Спасибо всем, кто неделю назад по случаю моего Дня рождения скинул денег на пиццу и пиво. Благодарен петербургской @listva_books за возможность приобрести вышеуказанные радости. В Москве Лавка издательства откроется уже 8 августа, имейте в виду.

А какой орёл на логотипе, а какое название! «Либеральные» «Открытые Медиа» и «прогрессивная общественность», говорят, уже оценили. Красота!

1 августа 1914 г. Германия объявила войну России, что стало судьбоносной развилкой для превращения локального балканского конфликта между Сербией и Австро-Венгрией в Мировую войну.

Длительное время Великая война в нашей стране находилась на задворках исторической памяти. Лишь в течение последнего десятилетия историческая справедливость начала восстанавливаться, во многом благодаря мемориализации столетней годовщины начала войны. Однако и на Западе о Восточном фронте Первой мировой помнили куда меньше, чем он того заслуживает. Можно посетовать на то, что участие России в Великой войне в глазах наших союзников было застлано последующей коммунистической эпопеей. Однако Антон Иванович Деникин в первом томе своих «Очерков Русской Смуты» записал впечатления, которые сложились у него, когда ещё не остыли от гильз и снарядов поля сражений:

«Мы не делали решительно ничего, чтобы познакомить зарубежное общественное мнение с той, исключительной по значению ролью, которую играла Россия и Русская армия в Мировой войне; с теми огромными потерями и жертвами, которые приносит русский народ, с теми постоянными, и быть может, непонятными холодному рассудку наших западных друзей и врагов, величественными актами самопожертвования, которое проявляла Русская армия каждый раз, когда фронт союзников был на волоске от поражения... Такое непонимание роли России я встречал почти повсюду в широких общественных кругах, даже долгое время спустя после заключения мира, скитаясь по Европе.

Карикатурным, но весьма характерным показателем его, служит мелкий эпизод: на знамени — хоругви, поднесенной маршалу Фошу "от американских друзей", изображены флаги всех государств, мелких земель и колоний, так или иначе входивших в орбиту Антанты в Великую войну; флаг России поставлен на... 46-ое место, после Гаити, Уругвая и непосредственно за Сан-Марино».

Диаграмма из всё того же первого тома «Очерков Русской Смуты» А.И. Деникина (конец второй главы). К моменту начала революции Россия удерживала на фронтах до 49% всех войск Центральных держав.

Ооо, либераху порвалооо

https://youtu.be/LNK81kDOXu4

2 августа 1934 г. в возрасте 86 лет скончался рейхспрезидент Германии Пауль фон Гинденбург

Институт президентской власти в Веймарской республике был очень сильным, зачастую президента даже называли «эрзац-кайзером». Президент являлся главнокомандующим вооружёнными силами, мог принимать законы в обход парламента, а также обладал исключительными полномочиями назначать и смещать канцлеров, не спрашивая на то разрешения рейхстага. В такой ситуации при живом Гинденбурге рейхсканцлер Адольф Гитлер, даже спустя 1,5 года нахождения у власти, не мог чувствовать себя спокойно, ведь теоретически достаточно было одного слова президента, чтобы нацисты утратили власть в мгновение ока.

Практически же пожилой президент всецело находился под влиянием ближайшего окружения, которое связало свою личную судьбу с Гитлером. Однако вопрос о будущем не мог не волновать лидера нацистов. Гинденбург сильно болел, и кресло президента вскоре должно было освободиться естественным образом. Позволить занять его кому-либо другому, даже самому лояльному соратнику, было опасно. Избрание Гитлера президентом означало бы освобождение им должности канцлера, а следовательно потерю личного контроля над правительством. Даже краткий промежуток между освобождением кресла и его занятием Гитлером был опасен, ведь по Конституции и.о. президента должен был стать не канцлер, а председатель Верховного суда.

