О колониализме
Представления о колониальных войнах зачастую сводятся к расистским упрощениям: европейские белые завоеватели против туземных народов. Этот взгляд сформировался ещё в ту эпоху, когда колониализм считался конвенционально приемлемым явлением, мол «героические белые» против «диких небелых». Сохранился он и сегодня, когда западная гуманитарщина качнулась в противоположную сторону: «омерзительные белые насильники» и «несчастные небелые жертвы».
Реальность, как всегда, куда сложнее. Пожалуй, каждый слышал о хрестоматийном завоевании Кортесом империи ацтеков на самой заре колониальной эпохи. Всем известно о разорении Теночтитлана, положившем конец ацтекской цивилизации. Но как удалось какой-то сотне испанцев под корень уничтожить столь мощное государство? Неужели всё дело в христианском фанатизме, страхе перед конями и огнестрельном оружии? Да нет, просто за сотней испанцев шли сотни тысяч тлашкаланцев и тотонаков – местных же народов, которые столетиями воевали с ацтеками.
Сипайское восстание в Индии зачастую именуют «Войной за независимость», мол поднялся индийский народ на освободительную борьбу с британскими колонизаторами. После подавления восстания англичане воздвигли мемориал в честь солдат своей армии, павших при штурме мятежного Дели. Треть офицеров и 4/5 нижних чинов, упомянутых там, сами являлись индийцами.
Как выглядело стандартное «русское» боевое построение времён покорения Чукотки в XVII – XVIII вв.? Десяток русских в центре, рядом с ними под сотню якутов, а на флангах сотни коряков, эвенков и тунгусов. Наконец, достаточно открыть страницу в Википедии о Кавказской войне, чтобы увидеть, что в описании противоборствующих сторон на стороне России указана добрая половина кавказских народов, местных княжеств и ханств.
В общем, не нужно быть расистами, и считать туземные народы ни на что не способными неумехами, которые находились в каком-то вакууме до прихода европейцев. Нет, это были самодостаточные народы со своими межэтническими иерархиями, со своими конфликтами и взаимными противоречиями. И они не были дураками, чтобы с приходом европейцев не воспользоваться возможностью свести счёты со своими традиционными противниками. Никакой колониализм не был бы возможен без этой способности европейцев взаимовыгодно договариваться и объединяться с готовыми к тому местными народами против других местных народов. Чаще всего главными «пострадавшими» от колониализма становились как раз те, кто до прихода европейцев был самым сильным на поляне (как ацтеки или чукчи), и естественно не хотел терять первое место в иерархии, спускаясь на второе.
Таким образом, когда антиколониальный дискурс пытается замазать чёрной краской колонизаторов, он замазывает той же краской и значительную часть самих местных народов, которые в колониальных войнах предпочли по той или иной причине встать на сторону колонизаторов.
Представления о колониальных войнах зачастую сводятся к расистским упрощениям: европейские белые завоеватели против туземных народов. Этот взгляд сформировался ещё в ту эпоху, когда колониализм считался конвенционально приемлемым явлением, мол «героические белые» против «диких небелых». Сохранился он и сегодня, когда западная гуманитарщина качнулась в противоположную сторону: «омерзительные белые насильники» и «несчастные небелые жертвы».
Реальность, как всегда, куда сложнее. Пожалуй, каждый слышал о хрестоматийном завоевании Кортесом империи ацтеков на самой заре колониальной эпохи. Всем известно о разорении Теночтитлана, положившем конец ацтекской цивилизации. Но как удалось какой-то сотне испанцев под корень уничтожить столь мощное государство? Неужели всё дело в христианском фанатизме, страхе перед конями и огнестрельном оружии? Да нет, просто за сотней испанцев шли сотни тысяч тлашкаланцев и тотонаков – местных же народов, которые столетиями воевали с ацтеками.
Сипайское восстание в Индии зачастую именуют «Войной за независимость», мол поднялся индийский народ на освободительную борьбу с британскими колонизаторами. После подавления восстания англичане воздвигли мемориал в честь солдат своей армии, павших при штурме мятежного Дели. Треть офицеров и 4/5 нижних чинов, упомянутых там, сами являлись индийцами.
Как выглядело стандартное «русское» боевое построение времён покорения Чукотки в XVII – XVIII вв.? Десяток русских в центре, рядом с ними под сотню якутов, а на флангах сотни коряков, эвенков и тунгусов. Наконец, достаточно открыть страницу в Википедии о Кавказской войне, чтобы увидеть, что в описании противоборствующих сторон на стороне России указана добрая половина кавказских народов, местных княжеств и ханств.
В общем, не нужно быть расистами, и считать туземные народы ни на что не способными неумехами, которые находились в каком-то вакууме до прихода европейцев. Нет, это были самодостаточные народы со своими межэтническими иерархиями, со своими конфликтами и взаимными противоречиями. И они не были дураками, чтобы с приходом европейцев не воспользоваться возможностью свести счёты со своими традиционными противниками. Никакой колониализм не был бы возможен без этой способности европейцев взаимовыгодно договариваться и объединяться с готовыми к тому местными народами против других местных народов. Чаще всего главными «пострадавшими» от колониализма становились как раз те, кто до прихода европейцев был самым сильным на поляне (как ацтеки или чукчи), и естественно не хотел терять первое место в иерархии, спускаясь на второе.
Таким образом, когда антиколониальный дискурс пытается замазать чёрной краской колонизаторов, он замазывает той же краской и значительную часть самих местных народов, которые в колониальных войнах предпочли по той или иной причине встать на сторону колонизаторов.
20 июля 1932 г. в Германии началась консервативная революция против Веймарской республики. В авангарде революции шли военные, аристократы, чиновники и юристы. В этот день рейхсканцлер Франц фон Папен разогнал прусское правительство, начав демонтаж Веймарской системы.
На протяжении всей истории республики Пруссией – крупнейшей из германских земель, управляла коалиция из трёх демократических партий: социал-демократической, центристской и леволиберальной Немецкой демократической. Сильнейшим членом коалиции являлась СДПГ, контролировавшая правительство, полицию и профсоюзы. «Красная Пруссия» считалась главной гарантией сохранения демократии во всей Германии. Конец идиллии наступил в апреле 1932 г., когда на прусских парламентских выборах коалиция потеряла большинство, а на первое место вышли нацисты. Однако собственных голосов «коричневым» не хватало, о коалиции они ни с кем не договорились, поэтому прежнее правительство продолжило руководить уже как «правительство меньшинства».
Этим воспользовался недавно назначенный рейхсканцлер Папен. Его целью была «элитарная революция» и создание «Нового государства»: централизация и унификация, ремилитаризация, отход от демократии и парламентаризма, создание авторитарного президентского режима, который, возможно, стал бы ступенькой к реставрации монархии. Этакая «диктатура развития», которая бы обеспечила внутреннюю безопасность и экономическое возрождение. Первой помехой являлось демократическое руководство Пруссии.
Итак, прусское правительство потеряло значительную часть легитимности на выборах, но продолжало руководить. Через рейхстаг его роспуск был невозможен: там по-прежнему были сильны социал-демократы и центристы. Тогда Папен получил одобрение президента на реализацию 48 статьи Конституции, согласно которой глава государства мог без одобрения рейхстага издавать чрезвычайные законы. Поводом послужила фактически развернувшаяся «малая» Гражданская война: в преддверие выборов в рейхстаг, назначенных на 31 июля, Папен снял запрет на деятельность нацистских СА, и улицы тут же захлестнули столкновения между нацистами и коммунистами. 17 июля в городе Альтона провинции Шлезвиг-Гольштейн нацистское шествие через рабочие кварталы закончилось стрельбой с 18 убитыми. Папен заявил, будто во всём виновно прусское правительство, неспособное поддерживать общественную безопасность.
20 июля прусских министров вызвали к рейхсканцлеру и поставили перед фактом роспуска правительства. Дальше произошла одна из самых драматичных капитуляций в германской истории. Социал-демократы отказались повернуть полицию против рейхсвера, оккупировавшего государственные учреждения, боясь эскалации Гражданской войны. По этим же причинам они отказались вывести на улицы своих сторонников из Рейхсбаннера – социалистической военизированной организации, в которой состояли четверть миллиона человек (уличные боевики были не только у нацистов и коммунистов). От всеобщей забастовки тоже отказались: были опасения, что в разгар экономического кризиса мало кто захочет добровольно покидать рабочее место. Социалистам оставалось лишь жаловаться суду. В октябре Конституционный суд вынес удивительно странное решение, по которому отстранение прусского правительства было объявлено незаконным, но власть ему так и не вернули.
31 июля 1932 г. социал-демократы проиграли на выборах в рейхстаг нацистам. Через четыре месяца Папен в результате столь любимых им закулисных интриг сам был смещён с поста рейхсканцлера генералом Шляйхером. А ещё через два месяца Папен ненадолго вернулся во власть с новым союзником – Адольфом Гитлером. Вскоре Гитлер успешно переиграл Папена и всех прочих консерваторов и установил собственную диктатуру. Так консервативная революция плавно перетекла в революцию нацистскую.
