Новый магазин в Америке!

​​«Ich kenne keine Parteien mehr, ich kenne nur Deutsche!»

4 августа 1914 г. эти слова, буквально означающие: «Я не знаю больше никаких партий, я знаю только немцев», были произнесены Вильгельмом II перед германским рейхстагом в преддверии голосования о военных кредитах. За несколько дней до этого император произнёс аналогичные «балконные речи» с призывами к национальному единству перед поданными: 31 июля – в день начала русской мобилизации, и 1 августа – в день объявления войны России. Речи имели триумфальный успех и закрепили так называемую «политику гражданского мира» («Burgfriedenspolitik»): все партии забывают свои довоенные разногласия с правительством и отныне все как один поддерживают военные усилия государства.

Прежде всего, это касалось Социал-демократической партии (СДПГ) – главной оппозиционной партии в Германии, которую на протяжении десятилетий со времён Бисмарка официальные власти склоняли как «субъектов без Отечества» («Vaterlandslose Gesellen»), а та отвечала неизменной приверженностью марксистскому Интернационализму и борьбой с «прусским милитаризмом». 4 августа 1914 г. всё закончилось: социал-демократическая партия, которая ещё за неделю до этого проводила демонстрации за мир, в полном составе одобрила военные кредиты правительству на ведение войны. В их глазах война была справедливой, ведь шла она, прежде всего, против царской России – страны, которую проклинал ещё Маркс в середине XIX в. как оплот реакции в Европе. Ради такого можно было и помириться с «прусским милитаризмом».

В целом, немецкие «Августовское воодушевление» («Augusterlebnis») и «политика гражданского мира» ничем не отличались от аналогичных процессов во всех других вступивших в войну странах, включая и Россию. «Гражданский мир» везде начал давать слабину по мере затягивания войны, военных поражений и экономических неурядиц. В России он закончился летом 1915 г., когда на фоне Великого отступления оппозиционные партии ГосДумы организовали «Прогрессивный блок», требовавший создания подотчётного Думе правительства.

Германия продержалась на два года дольше: первые массовые забастовки прошли там весной 1917 г. после голодной «брюквенной зимы». В июле того же года в рейхстаге был образован оппозиционный «Межфракционный комитет» из СДПГ, партии Центра и Прогрессивной народной партии (левых либералов), который стал аналогом нашего «Прогрессивного блока». В январе 1918 г. Германию захлестнула новая волна забастовок, в которых участвовал миллион человек. Тогда же начали возникать первые немецкие революционные Советы по русскому образцу. Ни о каком «гражданском мире» в условиях голода и осточертевшей всем войны уже не могло быть и речи. Свержение монархии и прекращение войны в ноябре 1918 г. будет с воодушевлением встречено абсолютным большинством немцев, о чём, правда, многие из них вскоре начисто забудут.

​​Проект нового флага Германии 1944 г.

Движение Сопротивления, подготовившее покушение на Гитлера 20 июля 1944 г., состояло из представителей самых разных политических взглядов. Здесь были и консерваторы, и либералы, и центристы, и социал-демократы. Естественно у них были разные представления о должном устройстве будущей Германии и соответствующей государственной символике. Кто-то отстаивал «имперские» чёрно-бело-красные цвета, кому-то был милее республиканский чёрно-красно-золотой. Тогда католический адвокат Йозеф Вирмер, которого заговорщики прочили на пост министра юстиции, решил совместить разнонаправленные предпочтения в компромиссном флаге.

Флаг, сконструированный Вирмером, представлял собой чёрно-жёлтый скандинавский крест на красном фоне. С одной стороны, сохранялись республиканские цвета. С другой, крест явно отсылал к христианской традиции, к тому же военные могли признать в дизайне сходство со старым имперским военным флагом. Проект Вирмера так и остался проектом: к сожалению, покушение на Гитлера провалилось, большая часть заговорщиков была схвачена и казнена, в том числе и автор флага.