Чтобы не допустить всего этого, 1 августа, то есть ещё при живом Гинденбурге, правительство приняло закон, по которому должности президента и канцлера совмещались в лице Адольфа Гитлера. Когда нацисты пришли к власти в 1933 г., им ещё удавалось сохранять внешние атрибуты легальности. Гитлер стал канцлером в результате назначения Гинденбургом, чрезвычайные указы президента об ограничении гражданских свобод соответствовали его конституционным полномочиям, а принятие рейхстагом «Закона о чрезвычайных полномочиях» 23 марта, согласно которому правительство во главе с Гитлером получало всю полноту законодательной власти, также прошло в соответствии с Конституцией, допускавшей собственное нарушение в случае одобрения 2/3 парламента. Однако Закон 1 августа ничего общего с легальностью не имел. Тот самый Закон от 23 марта 1933 г. специально оговаривал, что правительство обладало властью единолично принимать законы во всех сферах, кроме одной – сферы, касающейся института президентства. Спустя 1,5 года это положение было прямо нарушено. Термин «рейхспрезидент» был объявлен «неразрывно связанным» с именем Гинденбурга, поэтому Гитлер отныне официально именовался «фюрером и рейхсканцлером». Также был изменён текст воинской присяги: теперь солдаты и офицеры клялись в верности уже не Германии, а лично Гитлеру.

Гинденбург оставил завещание, в котором, хваля Гитлера за «национальный подъём», советовал тому восстановить старую-добрую монархию. Естественно, ничего подобного фюрер делать не собирался. Уже через 17 дней после смерти президента, 19 августа 1934 г., состоялся всенародный референдум по вопросу о совмещении должностей и передаче всех президентских полномочий Гитлеру. Несмотря на активную пропаганду, публичные коллективные письма деятелей науки и культуры в поддержку референдума и, наконец, вообще несмотря на то, что диктатура нацистов длилась уже 1,5 года, «за» проголосовали «лишь» 90% избирателей, и целых 10% «против» (а это 4,3 млн. человек). Следующие референдумы, которые будут проведены в нацистской Германии (в 1936 г. по вопросу о ремилитаризации Рейнской области и в 1938 г. по вопросу об Аншлюсе), будут увязаны с безальтернативными выборами в рейхстаг, что обеспечит «более приемлемые» для тоталитарного режима результаты в 99%.

​​Полностью согласен с вышеприведёнными рассуждениями об оптимальной политике исторической памяти о Гражданской войне. Добавлю от себя ещё то, о чём уже как-то писал: левая интеллектуальная и политическая традиция в исторической России и даже в досталинском СССР отнюдь не сводится к адептам Красного террора и идеологам уничтожения миллионов людей по социальному и национальному признакам.

В Российской империи существовало вполне респектабельное течение «легального марксизма» во главе с Петром Струве и Михаилом Туган-Барановским. Белое движение, значительную часть которого составляли эсеры, меньшевики и народники, во многом было именно левым. Сталинскому курсу на варварскую коллективизацию противостоял умеренный реформистский проект Бухарина по продолжению НЭПа и «врастанию» крестьянина в социализм.

Большая беда, что современные российские левые (по крайней мере та их часть, что заметна в информационном поле), обладая таким количеством достойных исторических предшественников, почему-то продолжают равняться на самых отморозков.

​​На волне скандала вокруг московского магазина издательства "Чёрная сотня", поднятого "прогрессивной общественностью", решил объединить в единую заметку все свои посты, касающиеся той-самой Чёрной сотни начала XX в. Читайте и не будьте такими как Сванидзе или "журналисты" "Открытых медиа". А вообще история более чем столетней давности очень даже поучительная.

Новый магазин в Америке!

​​«Ich kenne keine Parteien mehr, ich kenne nur Deutsche!»

4 августа 1914 г. эти слова, буквально означающие: «Я не знаю больше никаких партий, я знаю только немцев», были произнесены Вильгельмом II перед германским рейхстагом в преддверии голосования о военных кредитах. За несколько дней до этого император произнёс аналогичные «балконные речи» с призывами к национальному единству перед поданными: 31 июля – в день начала русской мобилизации, и 1 августа – в день объявления войны России. Речи имели триумфальный успех и закрепили так называемую «политику гражданского мира» («Burgfriedenspolitik»): все партии забывают свои довоенные разногласия с правительством и отныне все как один поддерживают военные усилия государства.

