Почему провалился Капповский путч?
Попытка правых заговорщиков свергнуть Веймарскую республику в ходе военного переворота в марте 1920 г. завершилась провалом. В чём же причина их неудачи?
Во-первых, путч являлся импровизацией. Он начался исключительно по инициативе генерала Лютвица, который взъелся на президента и правительство за то, что те решили распустить военно-морскую бригаду Эрхардта. Никакого продуманного плана действий у заговорщиков не было, свидетельством чего являлся совершенно невнятный состав кабинета Каппа, состоявший из никому неизвестных прусских чиновников средней руки. Пресс-секретарём правительства вовсе сделали бродячего венгерского еврея и международного афериста Игнаца Требич-Линкольна. Участие фрайкоров в путче объяснялось не желанием реализовать какую-то конкретную политическую программу, а скорее элементарным страхом перед демобилизацией и необходимостью как-то встраиваться в мирную жизнь, чего большинство солдат и офицеров добровольческих корпусов боялись и не хотели.
Во-вторых, опереточность путча отвратила от него большинство представителей военной и административной элиты, даже несмотря на то, что представители этих слоёв в основном разделяли антиреспубликанские и консервативные ценности заговорщиков. Более того, они справедливо опасались, что радикализм «справа» вызовет агрессивный ответ «слева». Учитывая события 1918/19 гг., это по-прежнему казалось актуальной угрозой. В итоге большинство чиновников и генералов сохранили условную лояльность легитимному правительству. И хотя начальник Генштаба Ганс фон Сект отказался использовать армию для разгона путчистов, он не повернул её и против демократического кабинета.
Наконец, путч добила всеобщая забастовка, которую объявила возглавлявшая тогда законное правительство Социал-демократическая партия. На призыв откликнулись также коммунисты, левые социалисты и буржуазные демократы. В итоге забастовку поддержали 12 млн. человек по всей стране, что стало крупнейшей стачкой в истории Германии. В условиях полного паралича хозяйственной деятельности лидеры мятежников разбежались всего через 4 дня после начала переворота.
Поражение консервативных путчистов продемонстрировало силу рабочего класса в «Красной Пруссии», бывшей в Веймарской республике оплотом левых сил, преимущественно социал-демократов. Заговорщики, состоявшие из старосветских прусских чиновников и аристократов, наивно мыслили категориями середины XIX в., когда такие верхушечные перевороты ещё были возможны. Отныне становилось ясным, что если антиреспубликанские силы всё-таки хотят добиться власти, им волей-неволей придётся заручиться поддержкой широких масс населения.
Почему же успех всеобщей забастовки 1920 г. не вдохновил социал-демократов в 1932 и 1933 гг., когда их сначала незаконно выкинули из прусского правительства во время «Прусского переворота», а спустя полгода президент Гинденбург назначил Гитлера рейхсканцлером? Дело в том, что в 1920 г. дела у немецкой экономики шли довольно неплохо (да-да): инфляция ещё не приобрела катастрофических масштабов и стимулировала экспорт, а социальные завоевания недавней революции гарантировали высокие зарплаты и социальные выплаты. Все эти факторы обеспечивали высокую занятость населения, а когда есть работа и платят неплохо, то и бастовать легче.
В годы же Великой депрессии дефляционная политика канцлера Брюнинга привела не только к сокращению зарплат и пособий, но и к закрытию многих предприятий, а значит к потере работы 6 миллионами человек. В таких условиях социал-демократы не рискнули объявлять всеобщую забастовку, опасаясь позорного провала. Ведь вопреки Марксу, нищий пролетарий вместо восстания скорее будет цепляться за любую возможность подработки, нежели рисковать местом ради каких-то политических лозунгов.
В итоге после назначения Гитлера канцлером в Германии прошла всего лишь одна всеобщая забастовка, организованная к тому же коммунистами, а не социал-демократами: в вюртембергском городке Мёссинген на стачку вышли 800 человек.
Попытка правых заговорщиков свергнуть Веймарскую республику в ходе военного переворота в марте 1920 г. завершилась провалом. В чём же причина их неудачи?
Во-первых, путч являлся импровизацией. Он начался исключительно по инициативе генерала Лютвица, который взъелся на президента и правительство за то, что те решили распустить военно-морскую бригаду Эрхардта. Никакого продуманного плана действий у заговорщиков не было, свидетельством чего являлся совершенно невнятный состав кабинета Каппа, состоявший из никому неизвестных прусских чиновников средней руки. Пресс-секретарём правительства вовсе сделали бродячего венгерского еврея и международного афериста Игнаца Требич-Линкольна. Участие фрайкоров в путче объяснялось не желанием реализовать какую-то конкретную политическую программу, а скорее элементарным страхом перед демобилизацией и необходимостью как-то встраиваться в мирную жизнь, чего большинство солдат и офицеров добровольческих корпусов боялись и не хотели.
Во-вторых, опереточность путча отвратила от него большинство представителей военной и административной элиты, даже несмотря на то, что представители этих слоёв в основном разделяли антиреспубликанские и консервативные ценности заговорщиков. Более того, они справедливо опасались, что радикализм «справа» вызовет агрессивный ответ «слева». Учитывая события 1918/19 гг., это по-прежнему казалось актуальной угрозой. В итоге большинство чиновников и генералов сохранили условную лояльность легитимному правительству. И хотя начальник Генштаба Ганс фон Сект отказался использовать армию для разгона путчистов, он не повернул её и против демократического кабинета.
Наконец, путч добила всеобщая забастовка, которую объявила возглавлявшая тогда законное правительство Социал-демократическая партия. На призыв откликнулись также коммунисты, левые социалисты и буржуазные демократы. В итоге забастовку поддержали 12 млн. человек по всей стране, что стало крупнейшей стачкой в истории Германии. В условиях полного паралича хозяйственной деятельности лидеры мятежников разбежались всего через 4 дня после начала переворота.
