This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
👍6❤5🤩3🕊2☃1
Ресоциализация участников СВО: ключевые вызовы для социума страны и поиск решений
Краткие тезисы по встрече с Сергеем Проценко. Полная версия с позициями всех участников — в пределах недели.
Возвращение сотен тысяч участников СВО — масштабный вызов для страны. Его особенность — в длительности конфликта, где люди могут находиться в зоне боевых действий несколько лет, что меняет характер будущей реадаптации по сравнению с прошлыми конфликтами.
Большинство ветеранов не страдают клиническим ПТСР. Согласно личным наблюдениями, таких только около 12% (по статистике Минобороны — 20% среди находящихся в госпиталях), при этом не менее 50% адаптируются быстро и могут демонстрировать посттравматический рост — раскрытие новых личностных ресурсов после пережитого.
Ветеранов можно разделить на динамичные группы, самой сложной из которых являются «волки войны». К этой категории относятся те, кто психологически остался на войне, для кого мирная жизнь кажется «ненастоящей». Важно, что ветеран может переходить из одной группы в другую.
Ключевая задача — удовлетворить базовые потребности вернувшегося ветерана по принципу «5 П». Это развитие концепции советского и российского психолога, академика Караяни («понят, признан, принят, поддержан»), к которой Сергей Проценко добавляет пятый элемент — «перспективен», чтобы ветеран видел свое будущее.
Остро стоит проблема психофизиологической «ломки» и трудоустройства. Организм, перенасыщенный гормонами стресса, требует замены (например, спортом), а найти «гражданскую» работу с доходом, сопоставимым с выплатами на СВО, особенно в регионах, крайне сложно.
Одной из эффективных зарубежных практик является «уличная психиатрия». Мультидисциплинарные бригады должны сами выходить и работать с ветеранами, проявляющими признаки проблем, так как многие из них по разным причинам не обращаются за помощью самостоятельно.
Роль бизнеса критически важна для трудовой и социальной интеграции. Реальные кейсы, как в Красноярске, где предприятие укомплектовано ветеранами, включая бывших заключенных, показывают путь создания новых смыслов и перспектив.
🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»
Краткие тезисы по встрече с Сергеем Проценко. Полная версия с позициями всех участников — в пределах недели.
Возвращение сотен тысяч участников СВО — масштабный вызов для страны. Его особенность — в длительности конфликта, где люди могут находиться в зоне боевых действий несколько лет, что меняет характер будущей реадаптации по сравнению с прошлыми конфликтами.
Большинство ветеранов не страдают клиническим ПТСР. Согласно личным наблюдениями, таких только около 12% (по статистике Минобороны — 20% среди находящихся в госпиталях), при этом не менее 50% адаптируются быстро и могут демонстрировать посттравматический рост — раскрытие новых личностных ресурсов после пережитого.
Ветеранов можно разделить на динамичные группы, самой сложной из которых являются «волки войны». К этой категории относятся те, кто психологически остался на войне, для кого мирная жизнь кажется «ненастоящей». Важно, что ветеран может переходить из одной группы в другую.
Ключевая задача — удовлетворить базовые потребности вернувшегося ветерана по принципу «5 П». Это развитие концепции советского и российского психолога, академика Караяни («понят, признан, принят, поддержан»), к которой Сергей Проценко добавляет пятый элемент — «перспективен», чтобы ветеран видел свое будущее.
Остро стоит проблема психофизиологической «ломки» и трудоустройства. Организм, перенасыщенный гормонами стресса, требует замены (например, спортом), а найти «гражданскую» работу с доходом, сопоставимым с выплатами на СВО, особенно в регионах, крайне сложно.
Одной из эффективных зарубежных практик является «уличная психиатрия». Мультидисциплинарные бригады должны сами выходить и работать с ветеранами, проявляющими признаки проблем, так как многие из них по разным причинам не обращаются за помощью самостоятельно.
