«Последний день лета-2», Андрей Подшибякин

Пока бандитский Ростов продолжает делить ларьки и предприятия, а главные герои первого тома — Пух, Крюгер, Шаман и Новенький — маячат на пороге взросления, в закулисье реальности пробуждается древнее зло. Качественно новое, кровожадное и беспощадное до той степени, что уже знакомый читателю Спящий Под Курганами начинает казаться не монстром, а младшим демоном на смене с опытом устрашения людей без году неделя. Сначала по всему Ростову, а потом и вообще — по миру, начинают появляться «невозможные двери» с предупреждающей надписью «Не входить!». Впрочем, входят. Любопытствуют, дёргают ручку, видят кусочек своей мечты, будто попали в Поттериану и обнаружили зеркало Еиналеж, шагают и навсегда становятся орудием Дикого Бога.

Следуя за трендами хоррор-индустрии, Подшибякин оставляет в покое приём с зловещими улыбками, растягивающими человеческие лица в знак одержимости, и увлекается новомодным ультранасилием с невозмутимым, пустым взглядом. Орудия Дикого Бога убивают беспричинно, жестоко, используя любой доступный инвентарь, оставляя от жертв только изуродованные куски мяса. Если телесность романа вас не впечатлит, то сцена с Пухом и мальчиком на пороге его квартиры — обязательно. В ней вообще нет никакого насилия, только вторжение абсолютной жестокости в ещё детский, наивный мир.

Фантастическая часть повествования в «Последнем дне лета» — лишь декорация, сколь бы хорошо и мрачно она ни была выписана. Хоррор у Подшибякина — это место встречи, способ ностальгировать и ассимилировать полученный опыт. Ростов тревожат демоны потому, что это изначально «тонкая материя», зло поселилось здесь давно, и оно плотское, человеческое.

Будет большим заблуждением выискивать это зло в персонажах бандитов. Да, бригада Солдата — конченые отморозки, которые насилуют и убивают скорее для забавы, да, внутри их голов так мрачно, что хочется отстраниться от тех частей текста, которые дают допуск к сознанию Джина или Якута. Но всё это — фантик.

Тошно станет, если познакомиться с мыслями папы Крюгера. Страх хлынет в кровоток, если перестать насмехаться над безобидным с виду Натаном Борисовичем. По-настоящему пусто не в бездне, а в интернате, куда попадает Новенький после смерти бабушки. Действительно больно, когда Шаман обнаруживает маму, побирающейся у храма.

Подшибякин без труда справляется с многолюдностью своего произведения: у него никто не лишний. Больше того — на втором плане зачастую происходит драма гораздо более значительная, чем вся битва за равновесие чаш добра и зла.

Хотя «Последний день лета» часто (и небеспричинно) сравнивают с Кинговским «Оно», я чувствую сходство другого толка: Ростов Подшибякина — это переосмысленный Сайлент Хилл. Если допустить, что история немного галлюцинаторная, то ядро оказывается до боли похожим: высвободившиеся проекции, вырвавшаяся на свободу агрессия, облечённая в форму монстра.

Заканчивала слушать «Последний день лета-2» с тоской. Ещё до послесловия автора стало ясно, что третьей части не будет, с героями придётся попрощаться. А провожать их взглядом — тревожно. Настолько, что, положа руку на сердце, не выдерживаю, трещу и трепещу.

Болею, лихорадка готовит меня су-вид. Воздух можно резать ножом для сливочного масла, такой он вокруг меня плотный. Под боком засыпает сын, укутанный в два муслиновых покрывала. Открыли балкон, чтобы запустить в комнату сентябрьский живительный воздух, прохладный, свежий. Лежим. Включила в наушниках Акиру Ямаоку и Дэвида Гарсию вперемешку. Читаю новую Замировскую.

Параллельно в редакторе верстаю шкалу экзистенциальной боли Замировской и думаю: какой пиздец.

У неё там туман. У меня здесь туман, за окном. Такой же молочный и сумасшедший, в нём что — тоже бродят бывшие, настоящие, будущие, потерянные, заново обретённые люди? В нём тоже плачет/скитается/молчит и угрюмо курит бывшая, будущая, настоящая я?

Надо бы выпить таблетку Ибуклина, но тогда Замировская будет без спецэффектов!

Жаркие осенние дни закончились, а жаркие книжные — нет. Пока я смиренно жду выздоровления, завистливо провожаю взглядом программы ярмарок грядущих!