Поражение консервативных путчистов продемонстрировало силу рабочего класса в «Красной Пруссии», бывшей в Веймарской республике оплотом левых сил, преимущественно социал-демократов. Заговорщики, состоявшие из старосветских прусских чиновников и аристократов, наивно мыслили категориями середины XIX в., когда такие верхушечные перевороты ещё были возможны. Отныне становилось ясным, что если антиреспубликанские силы всё-таки хотят добиться власти, им волей-неволей придётся заручиться поддержкой широких масс населения.
Почему же успех всеобщей забастовки 1920 г. не вдохновил социал-демократов в 1932 и 1933 гг., когда их сначала незаконно выкинули из прусского правительства во время «Прусского переворота», а спустя полгода президент Гинденбург назначил Гитлера рейхсканцлером? Дело в том, что в 1920 г. дела у немецкой экономики шли довольно неплохо (да-да): инфляция ещё не приобрела катастрофических масштабов и стимулировала экспорт, а социальные завоевания недавней революции гарантировали высокие зарплаты и социальные выплаты. Все эти факторы обеспечивали высокую занятость населения, а когда есть работа и платят неплохо, то и бастовать легче.
В годы же Великой депрессии дефляционная политика канцлера Брюнинга привела не только к сокращению зарплат и пособий, но и к закрытию многих предприятий, а значит к потере работы 6 миллионами человек. В таких условиях социал-демократы не рискнули объявлять всеобщую забастовку, опасаясь позорного провала. Ведь вопреки Марксу, нищий пролетарий вместо восстания скорее будет цепляться за любую возможность подработки, нежели рисковать местом ради каких-то политических лозунгов.
В итоге после назначения Гитлера канцлером в Германии прошла всего лишь одна всеобщая забастовка, организованная к тому же коммунистами, а не социал-демократами: в вюртембергском городке Мёссинген на стачку вышли 800 человек.
Экспорт Февральской революции
Идея об экспорте революции традиционно ассоциируется с Октябрём. До середины 1930-х гг. этого не скрывали и сами большевики, стремившиеся разжечь пожар мировой революции. Однако подобная риторика начала использоваться в России уже после Февральской революции. Об этом в частности пишет историк Борис Колоницкий в своей книге «Товарищ Керенский»:
«Нельзя игнорировать и ещё одно обстоятельство: в России с момента свержения монархии было ощутимо стремление экспортировать революцию, «освободить другие народы», при подготовке же наступления эта тема зазвучала с большей силой. Автор газеты, постоянно поддерживавшей Керенского, писал: «Если мы через войну получили свободу, то должны получить свободу и другие народы».
Этот настрой проявлялся в требованиях уничтожения «германского империализма» (с Февральских дней ходили слухи о начале революции в Германии). Русские солдаты рассматривались как союзники Карла Либкнехта и других германских интернационалистов: немецкие социалисты якобы ждут российского наступления, которое должно укрепить их политические позиции. На Либкнехта, авторитетного для многих социалистов, Керенский неоднократно ссылался в своих речах. Корреспондент одной из газет даже цитировал некоего немецкого пленного, социал-демократа, который будто бы утверждал: «Что ж, пусть русские перейдут в наступление. Это будет очень хорошо. Теперь они свободно дойдут до Берлина и выбросят вместе с нами красные знамёна».
Продолжение войны рассматривалось как выполнение не только патриотического, но и интернационального долга. Некоторые солдаты заявляли, что пойдут в бой не только ради защиты родины и революции: они тем самым будут бороться и за «торжество правды во всём мире», «за Третий Интернационал».
Французский министр А. Тома, посетивший русские войска на фронте, призывал к экспорту революции: «Русская армия свободы, твёрдо верю, вместе с нами понесёт на своих штыках знамя свободы туда, где царит последний оплот царизма, обеспечит свободу всему миру, за что потомки назовут её, как некогда французскую, армией свободы мира… (Бурная овация). Я верю, что близок час, когда русские красные знамёна появятся в Валахии, в долинах Венгрии…». Эти слова были встречены бурными аплодисментами».
Некоторые «революционные оборонцы» заявляли, что вскоре красное знамя революции будет развеваться в Берлине. Оратор, выступавший на съезде солдатских депутатов в Риге, провозгласил: «Мы пойдём вперёд и разобьём войско Вильгельма и будем биться до того момента, пока германский народ не водрузит красное знамя над рейхстагом».
Идея об экспорте революции традиционно ассоциируется с Октябрём. До середины 1930-х гг. этого не скрывали и сами большевики, стремившиеся разжечь пожар мировой революции. Однако подобная риторика начала использоваться в России уже после Февральской революции. Об этом в частности пишет историк Борис Колоницкий в своей книге «Товарищ Керенский»:
«Нельзя игнорировать и ещё одно обстоятельство: в России с момента свержения монархии было ощутимо стремление экспортировать революцию, «освободить другие народы», при подготовке же наступления эта тема зазвучала с большей силой. Автор газеты, постоянно поддерживавшей Керенского, писал: «Если мы через войну получили свободу, то должны получить свободу и другие народы».
Этот настрой проявлялся в требованиях уничтожения «германского империализма» (с Февральских дней ходили слухи о начале революции в Германии). Русские солдаты рассматривались как союзники Карла Либкнехта и других германских интернационалистов: немецкие социалисты якобы ждут российского наступления, которое должно укрепить их политические позиции. На Либкнехта, авторитетного для многих социалистов, Керенский неоднократно ссылался в своих речах. Корреспондент одной из газет даже цитировал некоего немецкого пленного, социал-демократа, который будто бы утверждал: «Что ж, пусть русские перейдут в наступление. Это будет очень хорошо. Теперь они свободно дойдут до Берлина и выбросят вместе с нами красные знамёна».
Продолжение войны рассматривалось как выполнение не только патриотического, но и интернационального долга. Некоторые солдаты заявляли, что пойдут в бой не только ради защиты родины и революции: они тем самым будут бороться и за «торжество правды во всём мире», «за Третий Интернационал».
Французский министр А. Тома, посетивший русские войска на фронте, призывал к экспорту революции: «Русская армия свободы, твёрдо верю, вместе с нами понесёт на своих штыках знамя свободы туда, где царит последний оплот царизма, обеспечит свободу всему миру, за что потомки назовут её, как некогда французскую, армией свободы мира… (Бурная овация). Я верю, что близок час, когда русские красные знамёна появятся в Валахии, в долинах Венгрии…». Эти слова были встречены бурными аплодисментами».