Роль бизнеса критически важна для трудовой и социальной интеграции. Реальные кейсы, как в Красноярске, где предприятие укомплектовано ветеранами, включая бывших заключенных, показывают путь создания новых смыслов и перспектив.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤8🔥8👏3🕊2
Александр Пузанов: видны контуры стабилизации
Дискуссия «Мегаполисы vs Малые города», за которой «Платформа» следит с 14 января, агрегируя все новые экспертные позиции, постепенно выявляет консенсус: будущее — за смешанной моделью, где мегаполисы и малые территории развиваются параллельно. Гендиректор Фонда «Институт экономики города» Александр Пузанов углубляет эту мысль, показывая, что система уже движется не к «победе» одной модели, а к сложной стабилизации всей сети расселения.
«Великий переток» выдыхается, мы близки к стабилизации
Часто говорят о непрерывном перетоке из малых городов в крупные. Но этот процесс, на мой взгляд, уже замедляется — на это указывают результаты последних расчетов. Видны контуры, в которых он может стабилизироваться. Более того, в четверти малых городов за последние десять лет население увеличилось. Конечно, в первую очередь это города в границах крупных агломераций.
Предполагаю, что где-то к 2035–2040-му году доли населения в мегаполисах, крупных и малых городах стабилизируются. Доля населения, проживающего в малых городах, в этот период еще уменьшится, но не принципиально. Упрощая: большинство тех, кто хотел уехать, уже уехали.
Два типа малых городов: в агломерациях и изолированные, их судьбы — разные
Все меньше оснований говорить о малых городах в целом как об однородной группе.
Важное разделение: малые города в границах крупнейших агломераций — они развиваются. Их развитие определяется экономикой агломерации в целом. А вот относительно изолированные малые города, особенно на редконаселенных территориях — Сибирь, Дальний Восток, Крайний Север, среди которых много моногородов — там сохраняются серьезные проблемы. Хотя и в этих регионах есть успешные примеры социально-экономического развития.
Что касается диверсификации в моногородах... там были серьезные усилия, государственные программы. И в отношении многих городов из официального списка моногородов действительно можно говорить о диверсификации. Но в некоторых случаях она произошла «со знаком минус» — просто потому, что градообразующее предприятие резко сократило объемы или прекратило существование.
Кто остается и может ли малый город стать центром притяжения
В малых городах остаются два круга «постоянного населения». Первый круг — это те, кто нужен для конкурентоспособной экономики этих городов. Там есть либо уникальные ресурсы, либо производства, требующие изолированности — оборонка, атомная промышленность. Либо туризм, какие-то еще ниши в сфере услуг. Второй круг — те, кому не подходит темп жизни большого города. Они сознательно выбирают для себя другое, более спокойное окружение.
Успех города не всегда измеряется ростом населения. Есть примеры, как Выкса в Нижегородской области. Город на слуху, стал центром культурных инноваций, привлекает гостей. Но численность населения сокращается, потому что на металлургическом производстве растет производительность труда, и от этого нужда в работниках спадает. При этом город не умирает — он оживает. Тут чуть более сложные взаимосвязи.
Роль сообщества и властей: не переселять, а убирать барьеры
На первом месте — состояние местного сообщества. Социальный оптимизм — важнейший фактор. При одних и тех же внешних условиях может быть поиск точек роста, поддержка идей, либо уныние и стимулы уехать. Внешние силы — инвесторы, пассионарии — могут подтолкнуть. Но если само местное сообщество не готово, любые инвестиции дадут короткий эффект.
Роль федеральных и местных властей должна быть в том, чтобы убирать искусственное выталкивание. Чтобы люди не уезжали не из-за отсутствия перспектив, а из-за неадекватной инфраструктуры, потому что там скучно, нет событий. Задача — не «переселять» людей, а создавать условия там, где у малых городов есть потенциал.
Экономика все равно будет требовать притока в крупные города, где выше производительность. Но там, где в малом городе есть возможности, нужно, чтобы они не блокировались нерешенностью инфраструктурных проблем, ощущением изолированности.
🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»
Дискуссия «Мегаполисы vs Малые города», за которой «Платформа» следит с 14 января, агрегируя все новые экспертные позиции, постепенно выявляет консенсус: будущее — за смешанной моделью, где мегаполисы и малые территории развиваются параллельно. Гендиректор Фонда «Институт экономики города» Александр Пузанов углубляет эту мысль, показывая, что система уже движется не к «победе» одной модели, а к сложной стабилизации всей сети расселения.
«Великий переток» выдыхается, мы близки к стабилизации
Часто говорят о непрерывном перетоке из малых городов в крупные. Но этот процесс, на мой взгляд, уже замедляется — на это указывают результаты последних расчетов. Видны контуры, в которых он может стабилизироваться. Более того, в четверти малых городов за последние десять лет население увеличилось. Конечно, в первую очередь это города в границах крупных агломераций.
Предполагаю, что где-то к 2035–2040-му году доли населения в мегаполисах, крупных и малых городах стабилизируются. Доля населения, проживающего в малых городах, в этот период еще уменьшится, но не принципиально. Упрощая: большинство тех, кто хотел уехать, уже уехали.
Два типа малых городов: в агломерациях и изолированные, их судьбы — разные
Все меньше оснований говорить о малых городах в целом как об однородной группе.
Важное разделение: малые города в границах крупнейших агломераций — они развиваются. Их развитие определяется экономикой агломерации в целом. А вот относительно изолированные малые города, особенно на редконаселенных территориях — Сибирь, Дальний Восток, Крайний Север, среди которых много моногородов — там сохраняются серьезные проблемы. Хотя и в этих регионах есть успешные примеры социально-экономического развития.
Что касается диверсификации в моногородах... там были серьезные усилия, государственные программы. И в отношении многих городов из официального списка моногородов действительно можно говорить о диверсификации. Но в некоторых случаях она произошла «со знаком минус» — просто потому, что градообразующее предприятие резко сократило объемы или прекратило существование.
Кто остается и может ли малый город стать центром притяжения
В малых городах остаются два круга «постоянного населения». Первый круг — это те, кто нужен для конкурентоспособной экономики этих городов. Там есть либо уникальные ресурсы, либо производства, требующие изолированности — оборонка, атомная промышленность. Либо туризм, какие-то еще ниши в сфере услуг. Второй круг — те, кому не подходит темп жизни большого города. Они сознательно выбирают для себя другое, более спокойное окружение.
Успех города не всегда измеряется ростом населения. Есть примеры, как Выкса в Нижегородской области. Город на слуху, стал центром культурных инноваций, привлекает гостей. Но численность населения сокращается, потому что на металлургическом производстве растет производительность труда, и от этого нужда в работниках спадает. При этом город не умирает — он оживает. Тут чуть более сложные взаимосвязи.
Роль сообщества и властей: не переселять, а убирать барьеры
На первом месте — состояние местного сообщества. Социальный оптимизм — важнейший фактор. При одних и тех же внешних условиях может быть поиск точек роста, поддержка идей, либо уныние и стимулы уехать. Внешние силы — инвесторы, пассионарии — могут подтолкнуть. Но если само местное сообщество не готово, любые инвестиции дадут короткий эффект.
Роль федеральных и местных властей должна быть в том, чтобы убирать искусственное выталкивание. Чтобы люди не уезжали не из-за отсутствия перспектив, а из-за неадекватной инфраструктуры, потому что там скучно, нет событий. Задача — не «переселять» людей, а создавать условия там, где у малых городов есть потенциал.
Экономика все равно будет требовать притока в крупные города, где выше производительность. Но там, где в малом городе есть возможности, нужно, чтобы они не блокировались нерешенностью инфраструктурных проблем, ощущением изолированности.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
👍7❤6🔥3☃2🤔1🎄1
Репутационная динамика 26.01.2026 – 30.01.2026
🔹 «Платформа» фиксирует репутационные изменения в бизнесе и государственно-общественном секторе за прошедшую неделю.