«Царствие мне небесное», Вера Богданова

Для меня остаётся загадкой, как у Веры Богдановой получилась фарфоровая по хрупкости и изящности книга об онкологии. «Царствие мне небесное» напрочь лишено липкости и вязкости, обычно сопровождающих разговор о смертельных диагнозах; нет здесь и пронзительного оптимизма, какой можно было бы измерить в тротиловом эквиваленте. Словом, нарушены все принятые традиции разговора о Танатосе: книга Богдановой идёт без лидокаина.

Автогероиня Веры узнаёт о новообразовании лёгких, когда лучевой диагност обнаруживает на очередной компьютерной томографии подозрительную тень, пропущенную ещё год назад. Звучит припечатывающее «вам нужно проконсультироваться у онколога, как можно скорее», но рассказчица не меняет интонацию ни на минуту. С той же лёгкостью, с какой говорила о бабушкиных блузках и о пломбире из детства, она переходит на повествование о череде больничных палат.

У Веры подтверждают карциноид — это редкая и непредсказуемая опухоль. Половина пациентов с таким диагнозом вообще не имеет симптомов, либо они настолько не специфичны, что поиски причины неприлично затягиваются. Вера проходит все стадии: от «наверное, это астма» до «татуировка вот у вас есть, а туберкулеза случайно нет?». Туберкулеза нет. Есть другой страшный диагноз, разваливающийся брак и медицинско-бюрократическая суета. Есть раздражающая необходимость произносить вслух слово «онкология», есть испытание бесконечными очередями под профессорскими кабинетами, есть консилиумы, которые на манер Уробороса ворошат результаты исследований и пытаются понять, как лучше прооперировать лёгкое, но снова и снова упираются в риски и молодой возраст пациентки.

«Царствие мне небесное» — ледяная, как дирол с перечной мятой, автофикциональная проза. Это калейдоскоп в синих, грязно-зелёных больничных цветах, это запах нашатыря и бинтов, запах коагулятора, поджигающего плоть в операционной, это замерзшие ноги и сжатые от напряжения челюсти, похожие на бриллиантовую зелень, густые и пачкающие всё вокруг навязчивые мысли о смерти, которые — бесшовно и бесконфликтно — разбавлены эссе о наблюдении за природой, взрослении, сложных отношениях с отцом, любви к бабушкам, нелюбви с мужем.

Из октябрьских читательских заметок:

🍁неспешно читаю сыну вслух сборник Замировской. Он думает про это: «тя-тя-тя». Я думаю, что рассказ Iris очень крутой, столько слоёв!

🍁слушаю книгу Сары Ям «Незавершенные акты безудержного творчества». Книга эта меня и добьёт. Она одновременно хороша и чудовищна, а актриса озвучки так старается сделать голос главной героини раздражающим, что у неё получается не хуже, чем у пенопласта в контакте со стеклом.

🍁 в пункт выдачи торопится книга «Папа на шкафу» Юлии Капустян. Вы видели обложку? Я даже рассказывать ничего об этой книге не хочу, там такая продающая обложка, что её достаточно!

🍁Ника подписала мне сборник поэзии и про поэзию у Марины Кочан. Это очень меня греет! Похвастаюсь, как только возьму книгу в свои ручки.

«Перформанс», Беатрис Серрано

В детских фантазиях офисные сирены ассоциировались с успехом, запахом только что распакованных капроновых колготок и высокоранговым клацаньем пальчиками по клавиатуре: в конце месяца за это даже заплатят деньги, фантастика. Эту эстетику сожрала суровая реальность. Оказалось, что бестолковая работа, где ты имитируешь бурную деятельность, ведёт только к истощению префронтальной коры и рецепту на транквилизаторы. Из-за этого Мариса ест бензодиазепины, как конфетки. С ними её жизнь становится немного терпимее, и появляются силы «играть в офис».

У «игры в офис» нехитрые правила. Нельзя закатывать глаза, если твоя коллега выдаёт что-то в духе: «о, я тоже феминистка, но мужчин обожаю!». Нужно вежливо улыбаться, когда компания дарит сотрудникам бутылки для воды, жирно подчёркивая, как для всех важно устойчивое развитие, даже если ты прекрасно понимаешь, что устойчивое развитие здесь не важно никому, и вообще вся экология внутри коллектива на вид не лучше, чем ароматизированный многократно использованный презерватив, на который к тому же налипла корпоративная терминология. Ещё для «игры в офис» приходится кивать, когда тебя добровольно-принудительно везут на совместный уик-энд с коллегами, где будет пейнтбол — древний, проверенный способ выявить, кто из команды тревожник, кто накануне обдолбался, чтобы пережить это скучнейшее мероприятие, а кто всё это время маскировал психопатию.

