«Перформанс», Беатрис Серрано

В детских фантазиях офисные сирены ассоциировались с успехом, запахом только что распакованных капроновых колготок и высокоранговым клацаньем пальчиками по клавиатуре: в конце месяца за это даже заплатят деньги, фантастика. Эту эстетику сожрала суровая реальность. Оказалось, что бестолковая работа, где ты имитируешь бурную деятельность, ведёт только к истощению префронтальной коры и рецепту на транквилизаторы. Из-за этого Мариса ест бензодиазепины, как конфетки. С ними её жизнь становится немного терпимее, и появляются силы «играть в офис».

У «игры в офис» нехитрые правила. Нельзя закатывать глаза, если твоя коллега выдаёт что-то в духе: «о, я тоже феминистка, но мужчин обожаю!». Нужно вежливо улыбаться, когда компания дарит сотрудникам бутылки для воды, жирно подчёркивая, как для всех важно устойчивое развитие, даже если ты прекрасно понимаешь, что устойчивое развитие здесь не важно никому, и вообще вся экология внутри коллектива на вид не лучше, чем ароматизированный многократно использованный презерватив, на который к тому же налипла корпоративная терминология. Ещё для «игры в офис» приходится кивать, когда тебя добровольно-принудительно везут на совместный уик-энд с коллегами, где будет пейнтбол — древний, проверенный способ выявить, кто из команды тревожник, кто накануне обдолбался, чтобы пережить это скучнейшее мероприятие, а кто всё это время маскировал психопатию.

Словом, иногда современная работа — перформанс.

Перформанс главной героини романа — Марисы — в том, что она рисует члены в своём молескине во время рабочего созвона и старается не думать о том, что вот так пройдёт вся её жизнь.

У Беатрис Серрано получилась книга-гимн гиперстимуляции. Нелюбимая работа по сути своей — это шум, гам и ещё немного шума, которые можно попытаться приглушить очередным видео на ютуб, заполняющим фон болтовнёй об организации пространства в доме или об упражнениях для тазового дна, которые можно делать прямо в офисе. У Марисы никогда не будет такого дома и, если честно, ей плевать на тазовое дно, но оставаться в существующей реальности и не визжать при этом от ужаса ей больше не удаётся. Поэтому она (и целое поколение вместе с ней) превращает свою голову в информационную свалку, на которой уже никогда не раскопаешь одиночество или разочарование.

Очень меланхоличный, хотя и бодрый текст. В нём много честной ненависти, которую хочется разделить.

Но ещё больше в «Перформансе» усталости. От мастурбации сленговыми словечками, от беспредметных созвонов, от бесконечного потока глупых вопросов. Сначала ты каждую секунду имитируешь сдержанность и дружелюбие на работе, а потом тебе приходится имитировать собственную жизнь.

«Раньше, пока я еще могла читать, я много читала. Теперь, беря в руки книгу, я вновь и вновь обнаруживаю, что не способна осилить и одного абзаца, поэтому перешла на литературные разборы на «Ютубе». Я не помню, что меня раньше трогало в книгах, но иногда какая-нибудь фраза вспыхивает у меня в мозгу отблеском прежней жизни.
Сидя на террасе, где меня никто не видит, с совершенно пустой головой, я думаю о словах, которые где-то вычитала»

Кстати — у этой книги гротескный, яркий финал. Я была им приятно удивлена, потому что громкостью своей боли он подчеркнул накопленное в предыдущих главах страдание. Вот до такой степени человечество устало от «игрушечной работы» и «пластмассового мира», любая цена за свободу. Даже страшная.

«Я и маленькая психушка», Эммануэль Гваттари

Мемуары Эммануэль Гваттари, дочки лабордистов, хоть и названы провокационно, но содержат в себе самое обычное детство — с плотными туманами, волшебными фантазиями и непонятными законами мира выросших.

Просто часть взрослых из детства Эммануэль были пациентами психиатрической больницы, которые — в рамках эксперимента — жили не в изоляции, а вместе со своими врачами психиатрами и их семьями в уютных шато.

Папа Эммануэль, Феликс Гваттари, известен тем, что занимался любимым делом психиатрического сообщества своего времени — яростно спорил с Фрейдом. Никакого Эдипа, только Анти-Эдип. Никакого психоанализа, ему на смену должен придти шизоанализ. Прочь понятных и без того обласканных вниманием невротиков, время уделить внимание психозу.

Бунт этот, как и многие подобные ему в те времена, привёл к рождению довольно смелых концепций. Например, шизофрению Гваттари предлагал рассматривать не как заболевание с грубым нарушением мышления, а как особую форму существования, сопротивляющуюся существующим ограничениям и капитализму. Не сумасшествие — выход за рамки.

Логично, что и в своей клинике Гваттари делал акцент не на лечении, а на социальной адаптации. Пациентов называли постояльцами, они делили быт со своими врачами и их семьями и искали способы творчески адаптироваться к реальности. На дворе был 1953, сознаться вслух, что растёшь в клинике Ла Борд было синонимично признанию, что ты сбежал из лепрозория. Душевнобольных опасались и сторонились, как заразных.