Некоторые «революционные оборонцы» заявляли, что вскоре красное знамя революции будет развеваться в Берлине. Оратор, выступавший на съезде солдатских депутатов в Риге, провозгласил: «Мы пойдём вперёд и разобьём войско Вильгельма и будем биться до того момента, пока германский народ не водрузит красное знамя над рейхстагом».
Сегодня, 17 марта, по всему миру отмечают День Святого Патрика – один из важнейших элементов глобальной ирландской soft power, а потому самое время напомнить о временах, когда Ирландия пыталась завоевать Канаду.
После Великого голода, разразившегося в Ирландии во второй половине 1840-х гг., началась массовая эмиграция ирландцев в Соединённые Штаты. Десятки тысяч из них приняли участие в Гражданской войне, преимущественно на стороне Севера. Тем не менее многие из ветеранов-фронтовиков не порывали связей с ирландским национальным движением и были готовы по первому зову своих лидеров повернуть штыки против богомерзких англичан. Такая возможность представилась в 1866 г.: Гражданская война закончилась, многие солдаты оказались демобилизованы и были вынуждены искать новые занятия. В этот момент среди лидеров ирландской диаспоры родился амбициозный план: напасть на соседнюю Канаду, являвшуюся британской колонией, и либо завоевать её силами ирландских ветеранов армии Союза, либо заставить Лондон вступить в переговоры под угрозой продолжения постоянных нападений. Правительство США на первых порах проигнорировало формирование на своей территории ирландских вооружённых формирований. Считается, что таким образом в Вашингтоне хотели отомстить Лондону за то, что правительство Соединённого Королевства в минувшей войне симпатизировало мятежной Конфедерации.
Так называемые Фенианские набеги на Канаду продолжались с 1866 по 1871 гг. Самым громким успехом ирландцев стало сражение у местечка Риджуэй в Западной Канаде (ныне провинция Онтарио), где ирландские ветераны американской гражданки смелой атакой разогнали неопытную канадскую милицию. Это считается единственной полевой победой ирландцев над англичанами в промежутке между 1798 и 1919 гг. Впрочем, не стоит переоценивать масштабы сражения: с каждой стороны в нём участвовало по несколько сотен человек, ирландцы потеряли убитыми двоих, британцы – примерно три десятка.
Однако, несмотря на успех при Риджуэе, сил для полномасштабного завоевания Канады у ирландцев всё же не хватило. Когда стало понятно, что британцы из-за набегов на Канаду не станут выводить войска из Ирландии, набеги прекратились. К тому же и американское правительство перестало относиться лояльно к ирландским «отпускникам», посчитав, что дипломатические издержки конфликта с Британией выше, чем банальное желание мести.
Главным итогом ирландского вторжения неожиданно стало… создание канадской государственности. До Фенианских набегов часть канадских колоний вовсе не собиралась объединяться с другими. Однако ирландцы так всех напугали, что согласие на объединение было получено, и в 1867 г. несколько британских колоний с позволения Лондона объединились в Канадскую конфедерацию.
После Великого голода, разразившегося в Ирландии во второй половине 1840-х гг., началась массовая эмиграция ирландцев в Соединённые Штаты. Десятки тысяч из них приняли участие в Гражданской войне, преимущественно на стороне Севера. Тем не менее многие из ветеранов-фронтовиков не порывали связей с ирландским национальным движением и были готовы по первому зову своих лидеров повернуть штыки против богомерзких англичан. Такая возможность представилась в 1866 г.: Гражданская война закончилась, многие солдаты оказались демобилизованы и были вынуждены искать новые занятия. В этот момент среди лидеров ирландской диаспоры родился амбициозный план: напасть на соседнюю Канаду, являвшуюся британской колонией, и либо завоевать её силами ирландских ветеранов армии Союза, либо заставить Лондон вступить в переговоры под угрозой продолжения постоянных нападений. Правительство США на первых порах проигнорировало формирование на своей территории ирландских вооружённых формирований. Считается, что таким образом в Вашингтоне хотели отомстить Лондону за то, что правительство Соединённого Королевства в минувшей войне симпатизировало мятежной Конфедерации.
Так называемые Фенианские набеги на Канаду продолжались с 1866 по 1871 гг. Самым громким успехом ирландцев стало сражение у местечка Риджуэй в Западной Канаде (ныне провинция Онтарио), где ирландские ветераны американской гражданки смелой атакой разогнали неопытную канадскую милицию. Это считается единственной полевой победой ирландцев над англичанами в промежутке между 1798 и 1919 гг. Впрочем, не стоит переоценивать масштабы сражения: с каждой стороны в нём участвовало по несколько сотен человек, ирландцы потеряли убитыми двоих, британцы – примерно три десятка.
Однако, несмотря на успех при Риджуэе, сил для полномасштабного завоевания Канады у ирландцев всё же не хватило. Когда стало понятно, что британцы из-за набегов на Канаду не станут выводить войска из Ирландии, набеги прекратились. К тому же и американское правительство перестало относиться лояльно к ирландским «отпускникам», посчитав, что дипломатические издержки конфликта с Британией выше, чем банальное желание мести.
Главным итогом ирландского вторжения неожиданно стало… создание канадской государственности. До Фенианских набегов часть канадских колоний вовсе не собиралась объединяться с другими. Однако ирландцы так всех напугали, что согласие на объединение было получено, и в 1867 г. несколько британских колоний с позволения Лондона объединились в Канадскую конфедерацию.
Откуда взялся ирландский триколор?
Первые общеирландские символы стали появляться в середине XVII в. Прежде всего, это были арфа и зелёный флаг с её изображением. Под этим знаменем сражались солдаты и офицеры Ирландской католической Конфедерации, которая в 1640-х гг. на фоне Гражданских войн в Англии и Шотландии фактически контролировала большую часть острова. Это состояние полунезависимости прекратилось после кровавого завоевания Ирландии Кромвелем в 1649/53 гг. Это же зелёное знамя с арфой использовалось ирландскими повстанцами во время очередного восстания за независимость в 1798 г., а затем во время Фенианских набегов на Канаду в 1860-х гг.
