В контексте вчерашних событий вспомнился недавний пост о попытке трансфера в Веймарской республике начала 1930-х гг., в рамках которого также подразумевался вариант продления президентских полномочий.

В марте 1930 г. на фоне Великой депрессии рейхсканцлером был назначен Генрих Брюнинг – фронтовик, авторитетный специалист по бюджету и профсоюзному движению в Рейхстаге, член партии Центра. Борьбу с кризисом канцлер повёл логичным, но крайне непопулярным путём секвестра бюджета с сокращением социальных выплат и зарплат при одновременном повышении налогов. На волне общественного недовольства на парламентских выборах в сентябре 1930 г. НСДАП из политического аутсайдера стала второй партией в Рейхстаге, продолжив добиваться ошеломительных электоральных успехов и в 1931 г. Тем временем приближалась проблема-1932: истекал семилетний президентский срок 84-летнего «Отца нации» фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга. По-хорошему дедушка на девятом десятке лет должен был отправляться на заслуженный покой. Однако получалось, что самой популярной у избирателя фигурой после Гинденбурга являлся радикал Гитлер. Единственным способом спасти Германию от нацистской диктатуры становилось переизбрание старика на новый семилетний срок. Понимая, что до конца нового срока фельдмаршал вряд ли доживёт, Брюнинг замыслил проект реставрации монархии Гогенцоллернов. В конце концов, многие в Германии искренне сохраняли монархические симпатии, в том числе и сам канцлер. Трансфер должен был выглядеть следующим образом. Рейхстаг и Рейхсрат 2/3 голосов отменяют президентские выборы, продляют полномочия Гинденбурга и голосуют за реставрацию монархии. Гинденбург становится регентом и находится на этом посту до самой своей предполагаемой скорой смерти. За это время будут улажены технические аспекты Реставрации, и после смерти регента на трон вступит молодой принц Вильгельм – сын кронпринца Вильгельма Прусского и внук бывшего императора Вильгельма II. Вариант с возвращением самого бывшего кайзера или его сына был признан нецелесообразным: слишком уж сильно оба они ассоциировались со «Старым режимом», реакционными взглядами, юнкерами-помещиками и прочими раздражающими массы атрибутами. Молодой же принц, не замазанный в политических интригах, должен был, наоборот, сплотить нацию. Будущая реставрированная монархия представлялась Брюнингу конституционной по британскому образцу.

Поразительно, но добившись согласия на свой монархический план у прогрессистов – католических центристов, социал-демократов, либералов и профсоюзов, канцлер не нашёл поддержки у тех, кто апеллировал к славному монархическому прошлому. И прежде всего у самого Гинденбурга. Престарелый президент, остававшийся верным Вильгельму II, не соглашался ни на какой иной вариант Реставрации, кроме как на возвращение бывшего императора, наделённого всей полнотой прежних полномочий, ни о каком «британском» типе монархии президент не хотел и слышать. Однако Брюнинг сумел уговорить Гинденбурга на продление полномочий, но это оказалось бесполезно. Нацисты отказались голосовать за план канцлера, также поступили и консерваторы. Гитлер всё же надеялся победить на предстоящих президентских выборах, а лидер консерваторов Гугенберг стремился уничтожить демократический парламентский режим, заменив его авторитарным, и никакие игры в парламентскую монархию его не устраивали. Коалиция в 2/3 голосов так и осталась несбыточной мечтой. За год – с марта 1932 по март 1933 гг. – в Германии прошли пять (!) федеральных избирательных кампаний, демократическая республика в течение этого года была упразднена конгломератом военных, аристократов и бюрократов, на посту канцлера сменились три человека, и, в конце концов, Адольф Гитлер всё же дорвался до власти. Монархический трансфер – возможно единственный способ избежать нацистской диктатуры с сохранением демократии, так и остался нереализованным проектом.

Несмотря на то, что для кого-то сложившаяся ситуация будет выглядеть печальной и неприятной, стоит отметить три момента.

Во-первых, Россия — страна очень удалая и лихая, как женщина, которой ты сначала просто улыбнулся, а через несколько месяцев ты понимаешь, что вы уже женаты. Любые попытки переписать Россию под себя заканчиваются весьма плачевно. Пётр III хотел переписать Россию по прусскому уставу и получил сапогом пьяного графа Орлова в лицо. Павел I собирался переписать Россию по лекалам рыцарского духа и отведал табакерки в висок.

Поэтому любые телодвижения, направленные на то, чтобы кого-то увековечить и продлить власть того человека, вызывают у меня лишь скептицизм. В конце концов, Сталин считал себя хозяином страны, но когда его труп выносили из мавзолея, то даже пуговицы срезали с кителя. Чтобы вот.