Прежде всего, это касалось Социал-демократической партии (СДПГ) – главной оппозиционной партии в Германии, которую на протяжении десятилетий со времён Бисмарка официальные власти склоняли как «субъектов без Отечества» («Vaterlandslose Gesellen»), а та отвечала неизменной приверженностью марксистскому Интернационализму и борьбой с «прусским милитаризмом». 4 августа 1914 г. всё закончилось: социал-демократическая партия, которая ещё за неделю до этого проводила демонстрации за мир, в полном составе одобрила военные кредиты правительству на ведение войны. В их глазах война была справедливой, ведь шла она, прежде всего, против царской России – страны, которую проклинал ещё Маркс в середине XIX в. как оплот реакции в Европе. Ради такого можно было и помириться с «прусским милитаризмом».

В целом, немецкие «Августовское воодушевление» («Augusterlebnis») и «политика гражданского мира» ничем не отличались от аналогичных процессов во всех других вступивших в войну странах, включая и Россию. «Гражданский мир» везде начал давать слабину по мере затягивания войны, военных поражений и экономических неурядиц. В России он закончился летом 1915 г., когда на фоне Великого отступления оппозиционные партии ГосДумы организовали «Прогрессивный блок», требовавший создания подотчётного Думе правительства.

Германия продержалась на два года дольше: первые массовые забастовки прошли там весной 1917 г. после голодной «брюквенной зимы». В июле того же года в рейхстаге был образован оппозиционный «Межфракционный комитет» из СДПГ, партии Центра и Прогрессивной народной партии (левых либералов), который стал аналогом нашего «Прогрессивного блока». В январе 1918 г. Германию захлестнула новая волна забастовок, в которых участвовал миллион человек. Тогда же начали возникать первые немецкие революционные Советы по русскому образцу. Ни о каком «гражданском мире» в условиях голода и осточертевшей всем войны уже не могло быть и речи. Свержение монархии и прекращение войны в ноябре 1918 г. будет с воодушевлением встречено абсолютным большинством немцев, о чём, правда, многие из них вскоре начисто забудут.

​​Проект нового флага Германии 1944 г.

Движение Сопротивления, подготовившее покушение на Гитлера 20 июля 1944 г., состояло из представителей самых разных политических взглядов. Здесь были и консерваторы, и либералы, и центристы, и социал-демократы. Естественно у них были разные представления о должном устройстве будущей Германии и соответствующей государственной символике. Кто-то отстаивал «имперские» чёрно-бело-красные цвета, кому-то был милее республиканский чёрно-красно-золотой. Тогда католический адвокат Йозеф Вирмер, которого заговорщики прочили на пост министра юстиции, решил совместить разнонаправленные предпочтения в компромиссном флаге.

Флаг, сконструированный Вирмером, представлял собой чёрно-жёлтый скандинавский крест на красном фоне. С одной стороны, сохранялись республиканские цвета. С другой, крест явно отсылал к христианской традиции, к тому же военные могли признать в дизайне сходство со старым имперским военным флагом. Проект Вирмера так и остался проектом: к сожалению, покушение на Гитлера провалилось, большая часть заговорщиков была схвачена и казнена, в том числе и автор флага.

Однако дизайн продолжил жить. В конце 1940-х гг., когда в Западной зоне обсуждался вопрос о флаге будущей ФРГ, о проекте Вирмера снова вспомнили, во многом благодаря его брату Эрнсту Вирмеру – депутату от ХДС. Христианские демократы и их правые союзники, поменяв чёрный и жёлтый цвета местами, предложили именно этот флаг в качестве государственного флага ФРГ. Однако им не удалось преодолеть сопротивление социал-демократов, которые отстояли старый республиканский дизайн, опираясь при этом на опросы общественного мнения. Тем не менее, не став государственным, флаг Вирмера стал партийным: до 1970-х гг. он в различных вариациях сохранялся в символике ХДС и либеральной СвДП. После этого о нём забыли на несколько десятилетий.