На протяжении всей истории республики Пруссией – крупнейшей из германских земель, управляла коалиция из трёх демократических партий: социал-демократической, центристской и леволиберальной Немецкой демократической. Сильнейшим членом коалиции являлась СДПГ, контролировавшая правительство, полицию и профсоюзы. «Красная Пруссия» считалась главной гарантией сохранения демократии во всей Германии. Конец идиллии наступил в апреле 1932 г., когда на прусских парламентских выборах коалиция потеряла большинство, а на первое место вышли нацисты. Однако собственных голосов «коричневым» не хватало, о коалиции они ни с кем не договорились, поэтому прежнее правительство продолжило руководить уже как «правительство меньшинства».
Этим воспользовался недавно назначенный рейхсканцлер Папен. Его целью была «элитарная революция» и создание «Нового государства»: централизация и унификация, ремилитаризация, отход от демократии и парламентаризма, создание авторитарного президентского режима, который, возможно, стал бы ступенькой к реставрации монархии. Этакая «диктатура развития», которая бы обеспечила внутреннюю безопасность и экономическое возрождение. Первой помехой являлось демократическое руководство Пруссии.
Итак, прусское правительство потеряло значительную часть легитимности на выборах, но продолжало руководить. Через рейхстаг его роспуск был невозможен: там по-прежнему были сильны социал-демократы и центристы. Тогда Папен получил одобрение президента на реализацию 48 статьи Конституции, согласно которой глава государства мог без одобрения рейхстага издавать чрезвычайные законы. Поводом послужила фактически развернувшаяся «малая» Гражданская война: в преддверие выборов в рейхстаг, назначенных на 31 июля, Папен снял запрет на деятельность нацистских СА, и улицы тут же захлестнули столкновения между нацистами и коммунистами. 17 июля в городе Альтона провинции Шлезвиг-Гольштейн нацистское шествие через рабочие кварталы закончилось стрельбой с 18 убитыми. Папен заявил, будто во всём виновно прусское правительство, неспособное поддерживать общественную безопасность.
20 июля прусских министров вызвали к рейхсканцлеру и поставили перед фактом роспуска правительства. Дальше произошла одна из самых драматичных капитуляций в германской истории. Социал-демократы отказались повернуть полицию против рейхсвера, оккупировавшего государственные учреждения, боясь эскалации Гражданской войны. По этим же причинам они отказались вывести на улицы своих сторонников из Рейхсбаннера – социалистической военизированной организации, в которой состояли четверть миллиона человек (уличные боевики были не только у нацистов и коммунистов). От всеобщей забастовки тоже отказались: были опасения, что в разгар экономического кризиса мало кто захочет добровольно покидать рабочее место. Социалистам оставалось лишь жаловаться суду. В октябре Конституционный суд вынес удивительно странное решение, по которому отстранение прусского правительства было объявлено незаконным, но власть ему так и не вернули.
31 июля 1932 г. социал-демократы проиграли на выборах в рейхстаг нацистам. Через четыре месяца Папен в результате столь любимых им закулисных интриг сам был смещён с поста рейхсканцлера генералом Шляйхером. А ещё через два месяца Папен ненадолго вернулся во власть с новым союзником – Адольфом Гитлером. Вскоре Гитлер успешно переиграл Папена и всех прочих консерваторов и установил собственную диктатуру. Так консервативная революция плавно перетекла в революцию нацистскую.
Сегодня в 18:00 по мск. буду у «Грозы» на стриме рассказывать про фрайкоры
https://www.youtube.com/watch?v=a-AT5XGYOE8
https://www.youtube.com/watch?v=a-AT5XGYOE8
Про либерализм русский и немецкий
На стриме с Ватоадмином мы уже обсуждали парадокс немецкого либерализма, который, на мой взгляд, роднит его с либерализмом в России. Исторически либерализм, что у нас, что в Германии – этатистский, очень комплементарный к сильному государству, в отличие, например, от классического либерализма Западной Европы. Это связано с разными причинами. Русский либерализм предопределён словами Пушкина о правительстве как об «единственном европейце», означавшими, что только сильная самодержавная власть способна что-либо модернизировать в России. Между западниками и славянофилами, между Катковым и Чичериным могли быть какие угодно противоречия, но в одном они сходились всегда: самодержавие в России полезно и необходимо. Либеральное Временное правительство пыталось, пусть и неудачно, быть куда «тотальнее» царской власти. В конце концов, суперпрезидентская Конституция РФ 1993 г. также была написана либералами, предполагавшими, будто лишь сильный Президент способен железной рукой провести либеральные реформы. Что Гайдар и Чубайс в начале 1990-х, что Кудрин и Греф десятилетие спустя, прежде всего, опирались в своих преобразованиях именно на президента-самодержца.
Немецкий либерализм родился в огне Наполеоновских войн, и своей главной задачей видел не только введение гражданских прав и свобод, но и, прежде всего, объединение страны. Главными врагами либералов являлись суверены десятков независимых германских государств. Сломать эту систему могла только сильная государственная власть прусских королей. Даже после объединения Германии немецкие либералы продолжили поддерживать государство, что в вопросе борьбы с католиками, что в агрессивной внешней политике. План «Срединной Европы» («Mitteleuropa»), предполагавший покорение Германией Восточной Европы и на короткое время даже реализованный после Брестского мира, был разработан никем иным, как левым либералом Фридрихом Науманом.
Главным либеральным идеологом Веймарского периода являлся Вальтер Ратенау. Еврей и ярый немецкий националист (в Германии до Гитлера эти две характеристики зачастую были неразрывно связаны) Ратенау ко всему прочему был и одним из крупнейших немецких олигархов, которому в наследство от отца достался электротехнический гигант «AEG». В годы Великой войны Ратенау возглавлял Экономический департамент Военного министерства. Итогом его деятельности стало создание в Германии сверхцентрализованной плановой экономики, все ресурсы которой работали на военное производство. Большевистский «военный коммунизм» являлся всего лишь копированием опыта немецких либералов, то же самое пытались (неудачно) сделать и нацисты во время следующей Мировой войны. Ради достижения конечной победы Ратенау требовал ковровых бомбардировок Лондона с дирижаблей и руководил принудительными депортациями бельгийских «вестарбайтеров» на немецкие заводы.
В Веймарской республике Ратенау стал одним из создателей левой либеральной Германской демократической партии (DDP), которая являлась одним из столпов парламентской демократии. Как крупнейший промышленник он возглавлял Комиссию по социализации промышленности, какое-то время руководил Министерством реконструкции, отвечавшим за выплату репараций. На этом посту он в рамках «политики исполнения» пытался досконально следовать графику выплат, дабы наглядно показать союзникам, что Германия неспособна платить так много. В феврале 1922 г. Ратенау стал министром иностранных дел. Именно он заключил Раппальский договор с Советской Россией, положив начало экономическому и секретному военному сотрудничеству между двумя изгоями. Не отработав на новом посту и полугода, Ратенау был расстрелян в собственном автомобиле правыми террористами, которые ненавидели министра, во-первых, как еврея, представлявшегося им чуть ли не одним из тех самых «Сионских мудрецов», во-вторых, как либерала, готового к международному сотрудничеству, и с Антантой, и с Советами.
В принципе то, что человек с такой биографией и с такими взглядами был убит правыми, многое говорит об уровне «адекватности» правых в Веймарской республике.
На стриме с Ватоадмином мы уже обсуждали парадокс немецкого либерализма, который, на мой взгляд, роднит его с либерализмом в России. Исторически либерализм, что у нас, что в Германии – этатистский, очень комплементарный к сильному государству, в отличие, например, от классического либерализма Западной Европы. Это связано с разными причинами. Русский либерализм предопределён словами Пушкина о правительстве как об «единственном европейце», означавшими, что только сильная самодержавная власть способна что-либо модернизировать в России. Между западниками и славянофилами, между Катковым и Чичериным могли быть какие угодно противоречия, но в одном они сходились всегда: самодержавие в России полезно и необходимо. Либеральное Временное правительство пыталось, пусть и неудачно, быть куда «тотальнее» царской власти. В конце концов, суперпрезидентская Конституция РФ 1993 г. также была написана либералами, предполагавшими, будто лишь сильный Президент способен железной рукой провести либеральные реформы. Что Гайдар и Чубайс в начале 1990-х, что Кудрин и Греф десятилетие спустя, прежде всего, опирались в своих преобразованиях именно на президента-самодержца.