Во-вторых, нынешний режим очень похож на Польскую республику межвоенного периода. Возможно, кстати, именно по этой причине Путин так не любит поляков и их версию истории, потому что в том сценарии, который реализовывался на берегах Вислы спустя годы отчётливо видны все его минусы, но желание их предотвратить при повторной реализации затмевает осознание ущербности самой модели.

Итак, что в современной РФ есть от межвоенной Польской республики? Авторитарный лидер, прикрывающийся общепатриотической идеологией, дабы выглядеть полуцарственной фигурой над схваткой (Пилсудский/Путин), верные сподвижники, которых объединяет лишь фигура лидера и которые давным-давно расколоты на свои собственные фракционные группы.

В Польше это были правая, левая и центристская санации соответственно. Режим, установленный Пилсудским после переворота 1926 года назывался режимом Санации, так что...

Правая санация выступала за силовое уничтожение оппозиции, агрессивную внешнюю политику и выстраивание полноценного вождистского государства безо всяких там парламентско-демократических атавизмов. Левая санация желала видеть Польшу социально-ответственным государством, с национализацией предприятий и поддержкой отечественного производителя. Центристская санация изо всех сил делала вид, что всё в стране более-менее хорошо, давайте просто тихо-мирно делать своё дело.

В принципе, в путинском окружении есть своя правая санация — силовики, левая санация — глазьевы-прилепины, центристская санация — технократы-бюрократы. Забавно, что и в Польше 1926-1939 годов, и в современной РФ самые униженные и оскорблённые — это условные "левые", существующие как бы на обочине жизни.

Третий момент заключается в том, что Россия 2020 года это не Польша 1930. Здесь намешано всего понемногу — от предвоенной Румынии переизбыток гуманитариев, среди молодёжи, из-за чего она весьма политизирована, при отсутствии внятных перспектив. От масариковско-бенешевской Чехословакии заметная роль олигархии. От хортистской Венгрии разделённость и желание её преодолеть. Поэтому вряд ли Россию ждёт безоблачное демократическое будущее, которое лишь слегка будет омрачено современными играми в переписывание конституции.

С другой стороны, получается, что в 2020 году Восточная Европа начинается в Бресте и заканчивается на Камчатке, если судить по таким сложным материям.

12 марта 1919 г. закончились Мартовские бои в Берлине – один из самых кровавых эпизодов Гражданской войны в Германии 1918 – 1923 гг. и одновременно с тем один из наиболее забытых. Январское восстание спартакистов, в ходе которого были убиты Карл Либкнехт и Роза Люксембург, бывшее меньше и по масштабам, и по количеству жертв, тем не менее, вытеснило Мартовский эпизод из исторической памяти.

Суть конфликта, приведшего к кровавой развязке, заключалась в двойственной природе Ноябрьской революции: «буржуазные» революционеры были удовлетворены созывом Учредительного собрания и проектами парламентской республики, а вот сторонники социалистического «углубления» революции требовали советской власти, социализации промышленности и демократизации армии. Иными словами, всё как в России за два года до того.

3 марта рабочие советы Берлина, где большинство принадлежало коммунистам и левым социал-демократам, объявили о всеобщей забастовке с целью добиться социалистической программы революции, распустить добровольческие корпуса, подавившие Январское восстание, а также возобновить отношения с Советской Россией, также прерванные в январе. Опасность мартовского выступления заключалась в том, что в отличие от январского, оно было поддержано мощными забастовками пролетариата в регионах: в Силезии, в Руре и в Центральной Германии. Берлинские левые имели и силовой блок в виде всевозможных отрядов рабочей самообороны, «республиканских революционных войск» и революционных морячков из «Народной морской дивизии». С началом забастовки многие из них, возможно, не следуя какому-то изначальному плану, а по собственной инициативе, начали громить магазины и захватывать полицейские участки.

Однако Временное правительство не спасовало. Министр обороны Густав Носке, к слову «правый» социал-демократ, подавивший Январское выступление, вновь получил чрезвычайные полномочия. Уже на следующий день в столицу вошли фрайкоры, которые начали наводить порядок свойственными им методами. Радикализации насилия способствовала фейк-ньюс: якобы толпа забастовщиков захватила штаб-квартиру полиции в одном из районов Берлина и перебила там всех полицейских, число жертв в газетах варьировалось от 60 до 200. Позже подтвердилась гибель двоих.

9 марта, вероятно под впечатлением от газетных сообщений, Носке отдал приказ расстреливать без суда любого, кто будет задержан с оружием в руках. Жертвами приказа стали в том числе и те, у кого дома, например, с Великой войны хранилось оружие, и кому не повезло подвернуться под обыск. Рабочие кварталы зачищались миномётами, тяжёлой артиллерией, броневиками, танками и самолётами. Не все моряки из «Народной морской дивизии» приняли участие в противостоянии с правительством. Несколько сотен из них прибыли добровольно сдать оружие и получить обещанную зарплату. Вместо этого офицер, которому они сдались, устроил децимацию, приказав расстрелять из пулемёта каждого десятого. Оставим подписчикам оценивать оправданность применённых репрессий.