Однако дизайн продолжил жить. В конце 1940-х гг., когда в Западной зоне обсуждался вопрос о флаге будущей ФРГ, о проекте Вирмера снова вспомнили, во многом благодаря его брату Эрнсту Вирмеру – депутату от ХДС. Христианские демократы и их правые союзники, поменяв чёрный и жёлтый цвета местами, предложили именно этот флаг в качестве государственного флага ФРГ. Однако им не удалось преодолеть сопротивление социал-демократов, которые отстояли старый республиканский дизайн, опираясь при этом на опросы общественного мнения. Тем не менее, не став государственным, флаг Вирмера стал партийным: до 1970-х гг. он в различных вариациях сохранялся в символике ХДС и либеральной СвДП. После этого о нём забыли на несколько десятилетий.

Возрождение флага Вирмера в совершенно новом контексте произошло в начале 2000-х гг., когда его начали использовать немецкие националисты и правые популисты. В частности, в 2010-х гг., он стал одним из символов небезызвестного антииммигрантского движения ПЕГИДА. Причины такого выбора кажутся логичными: флаг Вирмера – это не запрещённый нацистский флаг и даже не предосудительная, ассоциирующаяся с правыми радикалами «имперка», он имеет вполне демократический бэкграунд, оставаясь при этом явно «правым» символом с христианским содержанием.

​​Проект отделения Пруссии от Веймарской республики

Веймарская республика в первые годы своего существования столкнулась с реальной угрозой сепаратизма. Прежде всего, это касалось Баварии на юге и Рейнской провинции на западе. Однако существовал проект отделения от Рейха и его восточных территорий. В отличие от вышеуказанных примеров данный план был предложен немецкими националистами, наоборот, считавшими себя патриотами Германии.

Немцы достаточно спокойно отнеслись к территориальным потерям по итогам Первой мировой на Западе: в конце концов, Эльзас-Лотарингия находилась в составе Рейха всего 50 лет, и ресентимент французов по поводу потери этих территорий был понятен. О том, нужно ли окончательно аннексировать Эльзас-Лотарингию, до конца не решил для себя даже Гитлер, рассматривавший вариант уступить её ради нормализации отношений с вишистской Францией.

Совершенно другие чувства немцы испытывали по поводу территориальных потерь на Востоке: Верхняя Силезия, Данциг и Позен принадлежали Пруссии со времён Фридриха Великого, никаких, даже теоретических, прав поляков на эти земли немцы не признавали. Тем более что поляков в кайзеровской империи максимально агрессивно ассимилировали, пытаясь перековать в немцев, рассматривая их славянскую культуру как более «примитивную». Немаловажно и то, что потеря этих территорий непосредственно била по карману остэльбской прусской аристократии, ведь у многих юнкеров там располагались поместья.

В общем, перспектива уступить полякам хоть пядь земли приводила немцев в бешенство. Но что делать, если война окончилась поражением, и центральному правительству придётся соглашаться на любые условия Антанты? Тогда у прусского помещика Адольфа фон Батоцки в декабре 1918 г. родилась идея: восточные территории должны временно выйти из состава Рейха. В таком случае у них не будет никаких юридических обязательств перед Антантой: что взять с нового государства? От поляков предполагалось как-нибудь отбиться, и когда ситуация уляжется, можно будет реинтегрироваться в состав Германии обратно без территориальных потерь.

Хитрый план заинтересовал многих влиятельных чиновников и генералов, но летом 1919 г. он всё-таки был отвергнут в Берлине: хлопотно, авантюрно и слишком много «если». Восточные территории полякам всё-таки пришлось отдать, что, впрочем, не означало, будто немцы с этим смирились: весь период существования республики все политические партии сходились на необходимости пересмотра восточной границы в пользу Германии.

На карте обозначены четыре прусские провинции Германской империи со значительным польским населением (обозначено зелёным цветом): Восточная и Западная Пруссия, Позен и Силезия. «Восточное государство» («Oststaat») должно было располагаться в неизвестных границах на территории указанных провинций.

