Как Соединённые Штаты спасли Саддама Хусейна

Провал американцев в Афганистане побуждает вспоминать о других внешнеполитических провалах Штатов, в том числе и на Ближнем Востоке. Одним из примеров такого рода можно назвать ситуацию с Иракским восстанием 1991 г.

Вопреки обывательским представлениям, будто при Саддаме Хусейне в Ираке «был порядок», никаким «гражданским миром» в этой стране в годы правления диктатора и не пахло. Саддам вёл перманентную войну с курдами на севере Ирака – этот конфликт достался ему в наследство ещё от предыдущих властей. Юг страны регулярно сотрясали мятежи шиитов – религиозного большинства страны, вынужденного мириться с правлением суннитского меньшинства. В Ираке действовали даже коммунистические партизаны. В общем, страну и без всякого американского вмешательства разрывали социальные, межнациональные и межконфессиональные противоречия, периодически выливавшиеся в кровавые конфликты.

Кульминацией стало всеобщее антисаддамовское восстание в Ираке в начале 1991 г. Оно началось на фоне разгрома иракской армии во время операции «Буря в пустыне», когда международная коалиция во главе с США освободила от иракцев Кувейт и заняла приграничные районы южного Ирака. Разбитые и деморализованные солдаты первыми разожгли пожар мятежа, очищая от баасистов (сторонников единственной правящей партии) город за городом. К военным тут же присоединились шииты, коммунисты, антисаддамовские баасисты и вообще все прочие недовольные режимом. На Севере снова восстали курды. К середине марта Саддам фактически утратил контроль над большей частью страны, его власть распространялась лишь на Багдад с пригородами.

Однако вскоре ситуация развернулась на 180 градусов. Восставшие так и не смогли договориться между собой и скоординировать свои действия. В то же время Саддам быстро мобилизовал Республиканскую гвардию (элитные воинские части) и оставшиеся верными армейские подразделения, после чего методично город за городом к началу апреля вернул контроль над большей частью Ирака. Стоит ли говорить, что реставрация саддамовской власти сопровождалась резнёй всех, кто посмел выступить против диктатора (справедливости ради, сами повстанцы тоже не церемонились с пленными).

Самым спорным моментом во всей этой истории является реакция США. Если ещё в феврале, пока «Буря в пустыне» продолжалась, американская пропаганда, направленная на Ирак, призывала иракцев свергнуть диктатора, то уже в марте – когда иракцы действительно восстали – американские официальные лица подчёркивали, что Штаты не будут вмешиваться «во внутренние дела Ирака», и что смена режима не являлась целью военной операции. Президент Буш, который ещё в феврале призывал иракский народ сместить Саддама, в апреле заявил, что никому ничего не обещал. Американцы так и не передали захваченные иракские арсеналы и брошенное оружие восставшим. Более того, запретив Ираку по итогам Войны в Заливе пользоваться военными самолётами, американцы сделали исключение для вертолётов. Эта лазейка позволила Саддаму завоевать полное господство в воздухе и с лёгкостью перебрасывать войска для подавления мятежа.

В конце концов, американцы всё-таки установили бесполётную зону над севером Ирака, что спасло иракских курдов от уничтожения. В следующем году аналогичная бесполётная зона была установлена над южным Ираком, где Саддам продолжал изничтожать остатки сопротивления. Однако момент для свержения диктатора был упущен.

Главным мотивом американцев, обусловившим их фактическую поддержку Хусейна в 1991 г., было нежелание усиления враждебного Ирана, который мог опереться на победивших шиитов. Бездействие США, которых иракцы реально ждали в 1991 г., во многом уничтожило репутацию Америки в стране. Когда в 2003 г. американцы таки вошли в Ирак с целью свержения Саддама, для значительной части шиитского населения они были не освободителями, а «теми козлами, кто отдал нас на растерзание диктатору 12 лет назад». В итоге, если в 1991 г. Штаты ещё могли побороться с Ираном за симпатии иракских шиитов, то после 2003 г. иракские шииты в самом деле стали союзниками Ирана.

Что не так с Веймарской Конституцией?

В августе 1919 г. Германия получила первую республиканскую Конституцию в своей истории. Некоторые восторженные наблюдатели даже заявляли, будто она закладывает основы «самой демократичной демократии в мире». Сложно не отнестись к этим словам с грустной иронией, зная, что Веймарская Конституция действовала чуть больше 13 лет, и была де-факто демонтирована нацистами в 1933/34 гг., хотя де-юре они её так и не отменили до самого 1945 г. Почему же Конституция, призванная установить «самую демократичную демократию», не уберегла страну от тоталитарной диктатуры?