I. Бизнес
🟡 Шереметьево: от хаба к суперхабу. Итак, аэропорт имени Пушкина купил аэропорт имени Ломоносова. В этот раз аукцион по продаже Домодедово состоялся: пришло 5 участников, до торгов допустили двух. Сумма сделки — 66,1 млрд. руб. (при первоначальной цене 132 млрд). Долги Домодедово на 70–75 млрд руб. — немного больше, чем его стоимость — достались в качестве «приданого».
Было время, когда такие крупные сделки говорили о силе и амбициях покупателя. Сейчас ситуация иная: актив сложный, отягощен долгами. Отечественная авиация явно не на пике развития: выпадение многих международных маршрутов, устаревание парка самолетов. Сам покупатель — Шереметьево — еще не исчерпал потенциал развития своих мощностей, а теперь будет вынужден направлять ресурсы на новый, проблемный актив. Репутационно это не история триумфа, а вынужденное поглощение с туманными перспективами.
🟡 Почта России: кризис идентичности. Валентина Матвиенко публично заявила, что из-за плохих условий и неконкурентных зарплат сотрудники «Почты России» могут вскоре «разбежаться», особенно в сельской местности.
В первую очередь стоит задуматься не о том, насколько нужно повышать зарплаты, а о том, что такое «Почта России». Ответ не ясен: то ли это бизнес-структура, то ли социальный институт; разные подходы различных руководителей создали микс идентичностей.
Если это социальная институция, то ее нужно поддерживать, как школы и больницы, индексировать зарплаты и выделять средства на модернизацию. Если это бизнес-структура, то она должна подчиняться законам рынка и ее нужно поставить на бизнес-рельсы (как это произошло, например, в Германии или Италии — кейс реформирования почты в этих странах приводят в бизнес-учебниках).
Законы в бизнесе жестче: чтобы быть успешным, придется и сокращать персонал, избавляться от неликвидных активов. Продажа в отделениях продуктов питания особо не взлетела. А прямые конкуренты (например, СДЭК, Деловые линии, СберЛогистика) действуют и быстрее, и агрессивнее. Поэтому претензия Матвиенко должна быть направлена не только и не столько к менеджменту Почты, сколько к регуляторам.
II. Государство и общество
🟡 Назначение Богомолова: гул не затихает. В очередной раз кадровое решение Минкульта вызвало волну критики. Выпускники и деятели МХАТ выступили с открытым (но анонимным) письмом против назначения Константина Богомолова и. о. ректора Школы-студии МХАТ, считая, что это нарушает традиции преемственности.
Назначение любой фигуры, уже имеющей яркую — и оценочную, и идеологическую, и политическую, и стилистическую — окраску, всегда вызывает диаметрально противоположные реакции. Раскола во мнениях в этом случае было не избежать. С точки зрения управленческой эффективности, такие кадровые решения в первое время скорее негативно отразятся на основной деятельности учреждения. Индивидуальный стиль Богомолова будет оказывать избыточное давление на образовательный процесс, независимо от личного отношения к нему студентов.
🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»
I. Бизнес
🟡 Шереметьево: от хаба к суперхабу. Итак, аэропорт имени Пушкина купил аэропорт имени Ломоносова. В этот раз аукцион по продаже Домодедово состоялся: пришло 5 участников, до торгов допустили двух. Сумма сделки — 66,1 млрд. руб. (при первоначальной цене 132 млрд). Долги Домодедово на 70–75 млрд руб. — немного больше, чем его стоимость — достались в качестве «приданого».
Было время, когда такие крупные сделки говорили о силе и амбициях покупателя. Сейчас ситуация иная: актив сложный, отягощен долгами. Отечественная авиация явно не на пике развития: выпадение многих международных маршрутов, устаревание парка самолетов. Сам покупатель — Шереметьево — еще не исчерпал потенциал развития своих мощностей, а теперь будет вынужден направлять ресурсы на новый, проблемный актив. Репутационно это не история триумфа, а вынужденное поглощение с туманными перспективами.
🟡 Почта России: кризис идентичности. Валентина Матвиенко публично заявила, что из-за плохих условий и неконкурентных зарплат сотрудники «Почты России» могут вскоре «разбежаться», особенно в сельской местности.