Последние баррикады пали 12 марта. За неделю боёв фрайкоры перебили от 1,2 до 2 тыс. человек (в январе погибли полторы сотни). Их собственные потери не превышали восьмидесяти солдат и полицейских.

Мартовское кровопролитие ещё раз показало нереализуемость «русского сценария» в Германии. Оно вбило ещё один клин между коммунистами и социал-демократами, возглавлявшими Временное правительство, что впоследствии отразится на судьбе республики. Добровольческие корпуса были интегрированы в рейхсвер, что ровно через год аукнется тому правительству, что они некогда защищали, а уже в 1920 г. попытаются свергнуть.

Сто лет назад, 13 марта 1920 г., в Германии началась попытка военного переворота, известная как Капповский путч.

В 1919 г. Германия стояла на грани повторения «русского» сценария социальной революции. От этого её удержали боевые действия и террор добровольческих корпусов (фрайкоров) – вооружённых формирований, состоявших преимущественно из офицеров-фронтовиков, кадетов военных училищ и студентов. До поры до времени они подчинялись демократическому правительству. Всё изменилось после того, как оно подписало Версальский мир. Помимо «национального унижения» в виде отторжения территорий и выплаты репараций, договор предполагал сокращение армии до крошечных 100 тыс. (точная численность фрайкоров неизвестна из-за отсутствия внятной системы учёта, цифры прыгают от 150 до 400 тыс. человек). Для огромного числа здоровых амбициозных мужчин это означало конец карьеры и самого образа жизни, десятилетиями пестуемого в Германии рубежа веков. Веймарское правительство, согласившееся на такие условия, из объекта защиты превратилось в смертельного врага.

Заговор возглавил генерал Лютвиц – командир Восточного округа рейхсвера, куда входила столица. Поводом к путчу послужило намерение правительства распустить одно из добровольческих подразделений – 2-ю военно-морскую бригаду капитана Эрхардта. 10 марта Лютвиц потребовал от президента Эберта не распускать бригаду, присовокупив политические требования, вроде роспуска правительства и новых парламентских выборов. За это он был отправлен в отставку, после чего генерал приступил к действиям. В ночь на 13 марта бригада Эрхардта вошла в столицу, никакого сопротивления ей оказано не было: армейские части солидаризировались с путчистами. Правительство успело бежать из Берлина за десять минут до захвата правительственного квартала.

Создание нового кабинета поручили Вольфгангу Каппу (его имя благодаря этому осталось в истории) – непримечательному малоизвестному пожилому чиновнику из министерства сельского хозяйства. В него он набрал таких же малоприметных бюрократов-технократов, которых никто не знал. Оказалось, что заговорщики, подготавливая выступление, забыли такую мелочь как составление списков будущего правительства. Бесцветность нового кабинета, которому отказался подчиняться государственный аппарат, стала первым проколом путчистов.

Демократическое правительство бежало сначала в Дрезден, затем в Штутгарт. Вызванный начальник Генштаба Ганс фон Сект на просьбу применить армию произнёс легендарную фразу: «рейхсвер не стреляет в рейхсвер», отказавшись использовать вооружённые силы в политических баталиях. Тогда правительство обратилось к профсоюзам с призывом выйти на всеобщую забастовку. Это решило судьбу мятежа. Все левые и демократические силы страны от коммунистов до левых либералов объединились, забыв предыдущие разногласия, организовав крупнейшую в истории Германии забастовку на 12 млн. человек. Полная парализация хозяйственной жизни страны лишила путчистов шансов на успех. Они пошли на переговоры с законным правительством, и 18 марта путч закончился. Его лидеры беспрепятственно выехали из страны, военно-морская бригада Эрхардта с почётом покинула Берлин (правда на выходе она вступила в перестрелку с забастовщиками, что кончилось 12 трупами, вышло нехорошо). Рядовых участников путча амнистировали.

Впрочем, проблемы для правительства не закончились. Всеобщая забастовка реанимировала советское движение, подавленное за год до этого. Местные Красные армии начали создаваться в Тюрингии, Саксонии и Руре. На их подавление правительство отправило те самые фрайкоры, которые только что пытались его свергнуть. В Баварии, наоборот, произошёл правый переворот, после чего регион до 1924 г. находился в полунезависимом состоянии и являлся инкубатором для организаций правых радикалов, в том числе и для одной молодой динамично развивающейся партии одного несостоявшегося австрийского архитектора.