Однако шли столетия пребывания Ирландии под английской властью, и на острове сложилась многочисленная община протестантов. В основном они были лояльны правящему режиму. Особенно тепло вспоминали о Вильгельме III Оранском, который в 1688/91 гг. изгнал из Британии излишне толерантных к католикам Стюартов и фактически установил на островах протестантскую конфессиональную диктатуру. Отличительным цветом ирландских протестантов стал оранжевый в память о благодетеле.
В первой половине XIX в. всё больше пробуждающихся политических активистов обращались к модной радикальной левой идеологии – национализму. Не стали исключением и ирландцы. Национализм постулировал приоритет этнического происхождения и культурной схожести над конфессиональными различиями. В ирландское национальное движение начали включаться не только католики, но и протестанты. В 1848 г. во время «Весны народов» новое поколение ирландских националистов обзавелось собственным флагом, который символически объединял католиков и протестантов. Зелёный цвет символизировал первых, оранжевый – вторых, а белый – мир между ними. Идея и дизайн пришли из Франции, где тогда произошла очередная революция. Первый экземпляр нового национального символа также был изготовлен француженками, симпатизировавшими ирландской борьбе за независимость, и передавшими флаг представителям движения «Молодая Ирландия».
Однако на протяжении длительного времени триколор продолжал считаться новоделом и маргинальным символом радикальных республиканцев. Всеобщее внимание к этому варианту национального флага было приковано лишь после 1916 г., когда он засветился во время Пасхального восстания в Дублине, хотя основным знаменем повстанцев являлся зелёный флаг с нанесёнными на него словами «Irish Republic».
После начала Войны за независимость в 1919 г. триколор стал использоваться шире с целью продемонстрировать конфессиональное единство ирландцев. Важный вклад в утверждение трёхцветного флага внесла, как ни странно, Гражданская война 1922/23 гг. Тогда триколор стали использовать радикальные республиканцы из ИРА, требовавшие полной независимости и контроля над Ольстером. Официальное правительство Ирландского Свободного государства, которое было согласно на статус британского доминиона и отказ от Ольстера, не желало «дарить» республиканцам уже примелькавшуюся символику, и тоже стало использовать трёхцветное знамя. Впрочем, на протяжении двух десятилетий триколор не был официально утверждён и воспринимался многими лишь как временный флаг.
Лишь в 1937 г., когда Ирландия стала окончательно независимым государством под руководством бывшего республиканца – Имона де Валеры, триколор был официально утверждён в качестве государственного флага Ирландской республики.
Первые общеирландские символы стали появляться в середине XVII в. Прежде всего, это были арфа и зелёный флаг с её изображением. Под этим знаменем сражались солдаты и офицеры Ирландской католической Конфедерации, которая в 1640-х гг. на фоне Гражданских войн в Англии и Шотландии фактически контролировала большую часть острова. Это состояние полунезависимости прекратилось после кровавого завоевания Ирландии Кромвелем в 1649/53 гг. Это же зелёное знамя с арфой использовалось ирландскими повстанцами во время очередного восстания за независимость в 1798 г., а затем во время Фенианских набегов на Канаду в 1860-х гг.
Однако шли столетия пребывания Ирландии под английской властью, и на острове сложилась многочисленная община протестантов. В основном они были лояльны правящему режиму. Особенно тепло вспоминали о Вильгельме III Оранском, который в 1688/91 гг. изгнал из Британии излишне толерантных к католикам Стюартов и фактически установил на островах протестантскую конфессиональную диктатуру. Отличительным цветом ирландских протестантов стал оранжевый в память о благодетеле.
В первой половине XIX в. всё больше пробуждающихся политических активистов обращались к модной радикальной левой идеологии – национализму. Не стали исключением и ирландцы. Национализм постулировал приоритет этнического происхождения и культурной схожести над конфессиональными различиями. В ирландское национальное движение начали включаться не только католики, но и протестанты. В 1848 г. во время «Весны народов» новое поколение ирландских националистов обзавелось собственным флагом, который символически объединял католиков и протестантов. Зелёный цвет символизировал первых, оранжевый – вторых, а белый – мир между ними. Идея и дизайн пришли из Франции, где тогда произошла очередная революция. Первый экземпляр нового национального символа также был изготовлен француженками, симпатизировавшими ирландской борьбе за независимость, и передавшими флаг представителям движения «Молодая Ирландия».
Однако на протяжении длительного времени триколор продолжал считаться новоделом и маргинальным символом радикальных республиканцев. Всеобщее внимание к этому варианту национального флага было приковано лишь после 1916 г., когда он засветился во время Пасхального восстания в Дублине, хотя основным знаменем повстанцев являлся зелёный флаг с нанесёнными на него словами «Irish Republic».
После начала Войны за независимость в 1919 г. триколор стал использоваться шире с целью продемонстрировать конфессиональное единство ирландцев. Важный вклад в утверждение трёхцветного флага внесла, как ни странно, Гражданская война 1922/23 гг. Тогда триколор стали использовать радикальные республиканцы из ИРА, требовавшие полной независимости и контроля над Ольстером. Официальное правительство Ирландского Свободного государства, которое было согласно на статус британского доминиона и отказ от Ольстера, не желало «дарить» республиканцам уже примелькавшуюся символику, и тоже стало использовать трёхцветное знамя. Впрочем, на протяжении двух десятилетий триколор не был официально утверждён и воспринимался многими лишь как временный флаг.
Лишь в 1937 г., когда Ирландия стала окончательно независимым государством под руководством бывшего республиканца – Имона де Валеры, триколор был официально утверждён в качестве государственного флага Ирландской республики.
Герой Ирландии, расист и конфедерат
Джон Митчел родился в 1815 г. в семье ольстерского пресвитерианского священника. Однако, как ни странно, семья Митчелов прохладно относилась к оранжизму – идеологии ольстерских протестантов, ориентированных на сохранение союза с Великобританией. Напротив, сам Митчел, став адвокатом, принялся защищать католиков в их тяжбах с протестантами. Вскоре он присоединился к тайному обществу «Молодая Ирландия», а в 1845 г. стал колумнистом националистической газеты «The Nation».