Немецкий либерализм родился в огне Наполеоновских войн, и своей главной задачей видел не только введение гражданских прав и свобод, но и, прежде всего, объединение страны. Главными врагами либералов являлись суверены десятков независимых германских государств. Сломать эту систему могла только сильная государственная власть прусских королей. Даже после объединения Германии немецкие либералы продолжили поддерживать государство, что в вопросе борьбы с католиками, что в агрессивной внешней политике. План «Срединной Европы» («Mitteleuropa»), предполагавший покорение Германией Восточной Европы и на короткое время даже реализованный после Брестского мира, был разработан никем иным, как левым либералом Фридрихом Науманом.
Главным либеральным идеологом Веймарского периода являлся Вальтер Ратенау. Еврей и ярый немецкий националист (в Германии до Гитлера эти две характеристики зачастую были неразрывно связаны) Ратенау ко всему прочему был и одним из крупнейших немецких олигархов, которому в наследство от отца достался электротехнический гигант «AEG». В годы Великой войны Ратенау возглавлял Экономический департамент Военного министерства. Итогом его деятельности стало создание в Германии сверхцентрализованной плановой экономики, все ресурсы которой работали на военное производство. Большевистский «военный коммунизм» являлся всего лишь копированием опыта немецких либералов, то же самое пытались (неудачно) сделать и нацисты во время следующей Мировой войны. Ради достижения конечной победы Ратенау требовал ковровых бомбардировок Лондона с дирижаблей и руководил принудительными депортациями бельгийских «вестарбайтеров» на немецкие заводы.
В Веймарской республике Ратенау стал одним из создателей левой либеральной Германской демократической партии (DDP), которая являлась одним из столпов парламентской демократии. Как крупнейший промышленник он возглавлял Комиссию по социализации промышленности, какое-то время руководил Министерством реконструкции, отвечавшим за выплату репараций. На этом посту он в рамках «политики исполнения» пытался досконально следовать графику выплат, дабы наглядно показать союзникам, что Германия неспособна платить так много. В феврале 1922 г. Ратенау стал министром иностранных дел. Именно он заключил Раппальский договор с Советской Россией, положив начало экономическому и секретному военному сотрудничеству между двумя изгоями. Не отработав на новом посту и полугода, Ратенау был расстрелян в собственном автомобиле правыми террористами, которые ненавидели министра, во-первых, как еврея, представлявшегося им чуть ли не одним из тех самых «Сионских мудрецов», во-вторых, как либерала, готового к международному сотрудничеству, и с Антантой, и с Советами.
В принципе то, что человек с такой биографией и с такими взглядами был убит правыми, многое говорит об уровне «адекватности» правых в Веймарской республике.
«Благими намерениями...»
Правые радикалы, убившие Ратенау в июне 1922 г., полагали, будто убийство политика такого уровня спровоцирует Гражданскую войну, что приведёт к свержению парламентского режима и к установлению военной диктатуры. Их расчёты полностью провалились: убийство Ратенау лишь укрепило республику, получившую своего «мученика за демократию». Левые партии сплотились, а правые были дискредитированы.
Однако внешне безусловно благая и справедливая борьба против радикалов привела к опасному юридическому прецеденту. Германское правительство быстро разработало «Закон о защите республики». Этот закон в обход действовавшей Конституции предполагал создание нового особого судебного органа – Государственного суда, который бы вместо обычных уголовных судов отдельно занимался рассмотрением политических дел. В Веймарской системе возможность легально нарушить Конституцию существовала: для этого требовалось одобрение 2/3 рейхстага, которое и было получено 18 июля 1922 г., после чего Закон вступил в силу 21 июля.
Особого практического значения «Закон о защите республики» не имел: консервативный судейский корпус, даже обладая надлежащими полномочиями, максимально снисходительно относился к правым, уделяя куда большее внимание проявлениям левого экстремизма. Бавария, представлявшая собой в первые республиканские годы фактически полунезависимое государство, вообще не признала новый Государственный суд. Вместо него политические дела там вели специальные Народные суды. Как раз один из таких судов осудил Гитлера после провала Пивного путча. Федеральный Государственный суд был упразднён всего через пять лет после своего учреждения.
Значение акта 1922 г. заключается в том, что именно этот закон, принятый с целью защиты парламентской демократической республики, стал прецедентом для уничтожения этой самой республики спустя 11 лет. В марте 1933 г. нацисты точно также добились легального обхода Конституции путём принятия 2/3 рейхстага «Закона о полномочиях», передававшего правительству Гитлера всю полноту законодательной власти. В том же месяце были учреждены «Особые суды», которые рассматривали дела в ускоренном порядке и ориентировались не на букву закона, а буквально на «революционную сознательность». Главным судом такого рода стал «Народный суд», рассматривавший политические дела о государственной измене.
Таким образом, нацисты не изобрели ничего нового. За десятилетие до них ровно такие же действия были предприняты демократами и либералами для спасения республики. Вся эта история наглядно показывает, что если вы считаете возможным «обойти» Основной закон даже ради каких-то хороших целей или, например, готовы политизировать юстицию против действительно отвратительных явлений, будьте готовы, что через какое-то время те же самые действия могут быть предприняты против вас самих.
Правые радикалы, убившие Ратенау в июне 1922 г., полагали, будто убийство политика такого уровня спровоцирует Гражданскую войну, что приведёт к свержению парламентского режима и к установлению военной диктатуры. Их расчёты полностью провалились: убийство Ратенау лишь укрепило республику, получившую своего «мученика за демократию». Левые партии сплотились, а правые были дискредитированы.
Однако внешне безусловно благая и справедливая борьба против радикалов привела к опасному юридическому прецеденту. Германское правительство быстро разработало «Закон о защите республики». Этот закон в обход действовавшей Конституции предполагал создание нового особого судебного органа – Государственного суда, который бы вместо обычных уголовных судов отдельно занимался рассмотрением политических дел. В Веймарской системе возможность легально нарушить Конституцию существовала: для этого требовалось одобрение 2/3 рейхстага, которое и было получено 18 июля 1922 г., после чего Закон вступил в силу 21 июля.
Особого практического значения «Закон о защите республики» не имел: консервативный судейский корпус, даже обладая надлежащими полномочиями, максимально снисходительно относился к правым, уделяя куда большее внимание проявлениям левого экстремизма. Бавария, представлявшая собой в первые республиканские годы фактически полунезависимое государство, вообще не признала новый Государственный суд. Вместо него политические дела там вели специальные Народные суды. Как раз один из таких судов осудил Гитлера после провала Пивного путча. Федеральный Государственный суд был упразднён всего через пять лет после своего учреждения.
Значение акта 1922 г. заключается в том, что именно этот закон, принятый с целью защиты парламентской демократической республики, стал прецедентом для уничтожения этой самой республики спустя 11 лет. В марте 1933 г. нацисты точно также добились легального обхода Конституции путём принятия 2/3 рейхстага «Закона о полномочиях», передававшего правительству Гитлера всю полноту законодательной власти. В том же месяце были учреждены «Особые суды», которые рассматривали дела в ускоренном порядке и ориентировались не на букву закона, а буквально на «революционную сознательность». Главным судом такого рода стал «Народный суд», рассматривавший политические дела о государственной измене.
Таким образом, нацисты не изобрели ничего нового. За десятилетие до них ровно такие же действия были предприняты демократами и либералами для спасения республики. Вся эта история наглядно показывает, что если вы считаете возможным «обойти» Основной закон даже ради каких-то хороших целей или, например, готовы политизировать юстицию против действительно отвратительных явлений, будьте готовы, что через какое-то время те же самые действия могут быть предприняты против вас самих.
Финская фашистка «Свирепая Хилья»
Недавно писал, что феминизм, равно как и национализм, является зонтичной идеологией, которая может приобретать любые политические оттенки от крайне левых до крайне правых. Из знаменитых европейских фашисток-феминисток, помимо британок, можно вспомнить финку Хилью Рийпинен.
Она родилась в 1883 г. в семье полицейского и до обретения Финляндией независимости работала в школе учительницей русского языка. Когда в начале 1918 г. в Финляндии началась Гражданская война между белыми и красными, Хилья, как ярая националистка, лютеранка и антикоммуниста, присоединилась к белым. После победы в войне она вступила в женскую военизированную организацию «Лотта Свярд», став её идеологом. В 1930 г. Рийпинен была избрана депутатом парламента от консерваторов, что не мешало ей быть активисткой фашистского Лапуаского движения и поддержать попытку государственного переворота в 1932 г. После запрета лапуасцев она стала одной из создательниц фашистского Патриотического народного движения, куда перешла из консервативной партии.
Главным врагом цивилизации «Свирепая Хилья» считала социализм, против которого была готова бороться любыми методами. Демократию она презирала за «гнилые компромиссы» и даже отказалась праздновать 20-летие независимости по причине того, что побеждённых красных в своё время не перебили, а благополучно интегрировали в политическую систему. Её называли «Единственным мужчиной в парламенте», «Амазонкой с белыми кулаками» и «Верховной жрицей» за экзальтированный квазирелигиозный ораторский стиль.
Как феминистка Хилья выступала за экономическое равноправие женщин с мужчинами, за расширение женского образования, и даже за рукоположение женщин в священники. Также она была фанатичной сторонницей Сухого закона, который действовал в Финляндии с 1919 по 1932 гг.