Воспоминания Эммануэль, впрочем, это воспоминания об обычном детстве (даром что иногда рядом с тобой появляется Лакан, но ты маленькая, ты не знаешь Лакана, и даже сам мир вокруг тебя ещё не знает, что за этой фамилией будет стоять, и как на неё будут одновременно молиться и сыпать проклятиями). Душевнобольные, присутствующие в твоём фоне, — такие же стёклышки витража жизни, как и остальные взрослые. Они не страннее их и уж точно не злее.

«Душевнобольные обычно тоже были заняты, но своими делами. Как и мы. В сущности, мы до известной степени жили в параллельных мирах, хотя и находились в одном и том же месте. Мы не мешали друг другу. 
Кроме того, нам вскоре запретили бегать по Шато. Мы было попытались притвориться спокойными, но все кончилось тем, что нас попросили больше не передвигаться по Шато группой. 
А еще нам не разрешали шуметь вблизи врачебных кабинетов»

Словом, дети лабордистов не жили в Запретном замке, над которым сгущаются тучи и раз в полчаса зловеще сверкает молния. Они пролезали в подвал кухни и воровали банки с фруктами в сиропе, сбегали на кладбище машин и залезали в старенький Пежо или Рено, рыбачили, дрались на палках, пытались тайком докуривать окурки постояльцев.

Книга Гваттари — собрание ярких картинок, в которых нет места ни психиатрии, ни философии, ни французскому анализу и спором с патриархом в лице Фрейда. Тем больше она действительно может рассказать о быте Ла Борда изнутри.

«Нежные точки», Эми Берковиц

Нехитрая вроде бы концепция диагностики фибромиалгии подразумевает, что врач пальпирует различные точки на теле пациента, сверяясь с его ощущениями. Реального воспалительного процесса при этом заболевании не существует — боль появляется потому, что нервная система некорректно воспринимает внешние сигналы и усиливает их. Невидимость процесса открывает портал в ад: дорога к диагнозу лежит через доверие к словам пациента.

Фибромиалгию чаще диагностируют у женщин. Их же чаще всего с порога встречают строгим вопросом про месячные, задаваемым с такой интонацией, чтобы сразу стало ясно, что любая названная фаза цикла может и должна послужить объяснением любому симптому, потом уточняют про беременность (в лучшем случае один раз, в худшем — со вздохом — несколько), а после предлагают понаблюдать. К сожалению, статистика подтверждает, что быть мужчиной на приёме у врача безопаснее: вероятность получить направление на обследование и корректный диагноз кратно выше.

По интонации Эми Берковиц становится ясно, что ей часто приходилось сталкиваться и с недоверием, и со скептическим взглядом, плохо скрывающим желание обвинить в лени, притворстве или истерии. С почти солдатской дисциплинированностью она рассказывает о своих симптомах, и рассказ этот звенит надеждой на понимание.

«Нежные точки» — текст-концепция, текст-признание, текст-яростный рык. Писательница позиционирует свою историю, как фрагментарную, вольно перемещаясь между временными линиями и фактами, но читаются «Нежные точки» как бесшовное, матовое полотно.

Думается мне, что это побочный эффект любого разговора о хроническом заболевании (и — тем более — о хроническом болевом синдроме). Боль стирает разумную разницу между «позавчера» и «завтра». Дни становятся просто новыми конечностями разваливающейся марионетки в руках неловкого кукольника. Боль вообще плохо доступна окружающим, и, если она не сопровождается криком, то почти сразу ныряет в фон, в белый шум.

«В книге «Культура боли» Дэвид Б. Моррис
критикует медицинскую литературу за ее традицию рассматривать боль как загадку, на которую нужно дать ответ; как вызов, который нужно принять; как пазл, который нужно разгадать. Дэвид отрицает подобный завоевательный язык и вместо этого просит нас «подумать, в каком смысле боль можно рассматривать не как пазл, а как тайну».
В то время как пазл можно решить с помощью всего одной-двух недостающих частей - боль гораздо сложнее, и говорить о боли - особенно о хронической боли - так, как будто есть простой ответ, - безответственно и обманчиво».

Разговор о фибромиалгии запускает цепную реакцию: приходится упоминать травму, предшествующую дебюту заболевания. В случае автогероини «Нежных точек» — это эпизод насилия в её детстве во время приёма у врача. Вместо хроники событий или концентрата чувств Эми Берковиц обращается к метафорам. Она — Красная Шапочка, которая раз за разом встречает волка в лесу. Она не кричит, она пытается добыть хотя бы немного шерсти волка, чтобы потом можно было сделать ДНК-тест.

Вообще «Нежные точки» очень иллюстративны в способах рассказать о страшном, избегая стыда или страха осуждения. Этот текст задуман как приглашение к дискуссии в новом мире, где мы постараемся не нормализовать реплики вроде «просто прими таблетку», или «ты пробовала пить витамины или ходить на фитнес?», или «тебе точно не показалось?».