Словом, иногда современная работа — перформанс.

Перформанс главной героини романа — Марисы — в том, что она рисует члены в своём молескине во время рабочего созвона и старается не думать о том, что вот так пройдёт вся её жизнь.

У Беатрис Серрано получилась книга-гимн гиперстимуляции. Нелюбимая работа по сути своей — это шум, гам и ещё немного шума, которые можно попытаться приглушить очередным видео на ютуб, заполняющим фон болтовнёй об организации пространства в доме или об упражнениях для тазового дна, которые можно делать прямо в офисе. У Марисы никогда не будет такого дома и, если честно, ей плевать на тазовое дно, но оставаться в существующей реальности и не визжать при этом от ужаса ей больше не удаётся. Поэтому она (и целое поколение вместе с ней) превращает свою голову в информационную свалку, на которой уже никогда не раскопаешь одиночество или разочарование.

Очень меланхоличный, хотя и бодрый текст. В нём много честной ненависти, которую хочется разделить.

Но ещё больше в «Перформансе» усталости. От мастурбации сленговыми словечками, от беспредметных созвонов, от бесконечного потока глупых вопросов. Сначала ты каждую секунду имитируешь сдержанность и дружелюбие на работе, а потом тебе приходится имитировать собственную жизнь.

«Раньше, пока я еще могла читать, я много читала. Теперь, беря в руки книгу, я вновь и вновь обнаруживаю, что не способна осилить и одного абзаца, поэтому перешла на литературные разборы на «Ютубе». Я не помню, что меня раньше трогало в книгах, но иногда какая-нибудь фраза вспыхивает у меня в мозгу отблеском прежней жизни.
Сидя на террасе, где меня никто не видит, с совершенно пустой головой, я думаю о словах, которые где-то вычитала»

Кстати — у этой книги гротескный, яркий финал. Я была им приятно удивлена, потому что громкостью своей боли он подчеркнул накопленное в предыдущих главах страдание. Вот до такой степени человечество устало от «игрушечной работы» и «пластмассового мира», любая цена за свободу. Даже страшная.

«Я и маленькая психушка», Эммануэль Гваттари

Мемуары Эммануэль Гваттари, дочки лабордистов, хоть и названы провокационно, но содержат в себе самое обычное детство — с плотными туманами, волшебными фантазиями и непонятными законами мира выросших.

Просто часть взрослых из детства Эммануэль были пациентами психиатрической больницы, которые — в рамках эксперимента — жили не в изоляции, а вместе со своими врачами психиатрами и их семьями в уютных шато.

Папа Эммануэль, Феликс Гваттари, известен тем, что занимался любимым делом психиатрического сообщества своего времени — яростно спорил с Фрейдом. Никакого Эдипа, только Анти-Эдип. Никакого психоанализа, ему на смену должен придти шизоанализ. Прочь понятных и без того обласканных вниманием невротиков, время уделить внимание психозу.

Бунт этот, как и многие подобные ему в те времена, привёл к рождению довольно смелых концепций. Например, шизофрению Гваттари предлагал рассматривать не как заболевание с грубым нарушением мышления, а как особую форму существования, сопротивляющуюся существующим ограничениям и капитализму. Не сумасшествие — выход за рамки.

Логично, что и в своей клинике Гваттари делал акцент не на лечении, а на социальной адаптации. Пациентов называли постояльцами, они делили быт со своими врачами и их семьями и искали способы творчески адаптироваться к реальности. На дворе был 1953, сознаться вслух, что растёшь в клинике Ла Борд было синонимично признанию, что ты сбежал из лепрозория. Душевнобольных опасались и сторонились, как заразных.

Воспоминания Эммануэль, впрочем, это воспоминания об обычном детстве (даром что иногда рядом с тобой появляется Лакан, но ты маленькая, ты не знаешь Лакана, и даже сам мир вокруг тебя ещё не знает, что за этой фамилией будет стоять, и как на неё будут одновременно молиться и сыпать проклятиями). Душевнобольные, присутствующие в твоём фоне, — такие же стёклышки витража жизни, как и остальные взрослые. Они не страннее их и уж точно не злее.