В первую очередь стоит задуматься не о том, насколько нужно повышать зарплаты, а о том, что такое «Почта России». Ответ не ясен: то ли это бизнес-структура, то ли социальный институт; разные подходы различных руководителей создали микс идентичностей.
Если это социальная институция, то ее нужно поддерживать, как школы и больницы, индексировать зарплаты и выделять средства на модернизацию. Если это бизнес-структура, то она должна подчиняться законам рынка и ее нужно поставить на бизнес-рельсы (как это произошло, например, в Германии или Италии — кейс реформирования почты в этих странах приводят в бизнес-учебниках).
Законы в бизнесе жестче: чтобы быть успешным, придется и сокращать персонал, избавляться от неликвидных активов. Продажа в отделениях продуктов питания особо не взлетела. А прямые конкуренты (например, СДЭК, Деловые линии, СберЛогистика) действуют и быстрее, и агрессивнее. Поэтому претензия Матвиенко должна быть направлена не только и не столько к менеджменту Почты, сколько к регуляторам.
II. Государство и общество
🟡 Назначение Богомолова: гул не затихает. В очередной раз кадровое решение Минкульта вызвало волну критики. Выпускники и деятели МХАТ выступили с открытым (но анонимным) письмом против назначения Константина Богомолова и. о. ректора Школы-студии МХАТ, считая, что это нарушает традиции преемственности.
Назначение любой фигуры, уже имеющей яркую — и оценочную, и идеологическую, и политическую, и стилистическую — окраску, всегда вызывает диаметрально противоположные реакции. Раскола во мнениях в этом случае было не избежать. С точки зрения управленческой эффективности, такие кадровые решения в первое время скорее негативно отразятся на основной деятельности учреждения. Индивидуальный стиль Богомолова будет оказывать избыточное давление на образовательный процесс, независимо от личного отношения к нему студентов.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
👍7☃3❤3🔥2🖕1🙉1
Измерители счастья
#социология_as_is
На одном социологическом собрании вновь затронули вопрос измерения счастья. Эту тему хотелось бы обсудить подробнее.
Социологи (вслед за ними — политики, корпоративные менеджеры) регулярно говорят об уровне счастья: общества в целом, отдельных групп, территорий или компаний. Есть многочисленные индексы счастья или их производные, в том числе глобального охвата. Примеры — World Happiness Report или Gallup Global Happiness Index. Есть и российские аналоги. На основе таких замеров выделяются более и менее счастливые нации или динамика в одной стране.
Процедура стала привычной: допускается, что счастье можно выделить как отдельный объект описания и измерить. И все же многие, наверное, чувствуют неловкость, связанную с невыразимостью, нестабильностью и субъективностью счастья. Нет даже единого понимания, что мы называем счастьем: это эмоция, экзистенциальное состояние или набор атрибутов?
Когда социологи говорят об индексе счастья, в реальности само переживание счастья не измеряется — это практически невозможно. Измеряют его заменители, так называемые прокси-показатели: удовлетворенность жизнью, ощущение безопасности, доверие к институтам, здоровье, социальные связи, чувство контроля над будущим. Как правило, респондентам предлагают шкалу, по которой они фиксируют удовлетворенность этими показателями, затем происходит их усреднение.
Счастье представляется конструктом, который можно сложить из разных элементов. Такая гипотеза легла и в основу социальной инженерии, масштабно практикуемой с XX века.
Сложности возникают уже с коннотациями понятия. В западной когнитивной модели happiness — то, что можно выразить через атрибуты, измерить и сравнить с другими. В русской культуре (но также во многих азиатских) счастье — это интимное и ускользающее состояние.
Один из последних крупных российских философов Владимир Бибихин говорил: счастье завершается в момент его фиксации, включения рефлексивного «Я». Он полагал, что счастье — состояние самозабвения, полноты жизни, в котором человек не может встать во внешнюю к себе оценивающую позицию.
Ну и что? Можно же измерить эти факторы, понимая под ними условия счастья? Да, но картина будет крайне неполной. На примере отдельного человека мы знаем: счастья может не быть даже в состоянии полного внешнего комфорта. Нет, например, смысла жизни, ответа на вопрос: «Зачем все это?». Потеря смысла может быть и у социальной группы.