К 1939 г. Хилья разочаровалась в парламентской работе и больше не переизбиралась. Она вернулась в школу и преподавала там до 1953 г., что не мешало ей публично поддерживать войну против СССР в союзе с Германией, восхищаться Гитлером и Муссолини. Так как практически никаких люстраций в послевоенной Финляндии не проводилось, Хилью никто не трогал, она ушла на пенсию, занималась переводами русской классики и умерла в полном одиночестве, пережив дочь и мужа, в 1966 г.
Недавно писал, что феминизм, равно как и национализм, является зонтичной идеологией, которая может приобретать любые политические оттенки от крайне левых до крайне правых. Из знаменитых европейских фашисток-феминисток, помимо британок, можно вспомнить финку Хилью Рийпинен.
Она родилась в 1883 г. в семье полицейского и до обретения Финляндией независимости работала в школе учительницей русского языка. Когда в начале 1918 г. в Финляндии началась Гражданская война между белыми и красными, Хилья, как ярая националистка, лютеранка и антикоммуниста, присоединилась к белым. После победы в войне она вступила в женскую военизированную организацию «Лотта Свярд», став её идеологом. В 1930 г. Рийпинен была избрана депутатом парламента от консерваторов, что не мешало ей быть активисткой фашистского Лапуаского движения и поддержать попытку государственного переворота в 1932 г. После запрета лапуасцев она стала одной из создательниц фашистского Патриотического народного движения, куда перешла из консервативной партии.
Главным врагом цивилизации «Свирепая Хилья» считала социализм, против которого была готова бороться любыми методами. Демократию она презирала за «гнилые компромиссы» и даже отказалась праздновать 20-летие независимости по причине того, что побеждённых красных в своё время не перебили, а благополучно интегрировали в политическую систему. Её называли «Единственным мужчиной в парламенте», «Амазонкой с белыми кулаками» и «Верховной жрицей» за экзальтированный квазирелигиозный ораторский стиль.
Как феминистка Хилья выступала за экономическое равноправие женщин с мужчинами, за расширение женского образования, и даже за рукоположение женщин в священники. Также она была фанатичной сторонницей Сухого закона, который действовал в Финляндии с 1919 по 1932 гг.
К 1939 г. Хилья разочаровалась в парламентской работе и больше не переизбиралась. Она вернулась в школу и преподавала там до 1953 г., что не мешало ей публично поддерживать войну против СССР в союзе с Германией, восхищаться Гитлером и Муссолини. Так как практически никаких люстраций в послевоенной Финляндии не проводилось, Хилью никто не трогал, она ушла на пенсию, занималась переводами русской классики и умерла в полном одиночестве, пережив дочь и мужа, в 1966 г.
Золотая лихорадка в Сибири
Словосочетание «золотая лихорадка» стереотипно ассоциируется с топонимами: Калифорния, Клондайк, Аляска. Куда реже в массовом сознании «золотая лихорадка» связана с родной отечественной историей. А ведь в 1840/50-х гг. Сибирь была не менее, а то и более, колоритным регионом с бешеной погоней за жёлтым металлом и буйством шальных денег.
Для начала сразу стоит оговориться, что до прокладки Транссиба земли за Уралом в принципе были нашим фронтиром, диким Востоком, где государственная власть присутствовала очень условно, оставляя освоение бескрайних просторов уделом почти неконтролируемой частной инициативы. Это, кстати, к вопросу об омерзительных русофобских сказочках о некоей «безынициативности», «рабском менталитете» и «любви к сильной руке». Освоение Сибири – один из ярчайших примеров индивидуализма в истории свободолюбивого русского народа.
На Урале золото было обнаружено ещё в 1810-х гг., в Томской губернии – в конце 1820-х, а затем золотая горячка охватила Енисейскую губернию и Забайкалье. Если ещё в 1830-х гг. Сибирь обеспечивала лишь десятую часть русской добычи золота со своими скромными 45 пудами, то на пике лихорадки – во второй половине 1850-х, Сибирь давала тысячу пудов, обеспечивая 4/5 всей русской золотодобычи.
Лихорадка снесла социальные перегородки в сибирском обществе, которое и до того не отличалось европейской иерархичностью. Вице-губернаторы шли в управляющие ко вчерашним торгашам, ставших золотопромышленными королями. Получавшие назначение в Сибирь петербургские чиновники первым делом представлялись не местным бюрократам, а опять же – всемогущим купцам. Последние со временем сами становились властью, выдвигаясь на первые роли в местном самоуправлении.
Рабочих на приисках эксплуатировали нещадно, заставляя работать по 12 – 14 часов в сутки без всяких социальных гарантий и здравоохранения. Но и платили так, как не платили нигде: до 70 руб. в месяц. Впрочем, большую часть этих заработков пропивали, проигрывали или тратили в сверхдорогих магазинах при приисках. Местные чиновники получали десятки тысяч рублей на откатах. Золотопромышленники же – миллионы. От этого срывало крышу. На пике лихорадки шлюх и коней купали в шампанском, а потом этим же шампанским лошадей поили. Летом улицы засыпали солью, чтоб устраивать гонки на санях. Купец Мясников из Красноярска раздавал золотые визитки, а его коллега из Канска Машаров заказал для себя золотую медаль с надписью: «Гаврила Машаров – император всея тайги», после чего приступил к возведению таёжного Хрустального дворца из стекла с оранжереями и ананасами.
Кончилось всё в начале 1860-х гг., когда самые доходные рудники истощились, а полуграмотные «императоры тайги» в отсутствие адекватного менеджмента обанкротились. Золотодобыча продолжилась, но уже без такого дикого кутежа и размаха.
Невероятно обидно, что настолько потрясающий эпизод в истории нашего великого русского народа практически неизвестен даже в России, не говоря уже о всяких заграницах. Весь мир знает и перечитывает Джека Лондона. О русской золотой лихорадке написаны замечательные произведения региональных писателей, например, Мамина-Сибиряка и Шишкова, но, скажем честно, много ли о них слышим? Нам приходится играть в забугорные Kingdon Come: Deliverance и Red Dead Redemption, но только представьте, каким бы счастьем было поиграть в аналогичные игры, посвящённые одной из самых славных страниц великой русской истории – покорению Сибири? Можно взять сеттинг хоть XVII, хоть XVIII, хоть XIX вв., но везде будут отважные русские первопроходцы, таинственные аборигены, вольные фермеры-переселенцы, ушлые мошенники, бандиты и авантюристы, шерифы-полицмейстеры, а главное – наша восхитительная русская сибирская природа. Эх.
Словосочетание «золотая лихорадка» стереотипно ассоциируется с топонимами: Калифорния, Клондайк, Аляска. Куда реже в массовом сознании «золотая лихорадка» связана с родной отечественной историей. А ведь в 1840/50-х гг. Сибирь была не менее, а то и более, колоритным регионом с бешеной погоней за жёлтым металлом и буйством шальных денег.
Для начала сразу стоит оговориться, что до прокладки Транссиба земли за Уралом в принципе были нашим фронтиром, диким Востоком, где государственная власть присутствовала очень условно, оставляя освоение бескрайних просторов уделом почти неконтролируемой частной инициативы. Это, кстати, к вопросу об омерзительных русофобских сказочках о некоей «безынициативности», «рабском менталитете» и «любви к сильной руке». Освоение Сибири – один из ярчайших примеров индивидуализма в истории свободолюбивого русского народа.
На Урале золото было обнаружено ещё в 1810-х гг., в Томской губернии – в конце 1820-х, а затем золотая горячка охватила Енисейскую губернию и Забайкалье. Если ещё в 1830-х гг. Сибирь обеспечивала лишь десятую часть русской добычи золота со своими скромными 45 пудами, то на пике лихорадки – во второй половине 1850-х, Сибирь давала тысячу пудов, обеспечивая 4/5 всей русской золотодобычи.
Лихорадка снесла социальные перегородки в сибирском обществе, которое и до того не отличалось европейской иерархичностью. Вице-губернаторы шли в управляющие ко вчерашним торгашам, ставших золотопромышленными королями. Получавшие назначение в Сибирь петербургские чиновники первым делом представлялись не местным бюрократам, а опять же – всемогущим купцам. Последние со временем сами становились властью, выдвигаясь на первые роли в местном самоуправлении.
Рабочих на приисках эксплуатировали нещадно, заставляя работать по 12 – 14 часов в сутки без всяких социальных гарантий и здравоохранения. Но и платили так, как не платили нигде: до 70 руб. в месяц. Впрочем, большую часть этих заработков пропивали, проигрывали или тратили в сверхдорогих магазинах при приисках. Местные чиновники получали десятки тысяч рублей на откатах. Золотопромышленники же – миллионы. От этого срывало крышу. На пике лихорадки шлюх и коней купали в шампанском, а потом этим же шампанским лошадей поили. Летом улицы засыпали солью, чтоб устраивать гонки на санях. Купец Мясников из Красноярска раздавал золотые визитки, а его коллега из Канска Машаров заказал для себя золотую медаль с надписью: «Гаврила Машаров – император всея тайги», после чего приступил к возведению таёжного Хрустального дворца из стекла с оранжереями и ананасами.