На самом деле уже в 1919 г. под политическую систему Германии были заложены мины замедленного действия, которые вовсе не были обязаны взорваться при иных обстоятельствах. Однако трагическое стечение факторов в начале 1930-х гг. привело к тому, что демократический режим был свёрнут преимущественно легалистским и конституционным путём.

Прежде всего, Германия являлась президентской республикой с потенциалом превращения в сверхпрезидентскую в кризисных условиях. Президент избирался на прямых всенародных выборах раз в семь лет с возможностью переизбрания. Он мог единолично назначать и смещать канцлеров, а также распускать рейхстаг. Президент являлся верховным главнокомандующим рейхсвера. 48-я статья Конституции давала президенту право в любой момент вводить чрезвычайное положение в Рейхе или в любой из его частей, во время которого могли приостанавливаться конституционные права и свободы. Фактически президент представлял собой этакого «эрзац-кайзера». Это делало политическую систему критически зависимой от личности того, кто занимал президентское кресло. Во время тяжелейшего кризиса 1923 г. президентом являлся социал-демократ Фридрих Эберт, который, несмотря на активное использование своих чрезвычайных полномочий, так и не превратил Германию в диктатуру. Совершенно иная ситуация сложилась во время кризиса начала 1930-х гг., когда президентом являлся престарелый кайзеровский фельдмаршал Пауль фон Гинденбург. Фактически им манипулировало ближайшее окружение, и к началу 1933 г. через публичную политику в Германии уже ничего не решалось. Тот же Гитлер, в конце концов, стал канцлером не волей избирателей, а путём тайного сговора с ближайшим окружением президента.

Сильный президент оттенял слабое правительство. Кабинет министров мог быть отправлен в отставку не только президентом, но и рейхстагом через вотум недоверия. При этом парламент не был обязан предлагать альтернативу взамен свергаемого правительства. В результате за 14 лет в Германии сменились около 20 кабинетов. Министерская чехарда ещё больше усиливала институт «стабильного» президентства.

Наконец, рейхстаг квалифицированным большинством в 2/3 голосов имел право легально нарушать Конституцию, прежде всего, временно передавая часть своих полномочий правительству. В 1920-х гг. демократические кабинеты в общей сложности десять раз получали временные чрезвычайные полномочия от парламента. В одиннадцатый раз подобные полномочия получил Гитлер в 1933 г., но в отличие от своих предшественников уже их не отдал.

Негативный опыт Веймарской Конституции стал примером для разработчиков Основного закона ФРГ, которые учли недостатки предыдущей конституционной модели. Президент отныне выполняет в основном представительские функции и избирается особым Федеральным собранием, а не на всеобщих выборах. Он лишь утверждает канцлера, которого до этого уже выбрал бундестаг. Президент может распустить парламент только в редких обговоренных Основным законом случаях. Бундесвер подчинён министру обороны в мирное время и канцлеру в военное, но не президенту. Напротив, ФРГ имеет сильное правительство. Оно может быть смещено бундестагом только в том случае, если парламент заранее определится с альтернативной кандидатурой на пост канцлера. Наконец, ряд конституционных статей в принципе защищены от любых изменений. Обойти Основной закон нельзя. Возможно лишь внести изменения непосредственно в его текст, но для этого опять же требуется квалифицированное большинство бундестага и бундесрата.

Претендуют ли немцы на Калининград?

Несколько дней назад многие в РФ перевозбудились из-за того, что в каком-то заштатном городишке в Мекленбурге-Передней Померании неизвестные вывесили предвыборные плакаты ХДС/ХСС и СДПГ 70-летней давности, на которых Германия показана в довоенных границах, включая Кёнигсберг. Справедливости ради, пресс-секретарь президента Песков совершенно верно выразил понимание того, что подобные территориальные претензии являются уделом политических маргиналов в ФРГ и нисколько не отражают позиции ни современного германского государства, ни его основных политических партий. Последние уже дистанцировались от сомнительной агитации, посчитав её «чёрным пиаром». Примечательно, что постоянно упоминая о Кёнигсберге, российские комментаторы забывают, что риторика о «границах 1937-го» всё-таки в основном является антипольской, так как переданные Польше «Кресы Заходни» во много раз превышают территорию Калининградской области, которая в отличие от них сейчас даже не граничит с Германией.