Возрождение флага Вирмера в совершенно новом контексте произошло в начале 2000-х гг., когда его начали использовать немецкие националисты и правые популисты. В частности, в 2010-х гг., он стал одним из символов небезызвестного антииммигрантского движения ПЕГИДА. Причины такого выбора кажутся логичными: флаг Вирмера – это не запрещённый нацистский флаг и даже не предосудительная, ассоциирующаяся с правыми радикалами «имперка», он имеет вполне демократический бэкграунд, оставаясь при этом явно «правым» символом с христианским содержанием.

​​Проект отделения Пруссии от Веймарской республики

Веймарская республика в первые годы своего существования столкнулась с реальной угрозой сепаратизма. Прежде всего, это касалось Баварии на юге и Рейнской провинции на западе. Однако существовал проект отделения от Рейха и его восточных территорий. В отличие от вышеуказанных примеров данный план был предложен немецкими националистами, наоборот, считавшими себя патриотами Германии.

Немцы достаточно спокойно отнеслись к территориальным потерям по итогам Первой мировой на Западе: в конце концов, Эльзас-Лотарингия находилась в составе Рейха всего 50 лет, и ресентимент французов по поводу потери этих территорий был понятен. О том, нужно ли окончательно аннексировать Эльзас-Лотарингию, до конца не решил для себя даже Гитлер, рассматривавший вариант уступить её ради нормализации отношений с вишистской Францией.

Совершенно другие чувства немцы испытывали по поводу территориальных потерь на Востоке: Верхняя Силезия, Данциг и Позен принадлежали Пруссии со времён Фридриха Великого, никаких, даже теоретических, прав поляков на эти земли немцы не признавали. Тем более что поляков в кайзеровской империи максимально агрессивно ассимилировали, пытаясь перековать в немцев, рассматривая их славянскую культуру как более «примитивную». Немаловажно и то, что потеря этих территорий непосредственно била по карману остэльбской прусской аристократии, ведь у многих юнкеров там располагались поместья.

В общем, перспектива уступить полякам хоть пядь земли приводила немцев в бешенство. Но что делать, если война окончилась поражением, и центральному правительству придётся соглашаться на любые условия Антанты? Тогда у прусского помещика Адольфа фон Батоцки в декабре 1918 г. родилась идея: восточные территории должны временно выйти из состава Рейха. В таком случае у них не будет никаких юридических обязательств перед Антантой: что взять с нового государства? От поляков предполагалось как-нибудь отбиться, и когда ситуация уляжется, можно будет реинтегрироваться в состав Германии обратно без территориальных потерь.

Хитрый план заинтересовал многих влиятельных чиновников и генералов, но летом 1919 г. он всё-таки был отвергнут в Берлине: хлопотно, авантюрно и слишком много «если». Восточные территории полякам всё-таки пришлось отдать, что, впрочем, не означало, будто немцы с этим смирились: весь период существования республики все политические партии сходились на необходимости пересмотра восточной границы в пользу Германии.

На карте обозначены четыре прусские провинции Германской империи со значительным польским населением (обозначено зелёным цветом): Восточная и Западная Пруссия, Позен и Силезия. «Восточное государство» («Oststaat») должно было располагаться в неизвестных границах на территории указанных провинций.

Про изобретение традиции

Как известно, менталитета не существует. Нет никаких извечных социальных норм и устоев, которые были бы нерушимы на протяжении веков и тысячелетий. Нам данный тезис ближе в контексте развенчания русофобских мифов о неких «базовых качествах» русского народа, но вообще это относится к любым нациям и этносам. Историк Гарольд Перкин, характеризуя георгианскую эпоху в Великобритании, писал, что лишь между 1780 и 1850 гг. англичане перестали быть агрессивными, жестокими, шумными, откровенными, буйными и кровожадными и стали стереотипно восприниматься в более привычном нам «викторианском» качестве: как сдержанные, вежливые, хладнокровные, ханжеские и лицемерные.