Кончилось всё в начале 1860-х гг., когда самые доходные рудники истощились, а полуграмотные «императоры тайги» в отсутствие адекватного менеджмента обанкротились. Золотодобыча продолжилась, но уже без такого дикого кутежа и размаха.
Невероятно обидно, что настолько потрясающий эпизод в истории нашего великого русского народа практически неизвестен даже в России, не говоря уже о всяких заграницах. Весь мир знает и перечитывает Джека Лондона. О русской золотой лихорадке написаны замечательные произведения региональных писателей, например, Мамина-Сибиряка и Шишкова, но, скажем честно, много ли о них слышим? Нам приходится играть в забугорные Kingdon Come: Deliverance и Red Dead Redemption, но только представьте, каким бы счастьем было поиграть в аналогичные игры, посвящённые одной из самых славных страниц великой русской истории – покорению Сибири? Можно взять сеттинг хоть XVII, хоть XVIII, хоть XIX вв., но везде будут отважные русские первопроходцы, таинственные аборигены, вольные фермеры-переселенцы, ушлые мошенники, бандиты и авантюристы, шерифы-полицмейстеры, а главное – наша восхитительная русская сибирская природа. Эх.
Либертарианская община золотоискателей
В 1883 - 1886 гг. в таёжной амурской глухомани на русско-китайской границе существовало целое государство золотоискателей – Желтугинская республика. Поняв, что в стихийной нерегулируемой ситуации гоббсовской войны "всех против всех" они скорее перебьют друг друга по пьяни или с целью грабежа, старатели на всеобщем сходе учредили квазигосударственное образование с собственной Конституцией, администрацией, полицией и налоговой системой.
К концу своего существования "Золотая республика" по численности населения обгоняла Читу, Благовещенск, Хабаровск и даже Владивосток. Была создана инфраструктура: кабаки и трактиры, гостиницы, бордели, бани, театр, цирк, казино и даже фотоателье.
История Желтугинской республики закончилась в начале 1886 г. Формально она находилась на китайской территории. Налогов в казну империи Цин естественно никто не платил, всё золото уходило на русскую сторону. Китайцы направили военную экспедицию для разгона дальневосточных либертарианцев. Русских и прочих многочисленных европейцев и американцев китайцы тронуть не посмели и выслали в Россию, а вот своих подданных предали лютой смерти. На этом либертарианский эксперимент на берегах Амура завершился.
https://www.sibreal.org/a/30434210.html
В 1883 - 1886 гг. в таёжной амурской глухомани на русско-китайской границе существовало целое государство золотоискателей – Желтугинская республика. Поняв, что в стихийной нерегулируемой ситуации гоббсовской войны "всех против всех" они скорее перебьют друг друга по пьяни или с целью грабежа, старатели на всеобщем сходе учредили квазигосударственное образование с собственной Конституцией, администрацией, полицией и налоговой системой.
К концу своего существования "Золотая республика" по численности населения обгоняла Читу, Благовещенск, Хабаровск и даже Владивосток. Была создана инфраструктура: кабаки и трактиры, гостиницы, бордели, бани, театр, цирк, казино и даже фотоателье.
История Желтугинской республики закончилась в начале 1886 г. Формально она находилась на китайской территории. Налогов в казну империи Цин естественно никто не платил, всё золото уходило на русскую сторону. Китайцы направили военную экспедицию для разгона дальневосточных либертарианцев. Русских и прочих многочисленных европейцев и американцев китайцы тронуть не посмели и выслали в Россию, а вот своих подданных предали лютой смерти. На этом либертарианский эксперимент на берегах Амура завершился.
https://www.sibreal.org/a/30434210.html
Сибирь.Реалии
"Золотая республика". Как русские старатели создали "Амурскую Калифорнию" в Китае
137 лет назад, в январе 1886 года, после недолгого сопротивления армии империи Цин прекратила свое существование так называемая Желтугинская республика, которую называют еще "Амурской Калифорнией" – маленькое самопровозглашённое государство, самоуправляемая…
Об отмене денацификации в ГДР и коммунистическом национализме
О том, что денацификация в западных оккупационных секторах Германии и Австрии была быстро свёрнута, известно достаточно широко. Советская зона не стала исключением. Уже с лета 1946 г. руководство Социалистической единой партии Германии (СЕПГ) – ведущей партии Советской зоны, образованной путём объединения коммунистов и социал-демократов, заявило, что с радостью примет в свои ряды бывших номинальных членов НСДАП, не запятнавших себя военными преступлениями. Приём «бывших» повышал и управляемость партии: «прощённые» нацисты за возможность вернуться в общественную жизнь готовы были голосовать за любую инициативу руководства и не особо ворчали, в то время как «старые бойцы» – проверенные коммунисты и социал-демократы, зачастую рисковавшие собой в подполье и прошедшие концлагеря, слишком часто позволяли себе самостоятельные мнения. Один бывший нацист в приливе энтузиазма так охарактеризовал новую партийную линию: «Да здравствует СЕПГ – большой друг маленьких нацистов!»
В 1948 г. для бывших нацистов вовсе была учреждена собственная партия (напомню, что в ГДР на всём протяжении её существования сохранялась формальная многопартийность, как, например, в современном Китае) – Национал-демократическая партия Германии (НДПГ). Один из её первых плакатов, вывешенных в Берлине, по свидетельствам очевидцев, гласил: «Против марксизма – за демократию!». Внизу стояла приписка: «С разрешения Советской военной администрации в Германии». Как и в предыдущем случае, НДПГ выступала верным союзником правящей СЕПГ в противостоянии с более независимыми христианскими демократами и либеральными демократами.
Восточно-немецкие коммунисты также пытались представить себя национальной силой, играя на национальных чувствах немцев. В 1946 г. перед региональными выборами в Восточной зоне было обнародовано заявление, что «СЕПГ будет противодействовать любому сокращению немецкой территории», а восточная граница с Польшей по Одеру-Нейсе лишь «временна».
Примечательно, что в первые десятилетия советской власти в Польше главным легитимирующим аргументом в пользу правящей Польской объединённой рабочей партии (ПОРП) являлось как раз то, что именно коммунисты добились присоединения исторических польских земель на западе, выгнав оттуда немцев. В общем, коммунизм коммунизмом, а национальные интересы – врозь.
О том, что денацификация в западных оккупационных секторах Германии и Австрии была быстро свёрнута, известно достаточно широко. Советская зона не стала исключением. Уже с лета 1946 г. руководство Социалистической единой партии Германии (СЕПГ) – ведущей партии Советской зоны, образованной путём объединения коммунистов и социал-демократов, заявило, что с радостью примет в свои ряды бывших номинальных членов НСДАП, не запятнавших себя военными преступлениями. Приём «бывших» повышал и управляемость партии: «прощённые» нацисты за возможность вернуться в общественную жизнь готовы были голосовать за любую инициативу руководства и не особо ворчали, в то время как «старые бойцы» – проверенные коммунисты и социал-демократы, зачастую рисковавшие собой в подполье и прошедшие концлагеря, слишком часто позволяли себе самостоятельные мнения. Один бывший нацист в приливе энтузиазма так охарактеризовал новую партийную линию: «Да здравствует СЕПГ – большой друг маленьких нацистов!»
В 1948 г. для бывших нацистов вовсе была учреждена собственная партия (напомню, что в ГДР на всём протяжении её существования сохранялась формальная многопартийность, как, например, в современном Китае) – Национал-демократическая партия Германии (НДПГ). Один из её первых плакатов, вывешенных в Берлине, по свидетельствам очевидцев, гласил: «Против марксизма – за демократию!». Внизу стояла приписка: «С разрешения Советской военной администрации в Германии». Как и в предыдущем случае, НДПГ выступала верным союзником правящей СЕПГ в противостоянии с более независимыми христианскими демократами и либеральными демократами.
Восточно-немецкие коммунисты также пытались представить себя национальной силой, играя на национальных чувствах немцев. В 1946 г. перед региональными выборами в Восточной зоне было обнародовано заявление, что «СЕПГ будет противодействовать любому сокращению немецкой территории», а восточная граница с Польшей по Одеру-Нейсе лишь «временна».
Примечательно, что в первые десятилетия советской власти в Польше главным легитимирующим аргументом в пользу правящей Польской объединённой рабочей партии (ПОРП) являлось как раз то, что именно коммунисты добились присоединения исторических польских земель на западе, выгнав оттуда немцев. В общем, коммунизм коммунизмом, а национальные интересы – врозь.
Occupation Zones.jpg
2.5 MB
Зоны оккупации Германии, 1945 - 1949 гг.