Однако плач о «границах 1937-го» не всегда был уделом маргиналов в ФРГ, о чём я уже писал на канале. Требования о возвращении «восточных территорий» являлись официальной позицией руководства Федеративной республики с момента образования государства в 1949 г. и до начала 1970-х гг. Вплоть до середины 1960-х гг. это был даже bipartisan issue, с которым были согласны все основные политические силы страны, включая социал-демократическую оппозицию. Во многом это объяснялось тем, что среди западногерманских избирателей были миллионы немцев, изгнанных из Центральной и Восточной Европы после окончания Второй мировой войны, а потому обещания «вернуть утраченную Родину» безотказно работали для повышения привлекательности той или иной партии. Однако к концу 1960-х гг. социал-демократы пересмотрели свою позицию, и начали выступать за примирение с Восточным блоком и за признание послевоенных границ. После того, как социал-демократ Вилли Брандт стал канцлером в 1969 г., он начал проводить «Новую Восточную политику», в рамках которой с 1970 по 1973 гг. были заключены договоры с СССР, Польшей, ГДР и Чехословакией о признании новых границ.

Тем не менее в самой ФРГ политика Брандта расколола общество, а блок ХДС/ХСС, перешедший в оппозицию на федеральном уровне, ещё десять лет не признавал новых границ. Вопрос о пересмотре восточных договоров ставился христианскими демократами на повестку дня ещё перед выборами 1980 г., которые они, впрочем, проиграли. Пожалуй, это был последний раз, когда ХДС/ХСС пытался активно разыграть реваншистскую карту в электоральной политике. Христианский демократ Гельмут Коль, пришедший к власти в 1982 г., отказался от пересмотра границ. Он же окончательно закрыл вопрос, подписав в 1990 г. договор «2+4», согласно которому воссоединённая Германия полностью отказывалась от любых претензий на территории восточнее линии Одера-Нейсе.

​​30 августа 1940 г. состоялся Второй Венский арбитраж, согласно которому Северная Трансильвания была возвращена Венгрии.

Трансильвания, которая издревле являлась частью Венгерского королевства, была передана Румынии в 1920 г., согласно условиям Трианонского мирного договора, на том основании, что большинство населения региона составляли румыноязычные. При этом на переданных территориях оставались проживать более 1,6 млн. мадьяр, что только распаляло венгерский реваншизм. С 1938 г. Венгрия в союзе с Германией начала постепенно возвращать то, что она потеряла в Трианоне.

Румыния до лета 1940 г. являлась союзницей Франции, но после того, как последняя оказалась разгромлена, румынам пришлось искать нового заступника. Обратились к Гитлеру, но тот пообещал заключить союз только после разрешения территориальных споров с Венгрией и Болгарией – странами, которые раньше румын успели стать союзницами нацистов. Летом 1940 г. румыны и венгры несколько раз садились за стол переговоров, и каждый раз те срывались из-за недоговороспособности сторон. В итоге венгры мобилизовали армию и приготовились забрать Трансильванию силой. Гитлеру война на Балканах между двумя потенциальными союзниками была не нужна, а потому Германия и Италия согласились взять решение трансильванской проблемы на себя. 30 августа 1940 г. в Вене министры иностранных дел Германии и Италии – Риббентроп и Чиано, провели арбитраж, согласно которому Северная Трансильвания передавалась Венгрии, а Южная оставалась за Румынией.

К Венгрии отходили 43,5 тыс. квадратных километров с населением в 2,7 млн. человек. Однако арбитраж так и не решил трансильванской проблемы. Даже согласно максимально пристрастной венгерской переписи населения 1941 г., в регионе проживали 1,4 млн. мадьяр и целый 1 млн. румын. Согласно румынским оценкам, в утраченной Северной Трансильвании румын вовсе было большинство: 1,3 млн. против 1 млн. венгров. К тому же оставшаяся под румынской властью Южная Трансильвания также не являлась гомогенной: там оставались от 350 до 500 тыс. мадьяр. В итоге из обеих заинтересованных сторон арбитражем не был доволен никто, и в течение следующих нескольких лет румыны и венгры пытались перетянуть симпатии Гитлера каждый на свою сторону.

Успеха в итоге добились румыны, но связано это было не с лояльностью Гитлеру, а, наоборот, с переходом на сторону его противников. В августе 1944 г. Румыния перешла в стан Антигитлеровской коалиции и осенью того же года в ходе боевых действий совместно с Красной армией вернула себе Северную Трансильванию.

Значительное венгерское меньшинство численностью в 1,2 млн. человек продолжает проживать в Румынии и по сей день. В основном венгры в Румынии компактно сосредоточены в Секейском крае. В течение последних десяти лет секейские венгры борются за предоставление им территориальной автономии, но пока безуспешно.