Про изобретение традиции

Как известно, менталитета не существует. Нет никаких извечных социальных норм и устоев, которые были бы нерушимы на протяжении веков и тысячелетий. Нам данный тезис ближе в контексте развенчания русофобских мифов о неких «базовых качествах» русского народа, но вообще это относится к любым нациям и этносам. Историк Гарольд Перкин, характеризуя георгианскую эпоху в Великобритании, писал, что лишь между 1780 и 1850 гг. англичане перестали быть агрессивными, жестокими, шумными, откровенными, буйными и кровожадными и стали стереотипно восприниматься в более привычном нам «викторианском» качестве: как сдержанные, вежливые, хладнокровные, ханжеские и лицемерные.

Тезис об отсутствии какого-либо изначально заданного менталитета прекрасно согласуется с концепцией «Изобретения традиции», предложенной Эриком Хобсбаумом и Теренсом Рейнджером в 1980-х гг. Согласно им, многие традиции, которые воспринимаются как «заветы старины глубокой», на самом деле были искусственно созданы в эпоху Модерна, то есть всего лишь двести-триста лет назад.

Классическим примером, который приводят авторы, является история появления «традиционной шотландской одежды». Первые упоминания о тартанах – клетчатой узорчатой ткани, в которой ходили шотландцы (да и то не все, а лишь жители гор – хайлендеры, в отличие от жителей равнин – лоулендеров), относятся лишь к началу XVII в. Никаким маркером клановой принадлежности они не являлись: каждый ходил в том, что Бог на душу послал или что нравилось. Представления, будто каждый шотландский клан имеет какую-то собственную расцветку тартана родились у шотландцев, проживавших в Лондоне, только на рубеже XVIII – XIX вв., спустя 50 лет, после того как значительную часть реальных кланов перерезали при подавлении очередного якобитского восстания, а большая часть шотландцев уже не жила в горах. В течение следующего полувека эта выдумка стала восприниматься в качестве «древней шотландской традиции». Знаменитые юбки-килты как самостоятельные элементы одежды (а не как нижняя часть более крупного пледа) также появились лишь в середине XVIII в.

Возвращаясь к нашему Отечеству, можно вспомнить институт сельской общины, который также воспринимается как некий «древний устой». Однако если мы откроем первые же страницы «Курса русской истории» Ключевского, мы увидим, что восточные славяне предпочитали селиться отдельными удалёнными друг от друга дворами. Упоминания о том, что в России вообще существует некая «крестьянская община» и в официальных документах, и в сфере общественного обсуждения появляются только при Николае I. Её «первооткрывателем» считается немецкий барон Гакстгаузен, который во время путешествий по России «познакомил» русское общество с институтом крестьянской общины. Организация государственных крестьян в сельские общества произошла тогда же: в результате реформы графа Киселёва. Спустя двадцать лет то же самое было проведено и в отношении освобождённых бывших крепостных крестьян. И лишь тогда община получила право на передел земли, но никак не раньше. Вот такой «древний институт».

Когда в следующий раз какой-нибудь любитель «традиций» и «духовных скреп» начнёт при вас о них рассуждать, поинтересуйтесь, сколько этим «традициям» и «скрепам» лет.

​​В общем, это самое короче. Я завёл Boosty (Patreon решил пока не заводить, слишком много комиссии жрёт + с подписчиков 20% НДС списывает). Теперь, если вам нравится то, что я делаю, есть возможность поддержать меня ДОНАТАМИ. В качестве бонуса для подписчиков-донатеров будут выходить закрытые премиумные материалы + ещё всякие плюшки, посмотрите.

https://boosty.to/stahlhelm18

В качестве первого премиумного материала написал статью о принципах управления (точнее об их отсутствии) в Третьем Рейхе. Эта статья является лишь первой в цикле про нацистский организационный бардак, вслед за ней последуют ещё две на ту же тему.

https://boosty.to/stahlhelm18/posts/5dcade46-1c1f-4630-992e-d415d1d7fb8c?share=post_link

Посмотрим, что из этого выйдет.

Солдаты Уилтширского полка идут в атаку на Сомме, 7 августа 1916 г.