Тезис об отсутствии какого-либо изначально заданного менталитета прекрасно согласуется с концепцией «Изобретения традиции», предложенной Эриком Хобсбаумом и Теренсом Рейнджером в 1980-х гг. Согласно им, многие традиции, которые воспринимаются как «заветы старины глубокой», на самом деле были искусственно созданы в эпоху Модерна, то есть всего лишь двести-триста лет назад.

Классическим примером, который приводят авторы, является история появления «традиционной шотландской одежды». Первые упоминания о тартанах – клетчатой узорчатой ткани, в которой ходили шотландцы (да и то не все, а лишь жители гор – хайлендеры, в отличие от жителей равнин – лоулендеров), относятся лишь к началу XVII в. Никаким маркером клановой принадлежности они не являлись: каждый ходил в том, что Бог на душу послал или что нравилось. Представления, будто каждый шотландский клан имеет какую-то собственную расцветку тартана родились у шотландцев, проживавших в Лондоне, только на рубеже XVIII – XIX вв., спустя 50 лет, после того как значительную часть реальных кланов перерезали при подавлении очередного якобитского восстания, а большая часть шотландцев уже не жила в горах. В течение следующего полувека эта выдумка стала восприниматься в качестве «древней шотландской традиции». Знаменитые юбки-килты как самостоятельные элементы одежды (а не как нижняя часть более крупного пледа) также появились лишь в середине XVIII в.

Возвращаясь к нашему Отечеству, можно вспомнить институт сельской общины, который также воспринимается как некий «древний устой». Однако если мы откроем первые же страницы «Курса русской истории» Ключевского, мы увидим, что восточные славяне предпочитали селиться отдельными удалёнными друг от друга дворами. Упоминания о том, что в России вообще существует некая «крестьянская община» и в официальных документах, и в сфере общественного обсуждения появляются только при Николае I. Её «первооткрывателем» считается немецкий барон Гакстгаузен, который во время путешествий по России «познакомил» русское общество с институтом крестьянской общины. Организация государственных крестьян в сельские общества произошла тогда же: в результате реформы графа Киселёва. Спустя двадцать лет то же самое было проведено и в отношении освобождённых бывших крепостных крестьян. И лишь тогда община получила право на передел земли, но никак не раньше. Вот такой «древний институт».

Когда в следующий раз какой-нибудь любитель «традиций» и «духовных скреп» начнёт при вас о них рассуждать, поинтересуйтесь, сколько этим «традициям» и «скрепам» лет.

​​В общем, это самое короче. Я завёл Boosty (Patreon решил пока не заводить, слишком много комиссии жрёт + с подписчиков 20% НДС списывает). Теперь, если вам нравится то, что я делаю, есть возможность поддержать меня ДОНАТАМИ. В качестве бонуса для подписчиков-донатеров будут выходить закрытые премиумные материалы + ещё всякие плюшки, посмотрите.

https://boosty.to/stahlhelm18

В качестве первого премиумного материала написал статью о принципах управления (точнее об их отсутствии) в Третьем Рейхе. Эта статья является лишь первой в цикле про нацистский организационный бардак, вслед за ней последуют ещё две на ту же тему.

https://boosty.to/stahlhelm18/posts/5dcade46-1c1f-4630-992e-d415d1d7fb8c?share=post_link

Посмотрим, что из этого выйдет.

Солдаты Уилтширского полка идут в атаку на Сомме, 7 августа 1916 г.

Про Рейх и железные дороги

Недавно делал терминологический разбор понятия «Третий Рейх». В связи с этим хочется дополнительно рассказать о любопытных аспектах употребления термина «Рейх».

