью выкрасть загранпаспорт, а не ограбить кассу, как в реальности. Также мундир в пьесе/фильме не сшит самим Фогтом, а имеет собственную историю. Карикатурные образы его чередующихся владельцев задумывались Цукмайером как галерея архетипов вильгельминовской Германии.
https://youtu.be/oH8MG-luGpY
На ютубе можно посмотреть западногерманскую экранизацию 1956 г., которая в свою очередь основана на пьесе драматурга Карла Цукмайера 1931 г.
При просмотре следует иметь в виду, что Цукмайер, любивший жанр социальной критики, намеренно облагородил образ литературного Фогта по сравнению с оригиналом. В пьесе, как и в фильме, главный герой является «честным разбойником», который совершал свои преступления вынужденно, а захват ратуши спланировал исключительно с целью выкрасть загранпаспорт, а не ограбить кассу, как в реальности. Также мундир в пьесе/фильме не сшит самим Фогтом, а имеет собственную историю. Карикатурные образы его чередующихся владельцев задумывались Цукмайером как галерея архетипов вильгельминовской Германии.
https://youtu.be/oH8MG-luGpY
Рейнский сепаратизм
Долина Рейна испокон веков являлась зоной конфликта между Францией и Священной Римской империей. Во время революционных и наполеоновских войн французы временно аннексировали эти территории, распространив на них действие французских законов. Однако после поражения Наполеона в 1815 г. эти земли были присоединены к Пруссии в качестве «Рейнской провинции». Несмотря на то, что новые власти сохранили Гражданский кодекс, рейнцы-католики с недоверием относились к пруссакам-протестантам, полагая, что неотёсанные пруссаки норовят украсть их прогрессивные рейнские свободы. Многие рейнцы определяли самих себя как «Musspreußen» – «пруссаков поневоле».
Окно возможностей для изменения статуса-кво открылось после поражения Германии в Великой войне и оккупации Рейнской провинции войсками Антанты. Впрочем, движение за самоопределение Рейна сразу раскололось. Одни – условные автономисты, такие как мэр Кёльна Конрад Аденауэр, выступали за выход из состава Пруссии на правах полноправного субъекта германского Рейха. Другие – условные сепаратисты, рассматривали возможность полной сепарации от Германии и создания отдельного государства под протекторатом Франции.
Сами французы были совсем не против такого варианта, финансируя рейнских сепаратистов и защищая их от преследований со стороны немецких властей. Первые попытки провозгласить независимую «Рейнскую республику» были предприняты в 1919 г., но тогда французы проиграли в дипломатической борьбе своим «союзникам» из Великобритании и США. Те не были заинтересованы в чрезмерном ослаблении Германии (и соответственно в чрезмерном усилении Франции), а потому обеспечили сохранение за Рейхом его западных областей. На несколько лет проект «Рейнской республики» был заморожен.
Сепаратисты активизировались в 1923 г., когда в Германии бушевала гиперинфляция, главная индустриальная область – Рур – была оккупирована французами и бельгийцами, а республику сотрясали попытки переворотов слева и справа. Финансирование сепаратистов со стороны французов увеличилось. Идеи сецессии стали чуть более популярны в обществе, так как некоторые люди, пострадавшие от гиперинфляции, полагали, что «Рейнская республика», наконец, сможет создать устойчивую валюту.
С середины октября 1923 г. сепаратисты при потворстве французов и бельгийцев начали захватывать административные здания в городах по всему Рейну. Однако везде они встретили жёсткий отпор со стороны немецкой полиции и государственных служащих, сохранивших лояльность Рейху. Подавляющее большинство жителей Рейнской провинции, несмотря на всё недоверие к Пруссии и тяготы жизни в кризисном году, также сохранили лояльность общенемецкой идентичности и не поддержали сепаратистов. «Временное правительство», состоявшее из всяких праздных личностей, быстро раскололось и погрязло в интригах. Французы, для которых оккупация Рура с каждым месяцем становилась всё обременительнее, как в денежном, так и в дипломатическом отношениях, начали сворачивать финансирование сепаратистов. В отсутствие денег их лидеры перешли к тактике реквизиций продовольствия у крестьян. К середине ноября рейнское сепаратистское движение выродилось в разбойничью банду, терроризировавшую сельские районы. Закончилось всё тем, что крестьяне самоорганизовались и разогнали бандитов, подняв на вилы до полутора десятков человек. Лидеры сепаратистов сбежали во Францию.