Про Рейх и железные дороги

Недавно делал терминологический разбор понятия «Третий Рейх». В связи с этим хочется дополнительно рассказать о любопытных аспектах употребления термина «Рейх».

На русский язык «Рейх» чаще всего переводится как «империя», однако это слово также означает и просто «государство», разве что в более «высоком штиле», нежели сухие рационализированные «Staat» или «Republik». Веймарская республика, например, официально продолжала называться «Deutsches Reich», а 1-я статья её Конституции гласила, что «Das Deutsche Reich ist eine Republik». Приставка «рейхс-» в названии государственных должностей и институтов (рейхспрезидент, рейхстаг, рейхсмарка) означала принадлежность к государству, а не к империи. Было бы странно переводить событие времён революции – «Reichsrätekongress», как «Имперский Съезд Советов», а вот «Государственный Съезд Советов» звучит уже корректнее.

«Deutsches Reich» закончился с упразднением германского государства в мае 1945 г. В ФРГ на смену термину «Рейх», получившему после нацистского правления однозначно негативные ассоциации, пришёл термин «Bund» («Федерация»). Приставка «бундес-» заменила приставку «рейхс-» в названии соответствующих должностей и институтов: бундеспрезидент, бундестаг, бундесвер. В ГДР аналогичным образом использовались приставки «Volks-» («народный») – «Volksarmee» («Народная армия»), «Volkskammer» («Народная палата»), и «Staat-» («государственный») – «Staatsrat» («Государственный совет»).

Однако оставался один институт, в котором «рейхс-» продолжал официально использоваться. Парадоксально, но этот анахронизм сохранялся в социалистической ГДР. Речь идёт о «Немецких Государственных железных дорогах» («Deutsche Reichsbahn») – монопольном железнодорожном операторе Восточной Германии в 1949 – 1993 гг. Почему же социалистическое правительство сохраняло столь странное название, которое было присвоено немецким железным дорогам в 1937 г., то есть уже при нацистах? Всё дело в Западном Берлине.

Когда победители в 1945 г. договаривались, как будут функционировать железнодорожные перевозки в оккупированной Германии, никто ещё не предполагал, что страна будет разделена на два антагонистичных государства, а Западный Берлин станет анклавом во враждебном окружении. Союзники, ожидая скорого воссоединения Германии, договорились, что во всех секторах Западного Берлина перевозки по-прежнему будут осуществлять старые «Deutsche Reichsbahn». Когда в 1949 г. образовались ФРГ и ГДР, получилось, что «Deutsche Reichsbahn», на востоке принадлежащие ГДР, продолжили контролировать транспортную систему Западного Берлина. Так как восточногерманское правительство не признавало особого статуса Западного Берлина и считало, что весь город должен находиться под его контролем, оно было заинтересовано в том, чтобы сохранить права на железнодорожные перевозки. Коммунисты боялись, что в случае переименования оператора послевоенный договор потеряет силу, Западный Берлин обзаведётся собственным оператором, и окончательно уйдёт в свободное плавание. К тому же использование западными берлинцами городской электрички пополняло казну ГДР иностранной валютой.

В итоге «Deutsche Reichsbahn» сохраняли своё нацистское название, а Западный Берлин, даже несмотря на наличие Стены, продолжал обслуживаться восточногерманским оператором. Впрочем, после строительства Стены западные берлинцы начали массово бойкотировать электричку, чтобы не спонсировать ГДР. Также в Западном Берлине развивалась собственная сеть метрополитена, что ещё сильнее добивало городскую электричку. В 1984 г. от неё избавились, сдав в аренду западноберлинскому оператору BVG.

После объединения Германии начался постепенный процесс объединения двух государственных железнодорожных операторов. «Deutsche Reichsbahn» просуществовали до конца 1993 г., после чего вошли в состав общегосударственных «Deutsche Bundesbahn». После этого официальное использование термина «Рейх» окончательно ушло в прошлое.

8 августа 1918 г., день, который генерал-квартирмейстер германской армии Эрих Людендорф назвал «чёрным днём германской армии», стал решающим днём Первой мировой войны.