Получив признание как ведущий ирландский политический публицист, Митчел в 1848 г. порвал с «The Nation», посчитав газету слишком умеренной. Со страниц своего нового издания – «The United Irishman», он стал призывать к пассивному сопротивлению: не платить налоги, саботировать вывоз сельскохозяйственной продукции, разрушать дороги, по которым её могут перевозить. Предложение было актуальным, ведь на острове в то время как раз свирепствовал Великий голод, но англичане продолжали вывозить продовольствие из Ирландии, предпочтя скорее видеть гибель миллиона человек, чем вмешиваться в свободный рынок.
Вызывающий тон обращений к властям, вроде «Генерал-палачу и Генерал-мяснику Её Величества», и апелляции к опыту восстания 1798 г., вызвали крайнее раздражение в Лондоне. Газета вскоре была закрыта, а Митчел арестован за подстрекательство к мятежу. Впрочем, обвинение очень быстро переквалифицировали на государственную измену. Теперь вместо краткосрочного заключения публицисту грозила пожизненная каторга. Специально подобранные присяжные признали Митчела виновным, и суд приговорил его к каторге на 14 лет. Справедливости ради, нельзя сказать, будто опасения англичан были беспочвенны: в 1848 г. ирландцы действительно попытались поднять очередное восстание, которое, впрочем, быстро подавили. Митчела же отправили сперва на Бермудские острова, затем на Тасманию. Но в 1853 г. он оттуда сбежал и направился в США.
В Штатах ирландский националист и борец за свободу переквалифицировался в страстного защитника рабства. Впрочем, это объективно соответствовало интересам многочисленных ирландских иммигрантов. На рынке дешёвой рабочей силы нищие ирландцы стали бы естественными конкурентами афроамериканцев, если бы тех освободили из неволи. Митчел увещевал, чтобы «народ США гордился и любил рабство как национальный институт, защищал его расширение и возобновление работорговли».
С началом Гражданской войны публицист переехал в Ричмонд – столицу Конфедерации. Он начал проводить параллели между КША и родной Ирландией: аграрные общества, которые длительное время находились под властью жестоких торгашей и коммерсантов, а теперь отчаянно борются за свободу. В боях за Юг погибли двое его сыновей.
Поражение Конфедерации и отмена рабства не заставили Митчела прекратить публицистическую деятельность. Он продолжал поддерживать дело южан и выступать против Реконструкции, но с годами число его читателей в Америке всё снижалось.
В 1874 г. Митчел вернулся в Ирландию и тут же избрался в депутаты британского парламента. Власти аннулировали его избрание по причине судимости в прошлом. Тогда Митчел принял участие в других перевыборах и снова победил. Однако спустя неделю после победы 59-летний Митчел умер от болезни.
В Ирландской республике Джон Митчел является национальным героем, в честь которого воздвигнуты памятники, названы улицы и площади. Впрочем, подъём BLM-движения не обошёл стороной и Ирландию. В 2018 и 2020 гг. уже поднимались вопросы по демонтажу памятников и переименованию улиц, названных в честь Митчела, но, насколько можно судить, пока в этом отношении ничего не сделано.
Джон Митчел родился в 1815 г. в семье ольстерского пресвитерианского священника. Однако, как ни странно, семья Митчелов прохладно относилась к оранжизму – идеологии ольстерских протестантов, ориентированных на сохранение союза с Великобританией. Напротив, сам Митчел, став адвокатом, принялся защищать католиков в их тяжбах с протестантами. Вскоре он присоединился к тайному обществу «Молодая Ирландия», а в 1845 г. стал колумнистом националистической газеты «The Nation».
Получив признание как ведущий ирландский политический публицист, Митчел в 1848 г. порвал с «The Nation», посчитав газету слишком умеренной. Со страниц своего нового издания – «The United Irishman», он стал призывать к пассивному сопротивлению: не платить налоги, саботировать вывоз сельскохозяйственной продукции, разрушать дороги, по которым её могут перевозить. Предложение было актуальным, ведь на острове в то время как раз свирепствовал Великий голод, но англичане продолжали вывозить продовольствие из Ирландии, предпочтя скорее видеть гибель миллиона человек, чем вмешиваться в свободный рынок.
Вызывающий тон обращений к властям, вроде «Генерал-палачу и Генерал-мяснику Её Величества», и апелляции к опыту восстания 1798 г., вызвали крайнее раздражение в Лондоне. Газета вскоре была закрыта, а Митчел арестован за подстрекательство к мятежу. Впрочем, обвинение очень быстро переквалифицировали на государственную измену. Теперь вместо краткосрочного заключения публицисту грозила пожизненная каторга. Специально подобранные присяжные признали Митчела виновным, и суд приговорил его к каторге на 14 лет. Справедливости ради, нельзя сказать, будто опасения англичан были беспочвенны: в 1848 г. ирландцы действительно попытались поднять очередное восстание, которое, впрочем, быстро подавили. Митчела же отправили сперва на Бермудские острова, затем на Тасманию. Но в 1853 г. он оттуда сбежал и направился в США.
В Штатах ирландский националист и борец за свободу переквалифицировался в страстного защитника рабства. Впрочем, это объективно соответствовало интересам многочисленных ирландских иммигрантов. На рынке дешёвой рабочей силы нищие ирландцы стали бы естественными конкурентами афроамериканцев, если бы тех освободили из неволи. Митчел увещевал, чтобы «народ США гордился и любил рабство как национальный институт, защищал его расширение и возобновление работорговли».
С началом Гражданской войны публицист переехал в Ричмонд – столицу Конфедерации. Он начал проводить параллели между КША и родной Ирландией: аграрные общества, которые длительное время находились под властью жестоких торгашей и коммерсантов, а теперь отчаянно борются за свободу. В боях за Юг погибли двое его сыновей.
Поражение Конфедерации и отмена рабства не заставили Митчела прекратить публицистическую деятельность. Он продолжал поддерживать дело южан и выступать против Реконструкции, но с годами число его читателей в Америке всё снижалось.