Часто можно видеть высказывания, мол «какой Гитлер был талантливый художник, какие красивые картины писал». По ссылке профессиональный художник WITH FACTS AND LOGIC разбивает в пух и прах эти утверждения, показывая, что Гитлер был бездарем и профаном не только в гуманитарном знании, но и в искусстве.
https://shakko.ru/1336628.html
https://shakko.ru/1336628.html
shakko.ru
Почему Гитлер — все-таки плохой художник?
Уважаемый читатель спрашивает: Почему вы говорите, что Адольф Гитлер плохо умел рисовать? Я видел его работы, они же хорошо нарисованы, мне нравятся, я бы, может, даже такое повесил. И вообще, если бы ему дали стать художником, как история бы изменилась!…
«Мы не Польша. И не Чехословакия даже. Слишком большие глыбины взрыли, подняли и уничтожили врагов. И слишком много уничтожено у нас кадров буржуазных. Мы уничтожили помещичьи кадры, дворянские, на которых держалась держава российская, мы уничтожили очень много кадров буржуазных, на которых держался буржуазный строй. Чтобы поднять эту молодёжь до уровня таких буржуазных воротил, требуется большое время и большие силы, и вряд ли можно их поднять и повернуть, не такие они сильные. И всё-таки они тоже прошли какую-то нашу школу внутреннюю, у нас учились, и хоть кричат, что хотели бы капитализм и прочее, – не так просто».
Лазарь Каганович – сталинский соратник, проживший 97 лет и умерший за несколько месяцев до распада СССР, о грядущей постсоветской элите. Из книги Феликса Чуева «Так говорил Каганович», 1992 г.
Лазарь Каганович – сталинский соратник, проживший 97 лет и умерший за несколько месяцев до распада СССР, о грядущей постсоветской элите. Из книги Феликса Чуева «Так говорил Каганович», 1992 г.
Как выбирали новую/старую столицу Германии
В конце 1940-х гг. в процессе создания Федеративной республики возник закономерный вопрос: какой город будет столицей? С одной стороны, Берлин к тому моменту являлся общенемецкой столицей уже на протяжении 80 лет, и существовало понятное желание сохранить привычное состояние. С другой стороны, существовали и возражения. Во-первых, чисто объективные: Берлин был оккупирован державами-победительницами, восточная часть города находилась под контролем СССР, и Западный Берлин в качестве столицы ФРГ превращался бы в анклав посреди советской территории. Во-вторых, присутствовало и «историческое» обоснование, почему Берлину больше не стоит оставаться столицей. Сторонники этого подхода утверждали, будто «берлинский» период немецкой истории принёс одни несчастья и в итоге полностью провалился: тут и прусский милитаризм, и кайзеровская автократия, и половинчатая Ноябрьская революция, и нацисты, и две проигранные Мировые войны. Куда лучше, утверждали они, перенести столицу на Запад, подальше от реакционного Востока. Самым вероятным вариантом в таком случае являлся Франкфурт-на-Майне. В отличие от «авторитарного» Берлина у него была твёрдая демократическая репутация: здесь короновались императоры Священной Римской империи, обещавшие не посягать на региональные вольности, а в 1848/49 гг. здесь заседал первый общенемецкий демократический парламент, который неудачно пытался создать единую либеральную Германскую империю.
Однако вопрос о столице всё равно оставался слишком чувствительным, особенно на фоне того, что ФРГ не признавала ГДР и считала восточные территории своими по праву. По этой причине сама «Конституция» ФРГ называлась не «Конституцией», а только «Основным законом», мол полноценную Конституцию собирались принять только после полного воссоединения страны (занятно, что страна в итоге воссоединилась, а Основной закон так и остался). То же самое и со столицей: дебаты в конце 1940-х гг. проходили формально не о «столице» («Hauptstadt»), а о «месте пребывания правительства» («Regierungssitz»), что опять же подчёркивало временный характер решения.
Главным конкурентом Франкфурта стал средненький по населению Бонн. Главным достоинством Бонна было то, что из-за своих не самых выдающихся размеров, его, в отличие от мегаполисов, не превратили в труху союзные бомбардировки, в силу чего в городе оставалось значительное количество относительно целых зданий, где можно было разместить депутатов и чиновников. За Бонн вписались и многочисленные завистники Франкфурта: после предполагаемого объединения всей Германии самодостаточный Франкфурт мог столичный статус и не отдать, а вот средненький провинциальный Бонн с Берлином уже никак тягаться не мог. Ну и, наконец, немаловажным обстоятельством было то, что здесь жил Конрад Аденауэр – президент Парламентского совета (так назывался предпарламент трёх оккупационных зон перед объединением в ФРГ), и 73-летнему человеку было удобно добираться от дома до работы.
Одно время кандидатами в «столицы» числились ещё Кассель и Штутгарт, но первый был слишком разрушен, и к тому же находился слишком близко к Советской зоне, а второй обанкротился. В итоге Бонн победил на выборах «места пребывания правительства» сначала в мае 1949 г., когда голосовал Парламентский совет, а затем в ноябре того же года, когда голосовал уже первый бундестаг. Впрочем, вскоре журнал Der Spiegel раскопал некрасивую историю, что ряд депутатов, голосовавших за Бонн, просто подкупили.
Берлин вновь стал столицей объединенного немецкого государства в 1990 г. Однако в 1991 г. он едва-едва стал «местом пребывания правительства и бундестага», опередив Бонн при парламентском голосовании лишь на 18 голосов. Окончательный переезд состоялся в 1999 г. За потерю столичного статуса Бонну выплатили солидную денежную компенсацию, кроме того, здесь всё равно остались главные офисы 6 федеральных министерств и запасные офисы всех остальных федеральных органов исполнительной власти.
В конце 1940-х гг. в процессе создания Федеративной республики возник закономерный вопрос: какой город будет столицей? С одной стороны, Берлин к тому моменту являлся общенемецкой столицей уже на протяжении 80 лет, и существовало понятное желание сохранить привычное состояние. С другой стороны, существовали и возражения. Во-первых, чисто объективные: Берлин был оккупирован державами-победительницами, восточная часть города находилась под контролем СССР, и Западный Берлин в качестве столицы ФРГ превращался бы в анклав посреди советской территории. Во-вторых, присутствовало и «историческое» обоснование, почему Берлину больше не стоит оставаться столицей. Сторонники этого подхода утверждали, будто «берлинский» период немецкой истории принёс одни несчастья и в итоге полностью провалился: тут и прусский милитаризм, и кайзеровская автократия, и половинчатая Ноябрьская революция, и нацисты, и две проигранные Мировые войны. Куда лучше, утверждали они, перенести столицу на Запад, подальше от реакционного Востока. Самым вероятным вариантом в таком случае являлся Франкфурт-на-Майне. В отличие от «авторитарного» Берлина у него была твёрдая демократическая репутация: здесь короновались императоры Священной Римской империи, обещавшие не посягать на региональные вольности, а в 1848/49 гг. здесь заседал первый общенемецкий демократический парламент, который неудачно пытался создать единую либеральную Германскую империю.
Однако вопрос о столице всё равно оставался слишком чувствительным, особенно на фоне того, что ФРГ не признавала ГДР и считала восточные территории своими по праву. По этой причине сама «Конституция» ФРГ называлась не «Конституцией», а только «Основным законом», мол полноценную Конституцию собирались принять только после полного воссоединения страны (занятно, что страна в итоге воссоединилась, а Основной закон так и остался). То же самое и со столицей: дебаты в конце 1940-х гг. проходили формально не о «столице» («Hauptstadt»), а о «месте пребывания правительства» («Regierungssitz»), что опять же подчёркивало временный характер решения.
Главным конкурентом Франкфурта стал средненький по населению Бонн. Главным достоинством Бонна было то, что из-за своих не самых выдающихся размеров, его, в отличие от мегаполисов, не превратили в труху союзные бомбардировки, в силу чего в городе оставалось значительное количество относительно целых зданий, где можно было разместить депутатов и чиновников. За Бонн вписались и многочисленные завистники Франкфурта: после предполагаемого объединения всей Германии самодостаточный Франкфурт мог столичный статус и не отдать, а вот средненький провинциальный Бонн с Берлином уже никак тягаться не мог. Ну и, наконец, немаловажным обстоятельством было то, что здесь жил Конрад Аденауэр – президент Парламентского совета (так назывался предпарламент трёх оккупационных зон перед объединением в ФРГ), и 73-летнему человеку было удобно добираться от дома до работы.
Одно время кандидатами в «столицы» числились ещё Кассель и Штутгарт, но первый был слишком разрушен, и к тому же находился слишком близко к Советской зоне, а второй обанкротился. В итоге Бонн победил на выборах «места пребывания правительства» сначала в мае 1949 г., когда голосовал Парламентский совет, а затем в ноябре того же года, когда голосовал уже первый бундестаг. Впрочем, вскоре журнал Der Spiegel раскопал некрасивую историю, что ряд депутатов, голосовавших за Бонн, просто подкупили.