В этот день союзные войска начали контрнаступление под Амьеном с целью «срезать» опасный выступ, образовавшийся после победного весенне-летнего наступления немцев. На первый взгляд с тактической точки зрения успех союзников не выглядит чем-то сверхвыдающимся. Да, за всё время операции они взяли около 20 тыс. пленных и продвинулись вперёд на 12 миль, что было много по стандартам окопной войны, но это выглядело скромно и в сравнении с прошлым немецкими успехами, и вообще в сравнении с миллионными армиями, задействованными на фронте, простиравшемся на сотни миль.

Истинное значение 8 августа 1918 г. лежит в моральном эффекте, который этот день оказал на германское верховное командование. До этого дня немцы еще лелеяли надежду о продолжении наступления, которое было остановлено на Марне в середине июля. Удар союзников под Амьеном привёл к тому, что все немецкие резервы были брошены на закрытие бреши, и хотя в итоге она была закрыта, сил на новые наступательные операции больше не оставалось. А это означало, что инициатива окончательно и бесповоротно переходила к союзникам. Немцы отныне могли лишь пытаться обороняться, а патовое положение со снабжением и внутренними ресурсами в самой Германии означало, что поражение становилось лишь вопросом времени.

Людендорф недвусмысленно выразил ситуацию: «Я вижу, что мы должны подвести итоги. Мы исчерпали почти все наши ресурсы. Война должна быть окончена». Заключение императорской Ставки гласило: «Мы не можем больше надеяться военными операциями сломить волю противника к сопротивлению… целью нашей стратегии должен быть постепенный паралич воли противника к сопротивлению, достигаемый стратегической обороной».

Но у измученной немецкой армии и её союзников больше не было ресурсов эффективно обороняться. Всего через три месяца Центральные державы капитулировали в безвыходном положении.

​​Про «споры о флаге»

Веймарскую республику все годы её существования сотрясали скандалы и политические кризисы по любому поводу. Одной из многочисленных точек общественного и политического раскола являлся вопрос о государственном флаге. Партии, поддерживавшие новый республиканский парламентский строй – социал-демократы, католический Центр и леволиберальные немецкие демократы, выступали за чёрно-красный-жёлтый флаг. Противники республики – немецкие националисты, ультраправые экстремисты и даже часть правых либералов, обзывали флаг оппонентов «чёрно-красно-горчичным» или даже «чёрно-красно-дерьмовым», сохраняя приверженность старому кайзеровскому чёрно-бело-красному. При утверждении республиканской символики правые добились того, чтобы торговый флаг Германии представлял собой старое кайзеровское знамя. Их оппоненты смогли компенсировать это тем, что добавили республиканские цвета к крыжу торгового флага.

В 1926 г. из-за спора о флаге ушло в отставку даже имперское правительство. Тогда рейхсканцлер от Центра по согласованию с министром иностранных дел от правых либералов при одобрении правого рейхспрезидента Гинденбурга пошёл навстречу пожеланиям немецких иммигрантов в Латинской Америке и распорядился отныне вывешивать в немецких посольствах и консульствах за рубежом сразу два флага: республиканский чёрно-красно-жёлтый и торговый чёрно-бело-красный. Социал-демократы, центристы и левые либералы подняли бучу. Правительство пошло на уступку – вывешивать два флага можно было только за пределами Европы, но республиканцы этим не удовлетворились. Рейхстаг вынес вотум недоверия правительству, и оно было вынуждено уйти в отставку из-за пустячного в общем-то вопроса.

Очень радует, что в РФ при всех раздирающих её противоречиях, «спора о флаге» не существует в актуальной политической повестке. За три десятилетия существования «новой России» бело-синий-красный триколор стал восприниматься абсолютным большинством граждан как безусловный национальный символ, против которого выступают лишь совсем уж андеграундные маргиналы. Триколор обрамляет собой как правительственный официоз, так и оппозиционные митинги, а в главный национальный праздник – 9 мая, триколор широчайшим образом и совершенно равноправно используется наравне с «историческими» для этого дня советскими флагами. И это замечательно.