На русский язык «Рейх» чаще всего переводится как «империя», однако это слово также означает и просто «государство», разве что в более «высоком штиле», нежели сухие рационализированные «Staat» или «Republik». Веймарская республика, например, официально продолжала называться «Deutsches Reich», а 1-я статья её Конституции гласила, что «Das Deutsche Reich ist eine Republik». Приставка «рейхс-» в названии государственных должностей и институтов (рейхспрезидент, рейхстаг, рейхсмарка) означала принадлежность к государству, а не к империи. Было бы странно переводить событие времён революции – «Reichsrätekongress», как «Имперский Съезд Советов», а вот «Государственный Съезд Советов» звучит уже корректнее.

«Deutsches Reich» закончился с упразднением германского государства в мае 1945 г. В ФРГ на смену термину «Рейх», получившему после нацистского правления однозначно негативные ассоциации, пришёл термин «Bund» («Федерация»). Приставка «бундес-» заменила приставку «рейхс-» в названии соответствующих должностей и институтов: бундеспрезидент, бундестаг, бундесвер. В ГДР аналогичным образом использовались приставки «Volks-» («народный») – «Volksarmee» («Народная армия»), «Volkskammer» («Народная палата»), и «Staat-» («государственный») – «Staatsrat» («Государственный совет»).

Однако оставался один институт, в котором «рейхс-» продолжал официально использоваться. Парадоксально, но этот анахронизм сохранялся в социалистической ГДР. Речь идёт о «Немецких Государственных железных дорогах» («Deutsche Reichsbahn») – монопольном железнодорожном операторе Восточной Германии в 1949 – 1993 гг. Почему же социалистическое правительство сохраняло столь странное название, которое было присвоено немецким железным дорогам в 1937 г., то есть уже при нацистах? Всё дело в Западном Берлине.

Когда победители в 1945 г. договаривались, как будут функционировать железнодорожные перевозки в оккупированной Германии, никто ещё не предполагал, что страна будет разделена на два антагонистичных государства, а Западный Берлин станет анклавом во враждебном окружении. Союзники, ожидая скорого воссоединения Германии, договорились, что во всех секторах Западного Берлина перевозки по-прежнему будут осуществлять старые «Deutsche Reichsbahn». Когда в 1949 г. образовались ФРГ и ГДР, получилось, что «Deutsche Reichsbahn», на востоке принадлежащие ГДР, продолжили контролировать транспортную систему Западного Берлина. Так как восточногерманское правительство не признавало особого статуса Западного Берлина и считало, что весь город должен находиться под его контролем, оно было заинтересовано в том, чтобы сохранить права на железнодорожные перевозки. Коммунисты боялись, что в случае переименования оператора послевоенный договор потеряет силу, Западный Берлин обзаведётся собственным оператором, и окончательно уйдёт в свободное плавание. К тому же использование западными берлинцами городской электрички пополняло казну ГДР иностранной валютой.

В итоге «Deutsche Reichsbahn» сохраняли своё нацистское название, а Западный Берлин, даже несмотря на наличие Стены, продолжал обслуживаться восточногерманским оператором. Впрочем, после строительства Стены западные берлинцы начали массово бойкотировать электричку, чтобы не спонсировать ГДР. Также в Западном Берлине развивалась собственная сеть метрополитена, что ещё сильнее добивало городскую электричку. В 1984 г. от неё избавились, сдав в аренду западноберлинскому оператору BVG.

После объединения Германии начался постепенный процесс объединения двух государственных железнодорожных операторов. «Deutsche Reichsbahn» просуществовали до конца 1993 г., после чего вошли в состав общегосударственных «Deutsche Bundesbahn». После этого официальное использование термина «Рейх» окончательно ушло в прошлое.

8 августа 1918 г., день, который генерал-квартирмейстер германской армии Эрих Людендорф назвал «чёрным днём германской армии», стал решающим днём Первой мировой войны.