В 1874 г. Митчел вернулся в Ирландию и тут же избрался в депутаты британского парламента. Власти аннулировали его избрание по причине судимости в прошлом. Тогда Митчел принял участие в других перевыборах и снова победил. Однако спустя неделю после победы 59-летний Митчел умер от болезни.
В Ирландской республике Джон Митчел является национальным героем, в честь которого воздвигнуты памятники, названы улицы и площади. Впрочем, подъём BLM-движения не обошёл стороной и Ирландию. В 2018 и 2020 гг. уже поднимались вопросы по демонтажу памятников и переименованию улиц, названных в честь Митчела, но, насколько можно судить, пока в этом отношении ничего не сделано.
Доминион Ньюфаундленд
Ньюфаундленд, который ныне является одной из провинций Канады, на самом деле длительное время существовал в качестве отдельного политического субъекта. В 1860-х гг. остров отказался присоединяться к Канадской конфедерации и длительное время продолжал оставаться самоуправляющейся британской колонией.
В 1907 г. маленький Ньюфаундленд с населением в 250 тыс. человек получил права отдельного доминиона, став в один ряд с Канадой, Австралией, Новой Зеландией и Южной Африкой. В 1927 г. суд в Лондоне разрешил многолетний территориальный спор между Квебеком и Ньюфаундлендом в пользу последнего, в результате чего к доминиону была присоединена часть полуострова Лабрадор на материке.
Как и прочие доминионы, Ньюфаундленд участвовал в Великой войне, причём выложился настолько, что военные расходы и последующие социальные выплаты ветеранам проделали такую дыру в бюджете, что от долгов остров уже не оправился. Окончательно экономику добила Великая депрессия, и в 1934 г. статус доминиона был фактически отменён, и возвращено прямое колониальное управление из Лондона.
После Второй мировой войны у Лондона тоже кончились деньги на содержание колонии. В политической жизни острова развернулась борьба между двумя группировками. Первая агитировала за возвращение к статусу отдельного доминиона, что в условиях ослабления Великобритании фактически означало попадание в орбиту интересов Соединённых Штатов. Вторая выступала за присоединение к Канаде.
В июле 1948 г. прошёл референдум, на котором 44.5% высказались за ответственное правительство, в то время как 41,1% согласились на вариант объединения с Канадой. Ещё 14,3% были согласны на сохранение статуса английской колонии. Так как ни один из вариантов не набрал абсолютного большинства, вскоре был проведён второй референдум лишь с двумя самыми популярными вариантами. На нём сторонники союза с Канадой с крохотным отрывом вырвались вперёд, набрав 52,3% против 47,7% за ответственное правительство. Во исполнение результатов референдума в марте 1949 г. Ньюфаундленд окончательно присоединился к Канаде на правах провинции.
Ньюфаундленд, который ныне является одной из провинций Канады, на самом деле длительное время существовал в качестве отдельного политического субъекта. В 1860-х гг. остров отказался присоединяться к Канадской конфедерации и длительное время продолжал оставаться самоуправляющейся британской колонией.
В 1907 г. маленький Ньюфаундленд с населением в 250 тыс. человек получил права отдельного доминиона, став в один ряд с Канадой, Австралией, Новой Зеландией и Южной Африкой. В 1927 г. суд в Лондоне разрешил многолетний территориальный спор между Квебеком и Ньюфаундлендом в пользу последнего, в результате чего к доминиону была присоединена часть полуострова Лабрадор на материке.
Как и прочие доминионы, Ньюфаундленд участвовал в Великой войне, причём выложился настолько, что военные расходы и последующие социальные выплаты ветеранам проделали такую дыру в бюджете, что от долгов остров уже не оправился. Окончательно экономику добила Великая депрессия, и в 1934 г. статус доминиона был фактически отменён, и возвращено прямое колониальное управление из Лондона.
После Второй мировой войны у Лондона тоже кончились деньги на содержание колонии. В политической жизни острова развернулась борьба между двумя группировками. Первая агитировала за возвращение к статусу отдельного доминиона, что в условиях ослабления Великобритании фактически означало попадание в орбиту интересов Соединённых Штатов. Вторая выступала за присоединение к Канаде.
В июле 1948 г. прошёл референдум, на котором 44.5% высказались за ответственное правительство, в то время как 41,1% согласились на вариант объединения с Канадой. Ещё 14,3% были согласны на сохранение статуса английской колонии. Так как ни один из вариантов не набрал абсолютного большинства, вскоре был проведён второй референдум лишь с двумя самыми популярными вариантами. На нём сторонники союза с Канадой с крохотным отрывом вырвались вперёд, набрав 52,3% против 47,7% за ответственное правительство. Во исполнение результатов референдума в марте 1949 г. Ньюфаундленд окончательно присоединился к Канаде на правах провинции.
Флаг Ньюфаундленда
С 1904 по 1931 гг. у колонии, а затем доминиона Ньюфаундленд был гражданский флаг, стандартный для многих других британских владений: красный фон с колониальной печатью и Юнион Джеком в верхне-левом крыже. Именно под этим знаменем воевали деды в Великой войне.
В 1931 г. ему на смену пришёл обычный Юнион Джек. Он оставался флагом Ньюфаундленда даже после того, как регион в 1949 г. присоединился к Канаде на правах рядовой провинции.
Символика была изменена лишь в 1980 г. Современный флаг Ньюфаундленда и Лабрадора стилистически продолжает напоминать британское знамя, но уже с региональными особенностями. Теперь здесь можно найти отсылки к узорам местных индейцев, а трезубец Нептуна символизирует традиционные связи с морем.
Однако у Ньюфаундленда есть и альтернативный флаг. Речь идёт о зелёно-бело-розовом триколоре, который сильно напоминает флаг Ирландии. По легенде флаг появился в середине XIX в. по инициативе местного католического епископа. Тогда, якобы, между протестантскими и католическими лесорубами произошёл конфликт: кто станет подрядчиком на госзаказах по поставкам древесины для строительства общественных сооружений на острове. Протестанты маркировали свой лес розовой краской в память об ало-белой розе Тюдоров, которые провели Реформацию в Англии, а католики соответственно помечали дерево зелёной краской в честь традиционного цвета Ирландии. Стороны уже готовились бить друг другу морды, но вмешался епископ, который предложил некий компромиссный вариант по совместным поставкам.