Таки завёл ещё и патреон: https://www.patreon.com/stahlhelm18

9 августа 1931 г. Веймарскую республику сотрясло дерзкое политическое убийство

В этот день в Берлине было жарко: проходил инициированный коммунистами референдум о роспуске прусского ландтага, где большинство было у демократических партий. Шансов победить у красных не было, но они на это и не рассчитывали: главное создать информационный повод и провести шумную агитацию. На площадях собирались разгорячённые сторонники Коммунистической партии, в «традициях» Веймара всё оканчивалось кровавыми столкновениями с полицией.

В числе прочих вечернее дежурство в центре города в тот вечер несли полицейские: капитан Пауль Анлауф, известный берлинской улице под кличкой «Свиная шея», капитан Франц Ленк по кличке «Мёртвая голова» и обер-вахмистр Август Виллинг по кличке «Гусар». Когда полицейские вышли на Бюловплац в районе кинотеатра «Вавилон», за их спинами появились двое молодых людей, которые, приблизившись к служителям правопорядка, открыли огонь на поражение. Анлауф был убит выстрелом в голову сразу, Ленк, получив смертельное ранение, умер чуть позднее, раненный в живот и в руку Виллинг выжил. Расстреляв боезапас, стрелявшие скрылись, но прибывшие на место преступления полицейские патрули ещё какое-то время вели беспорядочный огонь, полагая, будто в них стреляют неведомые снайперы.

Заказчики, организаторы и исполнители убийства так и не были найдены по горячим следам, хотя всё указывало на причастность к делу коммунистов. Убитым полицейским были устроены торжественные похороны, а красные ещё больше «укрепили» свою экстремистскую репутацию.

Расследование было возобновлено в 1933 г., когда к власти пришли другие экстремисты, которым было выгодно устроить показательный процесс над конкурентами. К делу были привлечены 15 уже арестованных коммунистов, которые дали признательные показания. Зная нацистов, можно было бы предположить фабрикацию дела, но загвоздка в том, что дело вели не нацисты. Пруссией во времена Веймарской республики управляли социал-демократы, соответственно большинство полицейских также были социал-демократами, а нацисты, как ни странно, никаких люстраций нижнего и среднего кадрового звена не проводили. В общем, дело вела уголовная полиция, то есть те же самые оставшиеся при нацистах на своих местах полицейские времён республики. Большинство обвиняемых получили тюремные сроки, трое – смертные приговоры, из которых исполнен был только один (второй приговорённый покончил с собой, третьему казнь заменили пожизненным заключением).

Однако среди осуждённых не было ни заказчиков, ни исполнителей, хотя их имена теперь были известны. Убийство полицейских заказали два депутата рейхстага (!) от КПГ: Ханс Киппенбергер и Гейнц Нейман. Оба сбежали в СССР, где так и не пережили 37-го года. Непосредственным толчком к преступлению стало пожелание главы столичного обкома Компартии Вальтера Ульбрихта – будущего лидера ГДР: «прострелить головы ментам».

Исполнителями выступили два молодых активиста: Эрих Цимер и Эрих Мильке. Оба также покинули страну. Цимер впоследствии погиб в Испании, а вот Мильке выжил, вернулся в послевоенную Германию, сделал головокружительную карьеру в ГДР и с конца 1950-х гг. являлся бессменным главой восточногерманской политической полиции Штази. Официоз ГДР открыто признавал убийство на Бюловплац делом рук коммунистов, но вся вина возлагалась на самодеятельность репрессированных при Сталине «оппортунистов» Киппенбергера и Неймана, чего с мёртвых взять. Мильке неофициально также не скрывал своего личного участия, и даже написал мемуары, хранившиеся у него в сейфе, которыми шантажировал партийную верхушку, мол, не трогайте меня, а то много интересного о прошлом партии расскажу.