«Душевнобольные обычно тоже были заняты, но своими делами. Как и мы. В сущности, мы до известной степени жили в параллельных мирах, хотя и находились в одном и том же месте. Мы не мешали друг другу. 
Кроме того, нам вскоре запретили бегать по Шато. Мы было попытались притвориться спокойными, но все кончилось тем, что нас попросили больше не передвигаться по Шато группой. 
А еще нам не разрешали шуметь вблизи врачебных кабинетов»

Словом, дети лабордистов не жили в Запретном замке, над которым сгущаются тучи и раз в полчаса зловеще сверкает молния. Они пролезали в подвал кухни и воровали банки с фруктами в сиропе, сбегали на кладбище машин и залезали в старенький Пежо или Рено, рыбачили, дрались на палках, пытались тайком докуривать окурки постояльцев.

Книга Гваттари — собрание ярких картинок, в которых нет места ни психиатрии, ни философии, ни французскому анализу и спором с патриархом в лице Фрейда. Тем больше она действительно может рассказать о быте Ла Борда изнутри.

«Нежные точки», Эми Берковиц

Нехитрая вроде бы концепция диагностики фибромиалгии подразумевает, что врач пальпирует различные точки на теле пациента, сверяясь с его ощущениями. Реального воспалительного процесса при этом заболевании не существует — боль появляется потому, что нервная система некорректно воспринимает внешние сигналы и усиливает их. Невидимость процесса открывает портал в ад: дорога к диагнозу лежит через доверие к словам пациента.

Фибромиалгию чаще диагностируют у женщин. Их же чаще всего с порога встречают строгим вопросом про месячные, задаваемым с такой интонацией, чтобы сразу стало ясно, что любая названная фаза цикла может и должна послужить объяснением любому симптому, потом уточняют про беременность (в лучшем случае один раз, в худшем — со вздохом — несколько), а после предлагают понаблюдать. К сожалению, статистика подтверждает, что быть мужчиной на приёме у врача безопаснее: вероятность получить направление на обследование и корректный диагноз кратно выше.

По интонации Эми Берковиц становится ясно, что ей часто приходилось сталкиваться и с недоверием, и со скептическим взглядом, плохо скрывающим желание обвинить в лени, притворстве или истерии. С почти солдатской дисциплинированностью она рассказывает о своих симптомах, и рассказ этот звенит надеждой на понимание.

«Нежные точки» — текст-концепция, текст-признание, текст-яростный рык. Писательница позиционирует свою историю, как фрагментарную, вольно перемещаясь между временными линиями и фактами, но читаются «Нежные точки» как бесшовное, матовое полотно.

Думается мне, что это побочный эффект любого разговора о хроническом заболевании (и — тем более — о хроническом болевом синдроме). Боль стирает разумную разницу между «позавчера» и «завтра». Дни становятся просто новыми конечностями разваливающейся марионетки в руках неловкого кукольника. Боль вообще плохо доступна окружающим, и, если она не сопровождается криком, то почти сразу ныряет в фон, в белый шум.

«В книге «Культура боли» Дэвид Б. Моррис
критикует медицинскую литературу за ее традицию рассматривать боль как загадку, на которую нужно дать ответ; как вызов, который нужно принять; как пазл, который нужно разгадать. Дэвид отрицает подобный завоевательный язык и вместо этого просит нас «подумать, в каком смысле боль можно рассматривать не как пазл, а как тайну».
В то время как пазл можно решить с помощью всего одной-двух недостающих частей - боль гораздо сложнее, и говорить о боли - особенно о хронической боли - так, как будто есть простой ответ, - безответственно и обманчиво».

Разговор о фибромиалгии запускает цепную реакцию: приходится упоминать травму, предшествующую дебюту заболевания. В случае автогероини «Нежных точек» — это эпизод насилия в её детстве во время приёма у врача. Вместо хроники событий или концентрата чувств Эми Берковиц обращается к метафорам. Она — Красная Шапочка, которая раз за разом встречает волка в лесу. Она не кричит, она пытается добыть хотя бы немного шерсти волка, чтобы потом можно было сделать ДНК-тест.

Вообще «Нежные точки» очень иллюстративны в способах рассказать о страшном, избегая стыда или страха осуждения. Этот текст задуман как приглашение к дискуссии в новом мире, где мы постараемся не нормализовать реплики вроде «просто прими таблетку», или «ты пробовала пить витамины или ходить на фитнес?», или «тебе точно не показалось?».