«Общий» лес стали маркировать одновременно зелёной, розовой и белой красками, где дополнительный белый цвет символизировал мир и Андреевский крест на флаге Шотландии – ещё одного британского региона, откуда происходила часть переселенцев. У легенды существует альтернативная модификация, в которой конфликт между католиками и протестантами заменён на конфликт между «коренными» ирландцами, которые жили на острове уже давно, и их «понаехавшими» соотечественниками.
Вся вышеприведённая история считается не более чем красивой легендой. Реальные истоки ньюфаундлендского триколора прослеживаются от «Общества коренных жителей Ньюфаундленда», основанного также в середине XIX в. Мультиконфессиональное Общество защищало права европейцев, которые уже родились и выросли в Ньюфаундленде, перед лицом колониальных чиновников и «понаехавших». У Общества был флаг в виде красно-бело-зелёного триколора, который, видимо, действительно совмещал традиционные цвета англичан и ирландцев. Сведения о зелёно-бело-розовом флаге появились только в самом конце XIX в., когда им стали пользоваться ассоциации рыбаков. Откуда на нём появился розовый цвет так до конца и не ясно.
Как бы то ни было, триколор, благодаря схожести с ирландским знаменем, стал использоваться католиками, и в начале XX в. всерьёз конкурировал с другими вариантами за право быть утверждённым в качестве символа доминиона. Однако в итоге приняли более привычный красный флаг с Юнион Джеком, а о триколоре на долгие десятилетия забыли.
О необычном флаге, похожем на ирландский, стали вспоминать с 1970-х гг. Во-первых, триколор облюбовали сепаратисты, которые считают его наиболее подходящим знаменем для потенциальной «Республики Ньюфаундленд» в случае отделения от Канады. Во-вторых, трёхцветный флаг стал определённой туристической достопримечательностью. В конце концов, много ли вы помните флагов с таким количеством розового цвета?
С 1904 по 1931 гг. у колонии, а затем доминиона Ньюфаундленд был гражданский флаг, стандартный для многих других британских владений: красный фон с колониальной печатью и Юнион Джеком в верхне-левом крыже. Именно под этим знаменем воевали деды в Великой войне.
В 1931 г. ему на смену пришёл обычный Юнион Джек. Он оставался флагом Ньюфаундленда даже после того, как регион в 1949 г. присоединился к Канаде на правах рядовой провинции.
Символика была изменена лишь в 1980 г. Современный флаг Ньюфаундленда и Лабрадора стилистически продолжает напоминать британское знамя, но уже с региональными особенностями. Теперь здесь можно найти отсылки к узорам местных индейцев, а трезубец Нептуна символизирует традиционные связи с морем.
Однако у Ньюфаундленда есть и альтернативный флаг. Речь идёт о зелёно-бело-розовом триколоре, который сильно напоминает флаг Ирландии. По легенде флаг появился в середине XIX в. по инициативе местного католического епископа. Тогда, якобы, между протестантскими и католическими лесорубами произошёл конфликт: кто станет подрядчиком на госзаказах по поставкам древесины для строительства общественных сооружений на острове. Протестанты маркировали свой лес розовой краской в память об ало-белой розе Тюдоров, которые провели Реформацию в Англии, а католики соответственно помечали дерево зелёной краской в честь традиционного цвета Ирландии. Стороны уже готовились бить друг другу морды, но вмешался епископ, который предложил некий компромиссный вариант по совместным поставкам.
«Общий» лес стали маркировать одновременно зелёной, розовой и белой красками, где дополнительный белый цвет символизировал мир и Андреевский крест на флаге Шотландии – ещё одного британского региона, откуда происходила часть переселенцев. У легенды существует альтернативная модификация, в которой конфликт между католиками и протестантами заменён на конфликт между «коренными» ирландцами, которые жили на острове уже давно, и их «понаехавшими» соотечественниками.
Вся вышеприведённая история считается не более чем красивой легендой. Реальные истоки ньюфаундлендского триколора прослеживаются от «Общества коренных жителей Ньюфаундленда», основанного также в середине XIX в. Мультиконфессиональное Общество защищало права европейцев, которые уже родились и выросли в Ньюфаундленде, перед лицом колониальных чиновников и «понаехавших». У Общества был флаг в виде красно-бело-зелёного триколора, который, видимо, действительно совмещал традиционные цвета англичан и ирландцев. Сведения о зелёно-бело-розовом флаге появились только в самом конце XIX в., когда им стали пользоваться ассоциации рыбаков. Откуда на нём появился розовый цвет так до конца и не ясно.
Как бы то ни было, триколор, благодаря схожести с ирландским знаменем, стал использоваться католиками, и в начале XX в. всерьёз конкурировал с другими вариантами за право быть утверждённым в качестве символа доминиона. Однако в итоге приняли более привычный красный флаг с Юнион Джеком, а о триколоре на долгие десятилетия забыли.
О необычном флаге, похожем на ирландский, стали вспоминать с 1970-х гг. Во-первых, триколор облюбовали сепаратисты, которые считают его наиболее подходящим знаменем для потенциальной «Республики Ньюфаундленд» в случае отделения от Канады. Во-вторых, трёхцветный флаг стал определённой туристической достопримечательностью. В конце концов, много ли вы помните флагов с таким количеством розового цвета?
Сто лет назад, 20 марта 1921 г., в Верхней Силезии состоялся референдум, на котором его жители решали, в составе какого государства они хотят жить: в Германии или в Польше.
Версальский мирный договор принято только ругать, и зачастую ругать справедливо, однако при всех своих минусах, Версальская система предполагала проведение плебисцитов на спорных территориях, на которых местные жители демократическим путём выбирали свою будущую государственную принадлежность. Для сравнения, в годы Второй мировой войны и после неё в Европе никто ничьего мнения не спрашивал, и территориальные проблемы решались другими методами. Аналогичные референдумы прошли тогда в Шлезвиге и в Восточной Пруссии.