Эти записи с прочими доказательствами и подвели Мильке под суд в 1992 г., уже в объединённой Германии, спустя 61 год после преступления. На суде бывший шеф тайной полиции вёл себя как невменяемый (или только косил под слабоумного). В итоге его приговорили к 6 годам заключения, но через два года освободили по состоянию здоровья. Умер Мильке в 2000 г.

Сто лет назад, 10 августа 1920 г., в предместье Парижа Севре был подписан договор, зафиксировавший территориальные потери Османской империи по итогам Великой войны. Ближневосточные владения османов переходили под франко-британский мандатный контроль. На востоке значительные территории предполагалось отдать Армении, на западе – Греции. Предполагался референдум о независимости Курдистана. Константинополь и зона Проливов переходили под международный контроль, а оставшаяся часть Малой Азии была поделена на сферы влияния между британцами, французами и итальянцами. Турецкая армия не должна была превышать 50 тыс. человек, контроль над турецкими финансами также был поставлен под международный контроль.

10 августа 1932 г. Веймарскую республику… сотрясло очередное дерзкое политическое убийство!

Во второй половине 1932 г. в Германии фактически шла Гражданская война низкой интенсивности: на фоне ужасающей нищеты и безработицы противостояние многочисленных политических военизированных группировок вылилось в уличные драки, погромы, покушения и убийства. В одной только Пруссии за июль в ходе политических беспорядков погибли 86 человек. Основными возбудителям спокойствия выступали две главные экстремистские партии – КПГ и НСДАП. До какого-то момента имперское правительство правого консерватора Франца фон Папена терпело и даже поощряло эскалацию насилия (именно Папен отменил кратковременный запрет нацистских Штурмовых отрядов) с целью «раскачать лодку» и под этим предлогом ликвидировать «за неэффективностью» самый мощный демократический институт, остававшийся в Германии к тому моменту – правительство Пруссии. Но после роспуска прусского правительства требовалось показать силу. В ночь с 9 на 10 августа правительство Рейха приняло чрезвычайное постановление, по которому убийства по политическим мотивам, убийства полицейских и военных, а также поджоги, подрывы и саботаж на железных дорогах карались смертной казнью. Создавались особые суды, которые рассматривали такие дела в ускоренном порядке.

Спустя 1,5 часа после принятия чрезвычайного закона в деревне Потемпа, что в Верхней Силезии, пятеро пьяных штурмовиков ворвались в квартиру коммунистического профсоюзного активиста поляка Конрада Пиецуха и забили того до смерти на глазах у семьи. О том, чтобы скрыться, дуболомы и не подумали, поэтому вскоре всех арестовали. 22 августа в верхнесилезском городе Бейтен особый суд приговорил всех пятерых к смерти. Сразу же после оглашения приговора нацисты подняли бурю возмущения. Гитлер публично солидаризировался с осуждёнными и называл нонсенсом тот факт, что «пятеро немецких патриотов» осуждены за убийство «какого-то поляка-коммуниста». Геббельс заголовком своей статьи в «Ангриффе» сразу указал на виновных по его мнению в суровом приговоре: «Евреи виновны!».

Что же сделало правительство Рейха? Нацисты рассматривались Папеном, мечтавшем об авторитарном националистическом сословном государстве, как потенциально полезные партнёры по коалиции, способные привлечь к новой власти симпатии народа. Поэтому, показав наци, кто в доме хозяин, Папен как прусский рейхскомиссар смягчил приговор. Под предлогом того, что раз убийство произошло всего спустя 1,5 часа после принятия чрезвычайного закона, то убийцы о нём не знали (если бы знали, по мысли правительства, возможно, и не пошли бы «на дело»), смертную казнь заменили на пожизненное заключение. Впрочем, отсидели потемпские головорезы всего семь месяцев. В марте 1933 г. новое правительство с Гитлером во главе (и с Папеном как вице-канцлером) объявило амнистию всем, кто совершил при республике преступления «из национальных побуждений».

Папен, думавший, что он – самый умный, и использует Гитлера в своих целях, как известно, сам себя переиграл и собственным руками привёл людоеда с его сворой к абсолютной власти. А высказывания Гитлера по поводу потемпского процесса не оставляли сомнений, что ждёт всех противников национал-социалистов после установления нацистской диктатуры.