Но даже если мы останемся на уровне атрибутов, насколько здесь возможна универсальная модель с учетом разности культур и прогрессирующей дифференциации общества?
Отсюда — парадокс: ряд стран, занимающих высокие позиции в индексе счастья (Финляндия, Швеция, Япония), одновременно отличается долей самоубийств, существенно превышающей показатели середняков.
У Пушкина есть знаменитые строки: «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Здесь состояния покоя и воли, данные одновременно, выступают заместителями счастья: обладать простором действия, возможностью и спокойствием — в таком состоянии и проявлена полнота бытия. Но далеко не каждой культуре свойственны такие определения. Или, опять же, у Александра Сергеевича: «Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю»: счастье оказывается связанным с балансировкой в пограничных состояниях.
Поэтому с операционным понятием счастья надо обходиться очень осторожно: возможно, его вообще стоит исключить из социологических замеров в прямом виде или применять с большим количеством оговорок и поправок.
А. Ф.
🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»
#социология_as_is
На одном социологическом собрании вновь затронули вопрос измерения счастья. Эту тему хотелось бы обсудить подробнее.
Социологи (вслед за ними — политики, корпоративные менеджеры) регулярно говорят об уровне счастья: общества в целом, отдельных групп, территорий или компаний. Есть многочисленные индексы счастья или их производные, в том числе глобального охвата. Примеры — World Happiness Report или Gallup Global Happiness Index. Есть и российские аналоги. На основе таких замеров выделяются более и менее счастливые нации или динамика в одной стране.
Процедура стала привычной: допускается, что счастье можно выделить как отдельный объект описания и измерить. И все же многие, наверное, чувствуют неловкость, связанную с невыразимостью, нестабильностью и субъективностью счастья. Нет даже единого понимания, что мы называем счастьем: это эмоция, экзистенциальное состояние или набор атрибутов?
Когда социологи говорят об индексе счастья, в реальности само переживание счастья не измеряется — это практически невозможно. Измеряют его заменители, так называемые прокси-показатели: удовлетворенность жизнью, ощущение безопасности, доверие к институтам, здоровье, социальные связи, чувство контроля над будущим. Как правило, респондентам предлагают шкалу, по которой они фиксируют удовлетворенность этими показателями, затем происходит их усреднение.
Счастье представляется конструктом, который можно сложить из разных элементов. Такая гипотеза легла и в основу социальной инженерии, масштабно практикуемой с XX века.
Сложности возникают уже с коннотациями понятия. В западной когнитивной модели happiness — то, что можно выразить через атрибуты, измерить и сравнить с другими. В русской культуре (но также во многих азиатских) счастье — это интимное и ускользающее состояние.
Один из последних крупных российских философов Владимир Бибихин говорил: счастье завершается в момент его фиксации, включения рефлексивного «Я». Он полагал, что счастье — состояние самозабвения, полноты жизни, в котором человек не может встать во внешнюю к себе оценивающую позицию.
Ну и что? Можно же измерить эти факторы, понимая под ними условия счастья? Да, но картина будет крайне неполной. На примере отдельного человека мы знаем: счастья может не быть даже в состоянии полного внешнего комфорта. Нет, например, смысла жизни, ответа на вопрос: «Зачем все это?». Потеря смысла может быть и у социальной группы.
Но даже если мы останемся на уровне атрибутов, насколько здесь возможна универсальная модель с учетом разности культур и прогрессирующей дифференциации общества?
Отсюда — парадокс: ряд стран, занимающих высокие позиции в индексе счастья (Финляндия, Швеция, Япония), одновременно отличается долей самоубийств, существенно превышающей показатели середняков.
У Пушкина есть знаменитые строки: «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Здесь состояния покоя и воли, данные одновременно, выступают заместителями счастья: обладать простором действия, возможностью и спокойствием — в таком состоянии и проявлена полнота бытия. Но далеко не каждой культуре свойственны такие определения. Или, опять же, у Александра Сергеевича: «Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю»: счастье оказывается связанным с балансировкой в пограничных состояниях.