Верхняя Силезия в Германской империи являлась одним из наиболее развитых индустриальных регионов, где добывалось до четверти всего немецкого угля. Здесь жили 2 млн. человек, из которых чуть больше 50% составляли поляки, а 40% немцы. На период до референдума Верхняя Силезия находилась под управлением Межсоюзной комиссии, при том, что административная и полицейская власть оставалась в руках немцев. Также здесь разместился миротворческий контингент, состоявший в основном из французов при определённом участии британцев и итальянцев.
Впрочем, регион был слишком важен экономически, чтобы решение о его судьбе отдавалось исключительно на откуп избирателям. В 1919 и 1920 гг. поляки подняли два восстания с целью заранее захватить регион и поставить прочие державы перед свершившимся фактом. Эти попытки, поддержанные Францией, закончились неудачей частично из-за противодействия немецких фрайкоров, частично из-за давления Великобритании. Дело в том, что Франция была заинтересована в максимальном ослаблении и разорении своего соседа, в то время как британцы опасались, что без Верхней Силезии немцы будут не в состоянии выплачивать репарации.
В своей предвыборной агитации обе стороны давили как на национальные чувства, так и на социально-экономические аспекты. Поляки пугали, что в случае сохранения Верхней Силезии за Германией её задавят грузом репараций, и только переход в состав Польши на правах широкой автономии освободит регион от этой скорбной участи. Немцы упирали на то, что поляки слишком ленивы и бесхозяйственны, а потому развалят здесь всё, что только можно.
В итоге формально на референдуме выиграли немцы: за Германию проголосовали 60%, за Польшу – 40%. Впрочем, эти результаты давали полякам право претендовать на юго-восточную часть Верхней Силезии, где большинство избирателей проголосовали за Польшу. К тому же в мае 1921 г. поляки подняли очередное восстание, снова надеясь взять под контроль весь регион. Их попытка вновь была сорвана немецкими фрайкорами.
Однако угроза постоянного военного насилия и дипломатические столкновения между Францией и Великобританией вынудили Межсоюзную комиссию передать вопрос о Верхней Силезии на суд Совета Лиги Наций. В октябре 1921 г. результаты референдума были откорректированы. Часть территорий, которые голосовали за Германию, была передана Польше, и наоборот. В итоге, несмотря на то, что в географическом и демографическом отношении в составе Германии осталась большая часть региона, наиболее «жирные» индустриальные районы отошли к Польше.
Вопрос о Верхней Силезии, как и о прочих спорных регионах, продолжал отравлять польско-немецкие отношения на протяжении всего межвоенного периода. Окончательная польская принадлежность региона была подтверждена лишь после Второй мировой войны.
На иллюстрации: сравнительные карты с результатами референдума и с окончательным территориальным размежеванием.
Версальский мирный договор принято только ругать, и зачастую ругать справедливо, однако при всех своих минусах, Версальская система предполагала проведение плебисцитов на спорных территориях, на которых местные жители демократическим путём выбирали свою будущую государственную принадлежность. Для сравнения, в годы Второй мировой войны и после неё в Европе никто ничьего мнения не спрашивал, и территориальные проблемы решались другими методами. Аналогичные референдумы прошли тогда в Шлезвиге и в Восточной Пруссии.
Верхняя Силезия в Германской империи являлась одним из наиболее развитых индустриальных регионов, где добывалось до четверти всего немецкого угля. Здесь жили 2 млн. человек, из которых чуть больше 50% составляли поляки, а 40% немцы. На период до референдума Верхняя Силезия находилась под управлением Межсоюзной комиссии, при том, что административная и полицейская власть оставалась в руках немцев. Также здесь разместился миротворческий контингент, состоявший в основном из французов при определённом участии британцев и итальянцев.
Впрочем, регион был слишком важен экономически, чтобы решение о его судьбе отдавалось исключительно на откуп избирателям. В 1919 и 1920 гг. поляки подняли два восстания с целью заранее захватить регион и поставить прочие державы перед свершившимся фактом. Эти попытки, поддержанные Францией, закончились неудачей частично из-за противодействия немецких фрайкоров, частично из-за давления Великобритании. Дело в том, что Франция была заинтересована в максимальном ослаблении и разорении своего соседа, в то время как британцы опасались, что без Верхней Силезии немцы будут не в состоянии выплачивать репарации.
В своей предвыборной агитации обе стороны давили как на национальные чувства, так и на социально-экономические аспекты. Поляки пугали, что в случае сохранения Верхней Силезии за Германией её задавят грузом репараций, и только переход в состав Польши на правах широкой автономии освободит регион от этой скорбной участи. Немцы упирали на то, что поляки слишком ленивы и бесхозяйственны, а потому развалят здесь всё, что только можно.
В итоге формально на референдуме выиграли немцы: за Германию проголосовали 60%, за Польшу – 40%. Впрочем, эти результаты давали полякам право претендовать на юго-восточную часть Верхней Силезии, где большинство избирателей проголосовали за Польшу. К тому же в мае 1921 г. поляки подняли очередное восстание, снова надеясь взять под контроль весь регион. Их попытка вновь была сорвана немецкими фрайкорами.
Однако угроза постоянного военного насилия и дипломатические столкновения между Францией и Великобританией вынудили Межсоюзную комиссию передать вопрос о Верхней Силезии на суд Совета Лиги Наций. В октябре 1921 г. результаты референдума были откорректированы. Часть территорий, которые голосовали за Германию, была передана Польше, и наоборот. В итоге, несмотря на то, что в географическом и демографическом отношении в составе Германии осталась большая часть региона, наиболее «жирные» индустриальные районы отошли к Польше.
Вопрос о Верхней Силезии, как и о прочих спорных регионах, продолжал отравлять польско-немецкие отношения на протяжении всего межвоенного периода. Окончательная польская принадлежность региона была подтверждена лишь после Второй мировой войны.
На иллюстрации: сравнительные карты с результатами референдума и с окончательным территориальным размежеванием.
Пять немецких плакатов vs пять польских плакатов, агитирующих голосовать за «правильную» сторону на референдуме о государственной принадлежности Верхней Силезии 20 марта 1921 г.