Берлин вновь стал столицей объединенного немецкого государства в 1990 г. Однако в 1991 г. он едва-едва стал «местом пребывания правительства и бундестага», опередив Бонн при парламентском голосовании лишь на 18 голосов. Окончательный переезд состоялся в 1999 г. За потерю столичного статуса Бонну выплатили солидную денежную компенсацию, кроме того, здесь всё равно остались главные офисы 6 федеральных министерств и запасные офисы всех остальных федеральных органов исполнительной власти.
Ethnic map of Poland 1858.jpg
741.3 KB
Этнографическая карта Польши в границах до разделов Речи Посполитой на 1858 г.
Дело «Lena Goldfields» и мухлёж с концессиями.
Англо-русская компания «Lena Goldfields» с 1908 г. контролировала добычу золота на Ленских золотых приисках. Именно здесь произошёл знаменитый Ленский расстрел 1912 г. рабочей манифестации. После революции добыча золота была национализирована, но с началом НЭПа Советам пришлось искать внешних инвесторов. В 1925 г. «Lena Goldfields» вернулась на золотые прииски на правах концессии. Было завезено дорогое оборудование, английские специалисты наладили работу, и золотодобыча возобновилась. По концессионному договору, заключённому на 30 лет, львиную долю золота компания оставляла себе, выплачивая СССР определённый процент. Однако большевики оставили себе небольшую лазейку. Если добыча золота упала бы ниже определённого минимума, контракт разрывался, а всё оборудование переходило в собственность Советов. Благодушные англичане, не намеренные останавливать выгодное производство, согласились.
В конце 1920-х гг. пришедший к власти Сталин начал политику сворачивания концессий. Вот тут то и пригодился пункт о минимуме золотодобычи. По зову партии советские рабочие на английских приисках внезапно забастовали, потребовав увеличить себе зарплату настолько, что компания при выполнении их условий теряла бы рентабельность. В ответ на просьбы посодействовать советские органы власти сетовали, что не могут указывать профсоюзам, так как власть в СССР как раз и принадлежит рабочим. Золотодобыча простаивала, и СССР на основании договора расторг отношения с «Lena Goldfields» и конфисковал всё ввезённое оборудование. Чтобы закрепить разрыв отношений, на приисках вовремя нашли «банду вредителей» и «шпионов». Впрочем, компания выставила иск в третейский суд, в котором обвиняла СССР, помимо провоцирования забастовки, в мухлеже с обменными курсами фунта и рубля, что занижало цену сдачи золота, и в невыполнении обязательств по охране приисков, что привело к массовым хищениям. Суд признал законность требований «Lena Goldfields», и после долгих тяжб СССР в 1934 г. согласился выплатить компании компенсацию в 3 млн. фунтов с рассрочкой в 20 лет.
Англо-русская компания «Lena Goldfields» с 1908 г. контролировала добычу золота на Ленских золотых приисках. Именно здесь произошёл знаменитый Ленский расстрел 1912 г. рабочей манифестации. После революции добыча золота была национализирована, но с началом НЭПа Советам пришлось искать внешних инвесторов. В 1925 г. «Lena Goldfields» вернулась на золотые прииски на правах концессии. Было завезено дорогое оборудование, английские специалисты наладили работу, и золотодобыча возобновилась. По концессионному договору, заключённому на 30 лет, львиную долю золота компания оставляла себе, выплачивая СССР определённый процент. Однако большевики оставили себе небольшую лазейку. Если добыча золота упала бы ниже определённого минимума, контракт разрывался, а всё оборудование переходило в собственность Советов. Благодушные англичане, не намеренные останавливать выгодное производство, согласились.
В конце 1920-х гг. пришедший к власти Сталин начал политику сворачивания концессий. Вот тут то и пригодился пункт о минимуме золотодобычи. По зову партии советские рабочие на английских приисках внезапно забастовали, потребовав увеличить себе зарплату настолько, что компания при выполнении их условий теряла бы рентабельность. В ответ на просьбы посодействовать советские органы власти сетовали, что не могут указывать профсоюзам, так как власть в СССР как раз и принадлежит рабочим. Золотодобыча простаивала, и СССР на основании договора расторг отношения с «Lena Goldfields» и конфисковал всё ввезённое оборудование. Чтобы закрепить разрыв отношений, на приисках вовремя нашли «банду вредителей» и «шпионов». Впрочем, компания выставила иск в третейский суд, в котором обвиняла СССР, помимо провоцирования забастовки, в мухлеже с обменными курсами фунта и рубля, что занижало цену сдачи золота, и в невыполнении обязательств по охране приисков, что привело к массовым хищениям. Суд признал законность требований «Lena Goldfields», и после долгих тяжб СССР в 1934 г. согласился выплатить компании компенсацию в 3 млн. фунтов с рассрочкой в 20 лет.
Венгерская политика ассимиляции нацменьшинств
Заключив с Австрией соглашение о двуединой монархии (Аусгляйх) в 1867 г., Венгрия получила значительную степень автономии во внутренних делах, что позволило венграм начать программу ускоренной ассимиляции всех национальных меньшинств, проживавших на территории Венгерского королевства. Главным инструментом мадьяризации стал язык: сделать карьеру можно было лишь при условии знания венгерского языка, а если соискателю не повезло родиться с невенгерскими именем и фамилией, неформальные «правила хорошего тона» требовали мадьяризировать и их. Тем, кто мадьяризироваться не хотел, дорога на государственную службу была закрыта, зато были открыты границы: правительство поощряло эмиграцию нацменов для снижения их удельной доли в структуре населения.
Если в 1850 г. в Буде и в Пеште (в единый город их объединили лишь в 1873 г.) на венгерском разговаривала в лучшем случае треть населения (остальные – на немецком), то в 1890 г. – на государствообразующем языке разговаривали уже 90%. Пожонь (ныне Братислава) с 75% немецкоязычного населения в 1850 г. перешла к 40%-му паритету между немецкоязычными и мадьяроязычными горожанами в 1910 г. Численность венгероязычных за 60 лет, с 1850 по 1910 гг., удвоилась (т.е их стало больше на 100%), в то время как носителей сербохорватского языка стало больше только на 40%, румынского – на 30%, словацкого – на 10%. В итоге, если в 1850 г. венгероязычных в королевстве насчитывалось около 40%, то к 1910 г. их число приближалось к 55%.
Однако до полной языковой гомогенности было ещё далеко. Мадьяризация наиболее эффективно шла в городах, но не на селе, а именно в деревнях жило большинство носителей иных национальных идентичностей: сербы, хорваты, румыны, словаки, словенцы, русины. В конце концов, венгерский ассимиляционный проект рухнул на полпути из-за проигрыша в Великой войне и расчленения государства с потерей 72% его территории и 64% населения.
Этнографическая карта Венгрии на 1880 г. в хорошем разрешении: https://cdn.nwmgroups.hu/s/img/i/1809/20180921nagymagyarorszag.jpg
Заключив с Австрией соглашение о двуединой монархии (Аусгляйх) в 1867 г., Венгрия получила значительную степень автономии во внутренних делах, что позволило венграм начать программу ускоренной ассимиляции всех национальных меньшинств, проживавших на территории Венгерского королевства. Главным инструментом мадьяризации стал язык: сделать карьеру можно было лишь при условии знания венгерского языка, а если соискателю не повезло родиться с невенгерскими именем и фамилией, неформальные «правила хорошего тона» требовали мадьяризировать и их. Тем, кто мадьяризироваться не хотел, дорога на государственную службу была закрыта, зато были открыты границы: правительство поощряло эмиграцию нацменов для снижения их удельной доли в структуре населения.
Если в 1850 г. в Буде и в Пеште (в единый город их объединили лишь в 1873 г.) на венгерском разговаривала в лучшем случае треть населения (остальные – на немецком), то в 1890 г. – на государствообразующем языке разговаривали уже 90%. Пожонь (ныне Братислава) с 75% немецкоязычного населения в 1850 г. перешла к 40%-му паритету между немецкоязычными и мадьяроязычными горожанами в 1910 г. Численность венгероязычных за 60 лет, с 1850 по 1910 гг., удвоилась (т.е их стало больше на 100%), в то время как носителей сербохорватского языка стало больше только на 40%, румынского – на 30%, словацкого – на 10%. В итоге, если в 1850 г. венгероязычных в королевстве насчитывалось около 40%, то к 1910 г. их число приближалось к 55%.
Однако до полной языковой гомогенности было ещё далеко. Мадьяризация наиболее эффективно шла в городах, но не на селе, а именно в деревнях жило большинство носителей иных национальных идентичностей: сербы, хорваты, румыны, словаки, словенцы, русины. В конце концов, венгерский ассимиляционный проект рухнул на полпути из-за проигрыша в Великой войне и расчленения государства с потерей 72% его территории и 64% населения.