Аналогичные процессы примерно в то же время происходили в Пфальце – ещё одном регионе в долине Рейна, находившемся южнее прусской Рейнской провинции и принадлежавшем Баварии. Там тоже соперничали движения автономистов и сепаратистов, а последние при поддержке французов пытались провозгласить независимость в 1919 и 1923 гг. История в Пфальце закончилась не менее кроваво. Зимой 1924 г. киллеры застрелили председателя сепаратистского правительства, а полтора десятка его сторонников были заживо сожжены в городской ратуше разгневанной толпой бюргеров.
После этого с проектами по отделению Рейна от Германии никто больше не выступал.
Долина Рейна испокон веков являлась зоной конфликта между Францией и Священной Римской империей. Во время революционных и наполеоновских войн французы временно аннексировали эти территории, распространив на них действие французских законов. Однако после поражения Наполеона в 1815 г. эти земли были присоединены к Пруссии в качестве «Рейнской провинции». Несмотря на то, что новые власти сохранили Гражданский кодекс, рейнцы-католики с недоверием относились к пруссакам-протестантам, полагая, что неотёсанные пруссаки норовят украсть их прогрессивные рейнские свободы. Многие рейнцы определяли самих себя как «Musspreußen» – «пруссаков поневоле».
Окно возможностей для изменения статуса-кво открылось после поражения Германии в Великой войне и оккупации Рейнской провинции войсками Антанты. Впрочем, движение за самоопределение Рейна сразу раскололось. Одни – условные автономисты, такие как мэр Кёльна Конрад Аденауэр, выступали за выход из состава Пруссии на правах полноправного субъекта германского Рейха. Другие – условные сепаратисты, рассматривали возможность полной сепарации от Германии и создания отдельного государства под протекторатом Франции.
Сами французы были совсем не против такого варианта, финансируя рейнских сепаратистов и защищая их от преследований со стороны немецких властей. Первые попытки провозгласить независимую «Рейнскую республику» были предприняты в 1919 г., но тогда французы проиграли в дипломатической борьбе своим «союзникам» из Великобритании и США. Те не были заинтересованы в чрезмерном ослаблении Германии (и соответственно в чрезмерном усилении Франции), а потому обеспечили сохранение за Рейхом его западных областей. На несколько лет проект «Рейнской республики» был заморожен.
Сепаратисты активизировались в 1923 г., когда в Германии бушевала гиперинфляция, главная индустриальная область – Рур – была оккупирована французами и бельгийцами, а республику сотрясали попытки переворотов слева и справа. Финансирование сепаратистов со стороны французов увеличилось. Идеи сецессии стали чуть более популярны в обществе, так как некоторые люди, пострадавшие от гиперинфляции, полагали, что «Рейнская республика», наконец, сможет создать устойчивую валюту.
С середины октября 1923 г. сепаратисты при потворстве французов и бельгийцев начали захватывать административные здания в городах по всему Рейну. Однако везде они встретили жёсткий отпор со стороны немецкой полиции и государственных служащих, сохранивших лояльность Рейху. Подавляющее большинство жителей Рейнской провинции, несмотря на всё недоверие к Пруссии и тяготы жизни в кризисном году, также сохранили лояльность общенемецкой идентичности и не поддержали сепаратистов. «Временное правительство», состоявшее из всяких праздных личностей, быстро раскололось и погрязло в интригах. Французы, для которых оккупация Рура с каждым месяцем становилась всё обременительнее, как в денежном, так и в дипломатическом отношениях, начали сворачивать финансирование сепаратистов. В отсутствие денег их лидеры перешли к тактике реквизиций продовольствия у крестьян. К середине ноября рейнское сепаратистское движение выродилось в разбойничью банду, терроризировавшую сельские районы. Закончилось всё тем, что крестьяне самоорганизовались и разогнали бандитов, подняв на вилы до полутора десятков человек. Лидеры сепаратистов сбежали во Францию.
Аналогичные процессы примерно в то же время происходили в Пфальце – ещё одном регионе в долине Рейна, находившемся южнее прусской Рейнской провинции и принадлежавшем Баварии. Там тоже соперничали движения автономистов и сепаратистов, а последние при поддержке французов пытались провозгласить независимость в 1919 и 1923 гг. История в Пфальце закончилась не менее кроваво. Зимой 1924 г. киллеры застрелили председателя сепаратистского правительства, а полтора десятка его сторонников были заживо сожжены в городской ратуше разгневанной толпой бюргеров.
После этого с проектами по отделению Рейна от Германии никто больше не выступал.