В этот день союзные войска начали контрнаступление под Амьеном с целью «срезать» опасный выступ, образовавшийся после победного весенне-летнего наступления немцев. На первый взгляд с тактической точки зрения успех союзников не выглядит чем-то сверхвыдающимся. Да, за всё время операции они взяли около 20 тыс. пленных и продвинулись вперёд на 12 миль, что было много по стандартам окопной войны, но это выглядело скромно и в сравнении с прошлым немецкими успехами, и вообще в сравнении с миллионными армиями, задействованными на фронте, простиравшемся на сотни миль.

Истинное значение 8 августа 1918 г. лежит в моральном эффекте, который этот день оказал на германское верховное командование. До этого дня немцы еще лелеяли надежду о продолжении наступления, которое было остановлено на Марне в середине июля. Удар союзников под Амьеном привёл к тому, что все немецкие резервы были брошены на закрытие бреши, и хотя в итоге она была закрыта, сил на новые наступательные операции больше не оставалось. А это означало, что инициатива окончательно и бесповоротно переходила к союзникам. Немцы отныне могли лишь пытаться обороняться, а патовое положение со снабжением и внутренними ресурсами в самой Германии означало, что поражение становилось лишь вопросом времени.

Людендорф недвусмысленно выразил ситуацию: «Я вижу, что мы должны подвести итоги. Мы исчерпали почти все наши ресурсы. Война должна быть окончена». Заключение императорской Ставки гласило: «Мы не можем больше надеяться военными операциями сломить волю противника к сопротивлению… целью нашей стратегии должен быть постепенный паралич воли противника к сопротивлению, достигаемый стратегической обороной».

Но у измученной немецкой армии и её союзников больше не было ресурсов эффективно обороняться. Всего через три месяца Центральные державы капитулировали в безвыходном положении.

​​Про «споры о флаге»

Веймарскую республику все годы её существования сотрясали скандалы и политические кризисы по любому поводу. Одной из многочисленных точек общественного и политического раскола являлся вопрос о государственном флаге. Партии, поддерживавшие новый республиканский парламентский строй – социал-демократы, католический Центр и леволиберальные немецкие демократы, выступали за чёрно-красный-жёлтый флаг. Противники республики – немецкие националисты, ультраправые экстремисты и даже часть правых либералов, обзывали флаг оппонентов «чёрно-красно-горчичным» или даже «чёрно-красно-дерьмовым», сохраняя приверженность старому кайзеровскому чёрно-бело-красному. При утверждении республиканской символики правые добились того, чтобы торговый флаг Германии представлял собой старое кайзеровское знамя. Их оппоненты смогли компенсировать это тем, что добавили республиканские цвета к крыжу торгового флага.

В 1926 г. из-за спора о флаге ушло в отставку даже имперское правительство. Тогда рейхсканцлер от Центра по согласованию с министром иностранных дел от правых либералов при одобрении правого рейхспрезидента Гинденбурга пошёл навстречу пожеланиям немецких иммигрантов в Латинской Америке и распорядился отныне вывешивать в немецких посольствах и консульствах за рубежом сразу два флага: республиканский чёрно-красно-жёлтый и торговый чёрно-бело-красный. Социал-демократы, центристы и левые либералы подняли бучу. Правительство пошло на уступку – вывешивать два флага можно было только за пределами Европы, но республиканцы этим не удовлетворились. Рейхстаг вынес вотум недоверия правительству, и оно было вынуждено уйти в отставку из-за пустячного в общем-то вопроса.

Очень радует, что в РФ при всех раздирающих её противоречиях, «спора о флаге» не существует в актуальной политической повестке. За три десятилетия существования «новой России» бело-синий-красный триколор стал восприниматься абсолютным большинством граждан как безусловный национальный символ, против которого выступают лишь совсем уж андеграундные маргиналы. Триколор обрамляет собой как правительственный официоз, так и оппозиционные митинги, а в главный национальный праздник – 9 мая, триколор широчайшим образом и совершенно равноправно используется наравне с «историческими» для этого дня советскими флагами. И это замечательно.