Этнографическая карта Венгрии на 1880 г. в хорошем разрешении: https://cdn.nwmgroups.hu/s/img/i/1809/20180921nagymagyarorszag.jpg
ex-Hungary 1927.jpg
679.7 KB
Этнографическая карта бывшего Венгерского королевства в 1927 г. Видно, что значительная часть мадьяр оказалась за пределами своего национального государства: в Чехословакии, Югославии и в Румынии. Всего по итогам Трианонского договора за пределами национальных границ оказалась треть (!) всего венгерского народа: 3,3 млн. при оставшемся населении Венгрии в 6,7 млн.
Про Третий Рейх
Словосочетание «Третий Рейх» неразрывно, как клеймо, связано с периодом господства в Германии нацистской партии и Адольфа Гитлера в 1933 – 1945 гг. Тем интереснее проследить историю возникновения и употребления этого термина.
Прежде всего, стоит сразу отметить: «Третий Рейх» – метафора, никогда это выражение не использовалось в качестве официального наименования государства. С 1871 по 1943 гг. Германия официально именовалась «Германским Рейхом» (Deutsches Reich), с 1943 по 1945 гг. – «Великогерманским Рейхом» (Großdeutsches Reich). Интересно само использование слова «Рейх» в контексте государства. Это не «Staat» – слово Нового времени, обозначающее рациональное положение вещей, договор, контракт между гражданами. «Рейх» – слово из Средних веков, знакомое людям того времени, прежде всего, своими религиозными коннотациями. Христиане ждут наступления «Царства Небесного» (Himmelreich) и возносят молитву Господу: «Да приидет Царствие Твое» (Dein Reich komme). «Рейх», таким образом, само по себе понятие более мистическое, иерархичное, иррациональное и чувственное, нежели холодные рационализированные, ориентированные больше на горизонтальные связи, «Staat» или «Res publica».
Западное мироощущение, как известно, трёхчленно. Апостол Павел делил историю на три части: эпоху языческого Закона, эпоху Закона Моисеева и эпоху грядущего Закона Христова. Богослов XII в. Иоахим Флорский видоизменил концепцию Павла: от Авраама до Иоанна Крестителя было Царство Бога-Отца, начиная с Христа идёт Царство Бога-Сына, и впереди нас ждёт вечное Царство Святого Духа. Наконец, уже секуляризированные мыслители Модерна продолжили трёхчленную традицию деления мировой истории: Античность, Средневековье, Новое время. «Третий Рейх» в этом контексте совершенно органично вписывается в европейскую традицию. Расхожий штамп о «Тысячелетнем Рейхе» также является прямым заимствованием религиозной хилиастической лексики о грядущем Тысячелетнем Царстве Божьем.
«Третий Рейх» оставался понятием, относящимся сугубо к христианской апокалиптике, вплоть до рубежа XIX – XX вв. Впервые в несколько ином значении выражение предстало в 1888 г., когда на немецкий язык была переведена одна из пьес норвежца Хенрика Ибсена, в которой этим термином обозначался некий синтез язычества и христианства. В течение следующих десятилетий «Третий Рейх» изредка встречался в литературе, обозначая нечто хорошее, что ждёт нас в будущем. В 1918 г. немецкий философ Готлоб Фреге обозначил термином «Третий Рейх» чисто философскую область мысли, которая содержит некие объективные понятия, которые мы, однако, неспособны воспринять органами чувств.
В политику «Третий Рейх» был введён консервативным революционером Артуром Мёллером ван ден Бруком, который в 1923 г. выпустил одноименную книжку, где как раз провёл известные аналогии: Первый Рейх – Священная Римская империя, Второй Рейх – империя кайзеров, Третий Рейх – некое будущее немецкое национальное государство. Обычно считают, что нацисты позаимствовали термин именно у этого автора, однако последние исследования доказывают, что данное выражение попало в нацистский глоссарий ещё до выхода книги ван ден Брука через переводчика Ибсена – писателя Дитриха Эккарта, который являлся одним из первых политических наставников Гитлера.
В первые годы нахождения у власти нацисты активно использовали термин «Третий Рейх», напирая на христианские аллюзии. Однако уже летом 1939 г. Гитлер и Геббельс запретили официальным изданиям употреблять термин «Третий Рейх», фактически признав, что нацистское государство имеет мало общего с христианскими пророчествами или идеалами консервативных революционеров 1920-х гг. Выглядит забавно, но получается, что в самом Третьем Рейхе сочетание «Третий Рейх» являлось нежелательным.
Современные академические исследования стараются избегать излишне метафорического неопределённого термина «Третий Рейх», используя вместо него выражения, вроде «NS-Staat» (так, например, называется статья об этом периоде истории в немецкой Википедии), «NS-Regime», «Diktatur Hitlers» или «Nationalsozialistische Herrschaft».
Словосочетание «Третий Рейх» неразрывно, как клеймо, связано с периодом господства в Германии нацистской партии и Адольфа Гитлера в 1933 – 1945 гг. Тем интереснее проследить историю возникновения и употребления этого термина.
Прежде всего, стоит сразу отметить: «Третий Рейх» – метафора, никогда это выражение не использовалось в качестве официального наименования государства. С 1871 по 1943 гг. Германия официально именовалась «Германским Рейхом» (Deutsches Reich), с 1943 по 1945 гг. – «Великогерманским Рейхом» (Großdeutsches Reich). Интересно само использование слова «Рейх» в контексте государства. Это не «Staat» – слово Нового времени, обозначающее рациональное положение вещей, договор, контракт между гражданами. «Рейх» – слово из Средних веков, знакомое людям того времени, прежде всего, своими религиозными коннотациями. Христиане ждут наступления «Царства Небесного» (Himmelreich) и возносят молитву Господу: «Да приидет Царствие Твое» (Dein Reich komme). «Рейх», таким образом, само по себе понятие более мистическое, иерархичное, иррациональное и чувственное, нежели холодные рационализированные, ориентированные больше на горизонтальные связи, «Staat» или «Res publica».
Западное мироощущение, как известно, трёхчленно. Апостол Павел делил историю на три части: эпоху языческого Закона, эпоху Закона Моисеева и эпоху грядущего Закона Христова. Богослов XII в. Иоахим Флорский видоизменил концепцию Павла: от Авраама до Иоанна Крестителя было Царство Бога-Отца, начиная с Христа идёт Царство Бога-Сына, и впереди нас ждёт вечное Царство Святого Духа. Наконец, уже секуляризированные мыслители Модерна продолжили трёхчленную традицию деления мировой истории: Античность, Средневековье, Новое время. «Третий Рейх» в этом контексте совершенно органично вписывается в европейскую традицию. Расхожий штамп о «Тысячелетнем Рейхе» также является прямым заимствованием религиозной хилиастической лексики о грядущем Тысячелетнем Царстве Божьем.
«Третий Рейх» оставался понятием, относящимся сугубо к христианской апокалиптике, вплоть до рубежа XIX – XX вв. Впервые в несколько ином значении выражение предстало в 1888 г., когда на немецкий язык была переведена одна из пьес норвежца Хенрика Ибсена, в которой этим термином обозначался некий синтез язычества и христианства. В течение следующих десятилетий «Третий Рейх» изредка встречался в литературе, обозначая нечто хорошее, что ждёт нас в будущем. В 1918 г. немецкий философ Готлоб Фреге обозначил термином «Третий Рейх» чисто философскую область мысли, которая содержит некие объективные понятия, которые мы, однако, неспособны воспринять органами чувств.
В политику «Третий Рейх» был введён консервативным революционером Артуром Мёллером ван ден Бруком, который в 1923 г. выпустил одноименную книжку, где как раз провёл известные аналогии: Первый Рейх – Священная Римская империя, Второй Рейх – империя кайзеров, Третий Рейх – некое будущее немецкое национальное государство. Обычно считают, что нацисты позаимствовали термин именно у этого автора, однако последние исследования доказывают, что данное выражение попало в нацистский глоссарий ещё до выхода книги ван ден Брука через переводчика Ибсена – писателя Дитриха Эккарта, который являлся одним из первых политических наставников Гитлера.
В первые годы нахождения у власти нацисты активно использовали термин «Третий Рейх», напирая на христианские аллюзии. Однако уже летом 1939 г. Гитлер и Геббельс запретили официальным изданиям употреблять термин «Третий Рейх», фактически признав, что нацистское государство имеет мало общего с христианскими пророчествами или идеалами консервативных революционеров 1920-х гг. Выглядит забавно, но получается, что в самом Третьем Рейхе сочетание «Третий Рейх» являлось нежелательным.
Современные академические исследования стараются избегать излишне метафорического неопределённого термина «Третий Рейх», используя вместо него выражения, вроде «NS-Staat» (так, например, называется статья об этом периоде истории в немецкой Википедии), «NS-Regime», «Diktatur Hitlers» или «Nationalsozialistische Herrschaft».