Что не так с Веймарской Конституцией?

11 августа 1919 г. президент Германии Фридрих Эберт подписал утверждённую Национальным собранием первую в немецкой истории республиканскую Конституцию. Тогдашний министр внутренних дел Эдуард Давид с восторгом охарактеризовал новый политический строй, заложенный Веймарской Конституцией, как «самую демократичную демократию в мире». Обладая послезнанием, вряд ли кто-то сможет согласиться с ним. Если Веймарская Конституция была так хороша, то почему же она просуществовала меньше 14 лет и не смогла уберечь страну от демонтажа демократии и установления тоталитарной диктатуры? Какие же роковые мины замедленного действия, были заложены в основание Конституции 1919 г.?

- сильный президент. Он избирался на прямых выборах, и в любой момент мог назначить или снять канцлера, а также распустить рейхстаг. В любой момент он мог решить, что в Рейхе или в какой-либо из его частей интересы общественной безопасности требуют введения чрезвычайного положения, в ходе которого можно издавать любые чрезвычайные декреты, в том числе и нарушающие базовые свободы. Наконец, он был верховным главнокомандующим. При этом президента никто не контролировал, и сместить его можно было только ещё одними выборами. Таким образом, институт президентской власти критически был зависим от той личности, которая занимала кресло. Уже социал-демократический президент Эберт активно злоупотреблял правом на издание чрезвычайных декретов в обход рейхстага и Конституции: лишь за 1923 г. он издал их 42 штуки. Однако Эберт мог оправдываться, что делал это для спасения демократии. Но после Эберта на пост президента был избран консерватор и монархист Гинденбург. В условиях Великой депрессии Старый Господин с 1930 г. формировал правительства по своему усмотрению без всяких консультаций с рейхстагом, регулярно предоставляя им своей властью чрезвычайные полномочия. Проблема в том, что пожилой президент, родившийся ещё при Николае I, как никто другой был подвержен влиянию Семьи и друзей, которые фактически и стали реальной властью. Гитлеру оставалось лишь тайно сговориться с нужными людьми и получить назначение в очередной президентский кабинет, наделённый чрезвычайными полномочиями. Пофикшено: большая часть полномочий у президента ФРГ отобрана: его выбирает особое Федеральное собрание, а не народ, он может формально назначить только уже избранного бундестагом канцлера, сам бундестаг может распустить лишь в заранее оговорённых особых случаях, наконец, он больше не является верховным главнокомандующим. Президент – один из многих, и далеко не самый сильный, институтов государственной власти, а не всесильный Гарант.

- слабое правительство. В отставку его мог отправить не только президент, но и рейхстаг через вотум недоверия. При этом рейхстаг не был обязан предлагать альтернативу: свергли правительство, а там видно будет. В результате меньше чем за 14 лет в республике сменилось 21 правительство. После того, как два десятка демократических кабинетов пали, президент с 1930 г. взял судьбу правительств в свои руки, и сделал то, что сделал. Пофикшено: конструктивный вотум недоверия позволяет сместить канцлера только в том случае, если бундестаг подобрал ему альтернативу.

- возможность «легального» нарушения Конституции при согласии 2/3 рейхстага. Чаще всего выражался в том, что рейхстаг временно предоставлял чрезвычайные полномочия правительству для решения каких-то конкретных задач. С 1919 по 1927 гг. демократические кабинеты 10 раз добивались таких кратковременных полномочий. В 11 раз временных чрезвычайных полномочий 23 марта 1933 г. попросил Гитлер, после чего получил их. Стоит ли говорить, что в отличие от прошлых канцлеров эти полномочия Гитлер уже не отдал. Пофикшено: «Вечная оговорка» защищает от любых изменений ряд статей, где записаны основополагающие принципы государственного устройства. «Легально» обойти Конституцию больше нельзя: если хочется обойти – придётся вносить поправки в сам текст.