Таки завёл ещё и патреон: https://www.patreon.com/stahlhelm18

9 августа 1931 г. Веймарскую республику сотрясло дерзкое политическое убийство

В этот день в Берлине было жарко: проходил инициированный коммунистами референдум о роспуске прусского ландтага, где большинство было у демократических партий. Шансов победить у красных не было, но они на это и не рассчитывали: главное создать информационный повод и провести шумную агитацию. На площадях собирались разгорячённые сторонники Коммунистической партии, в «традициях» Веймара всё оканчивалось кровавыми столкновениями с полицией.

В числе прочих вечернее дежурство в центре города в тот вечер несли полицейские: капитан Пауль Анлауф, известный берлинской улице под кличкой «Свиная шея», капитан Франц Ленк по кличке «Мёртвая голова» и обер-вахмистр Август Виллинг по кличке «Гусар». Когда полицейские вышли на Бюловплац в районе кинотеатра «Вавилон», за их спинами появились двое молодых людей, которые, приблизившись к служителям правопорядка, открыли огонь на поражение. Анлауф был убит выстрелом в голову сразу, Ленк, получив смертельное ранение, умер чуть позднее, раненный в живот и в руку Виллинг выжил. Расстреляв боезапас, стрелявшие скрылись, но прибывшие на место преступления полицейские патрули ещё какое-то время вели беспорядочный огонь, полагая, будто в них стреляют неведомые снайперы.

Заказчики, организаторы и исполнители убийства так и не были найдены по горячим следам, хотя всё указывало на причастность к делу коммунистов. Убитым полицейским были устроены торжественные похороны, а красные ещё больше «укрепили» свою экстремистскую репутацию.

Расследование было возобновлено в 1933 г., когда к власти пришли другие экстремисты, которым было выгодно устроить показательный процесс над конкурентами. К делу были привлечены 15 уже арестованных коммунистов, которые дали признательные показания. Зная нацистов, можно было бы предположить фабрикацию дела, но загвоздка в том, что дело вели не нацисты. Пруссией во времена Веймарской республики управляли социал-демократы, соответственно большинство полицейских также были социал-демократами, а нацисты, как ни странно, никаких люстраций нижнего и среднего кадрового звена не проводили. В общем, дело вела уголовная полиция, то есть те же самые оставшиеся при нацистах на своих местах полицейские времён республики. Большинство обвиняемых получили тюремные сроки, трое – смертные приговоры, из которых исполнен был только один (второй приговорённый покончил с собой, третьему казнь заменили пожизненным заключением).

Однако среди осуждённых не было ни заказчиков, ни исполнителей, хотя их имена теперь были известны. Убийство полицейских заказали два депутата рейхстага (!) от КПГ: Ханс Киппенбергер и Гейнц Нейман. Оба сбежали в СССР, где так и не пережили 37-го года. Непосредственным толчком к преступлению стало пожелание главы столичного обкома Компартии Вальтера Ульбрихта – будущего лидера ГДР: «прострелить головы ментам».

Исполнителями выступили два молодых активиста: Эрих Цимер и Эрих Мильке. Оба также покинули страну. Цимер впоследствии погиб в Испании, а вот Мильке выжил, вернулся в послевоенную Германию, сделал головокружительную карьеру в ГДР и с конца 1950-х гг. являлся бессменным главой восточногерманской политической полиции Штази. Официоз ГДР открыто признавал убийство на Бюловплац делом рук коммунистов, но вся вина возлагалась на самодеятельность репрессированных при Сталине «оппортунистов» Киппенбергера и Неймана, чего с мёртвых взять. Мильке неофициально также не скрывал своего личного участия, и даже написал мемуары, хранившиеся у него в сейфе, которыми шантажировал партийную верхушку, мол, не трогайте меня, а то много интересного о прошлом партии расскажу.

Эти записи с прочими доказательствами и подвели Мильке под суд в 1992 г., уже в объединённой Германии, спустя 61 год после преступления. На суде бывший шеф тайной полиции вёл себя как невменяемый (или только косил под слабоумного). В итоге его приговорили к 6 годам заключения, но через два года освободили по состоянию здоровья. Умер Мильке в 2000 г.