Поэтому с операционным понятием счастья надо обходиться очень осторожно: возможно, его вообще стоит исключить из социологических замеров в прямом виде или применять с большим количеством оговорок и поправок.
А. Ф.
🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»
❤11🕊4🙉3👍2🔥2🖕2☃1🥰1🤨1🍓1💊1
«Государство не венчурный фонд, а „заводчик“». О распределении ролей при инвестициях в культуру
Референт Управления Президента РФ по общественным проектам Владимир Костеев фиксирует, как государство выстраивает систему поддержки культурных мероприятий. Эксперт объясняет, какие ниши в этой системе остаются для бизнеса, и почему важно оценивать не только посещаемость, но и социальные эффекты. Своей позицией он поделился в рамках исследования «Инвестиции бизнеса в культуру: от меценатства к системным стратегиям» и I экспертного форума «Социальные инвестиции» (совместный проект Noôdome и «Платформы»).
Партнерство вместо дублирования: где бизнесу искать свою нишу
Государство создало экосистему институтов развития в сфере культуры. Это Институт развития интернета (ИРИ), который поддерживает создание онлайн-контента — от подкастов до сериалов. Это Президентский фонд культурных инициатив (ПФКИ) с серьезным ежегодным финансированием. Есть Фонд президентских грантов — для проектов НКО. И Фонд кино — ключевая опора киноиндустрии. Плюс образовательные площадки «Сенежа», «Тавриды» и «Машука», где «прокачиваются» творческая молодежь и будущие управленцы.
Здесь мы сталкиваемся с системной проблемой: региональные проекты, особенно из малых городов, «доходят» до этих институтов с трудом. В тот же ИРИ 90% заявок приходят из Москвы, Петербурга, Новосибирска, Казани. А качество заявок из регионов зачастую хромает, а для поездки на «Тавриду» тоже нужны средства. Вот и первое очевидное пространство для сотрудничества: бизнес может взять на себя поддержку местных команд — организационную помощь и софинансирование, командировочные расходы.
Какие проекты государство НЕ поддерживает
Существует ниша, которую государство по своей природе занять не может — финансирование т. н. рисковых культурных проектов. Поэтому мы почти не поддерживаем проекты на самых ранних стадиях, где высока вероятность неудачи, и очень аккуратно подходим к областям с потенциальными репутационными издержками — тому же современному искусству.
Государство — не венчурный фонд, а скорее «заводчик», поддерживающий проверенные форматы. И тут возникает вопрос: кто тогда будет поддерживать новаторство, творческий поиск, ту самую «смелую» культуру, которая через 20–50 лет станет новой классикой? Исторически эту роль брали на себя меценаты. Сегодня это пространство — для частного бизнеса.
Социнвестиции как часть кадровой стратегии: что измерять и как поддерживать
В контексте долгосрочных вызовов по-новому встает вопрос оценки социальных инвестиций. Ведь показатели возврата инвестиций (ROI) никто не отменял.
Выгорание, тревожность, конфликты, разрыв доверия — уже не только личная история сотрудника. Это прямые издержки бизнеса: текучесть, ошибки, снижение качества, рост скрытых конфликтов, падение инициативности. Однако такие важные вещи, как укрепление локальной идентичности или лояльность к компании напрямую экономическими метриками не измеришь.
Грантовые конкурсы, кстати, — не просто еще один способ распределить финансирование. Во-первых, такие конкурсы — сигнал от государства о приоритетах и способ коммуникации с сообществами. Во-вторых, это механизм обмена лучшими практиками и обучения. Сам процесс подготовки заявки и участия уже повышает качество проектирования. И, наконец, требование софинансирования — это тот фильтр, который оставляет самых вовлеченных и заинтересованных.
Новые метрики: от количества зрителей к качеству изменений
Этот подход находит отражение и в эволюции государственной повестки. Сейчас в ней происходит важный сдвиг: мы учимся измерять не только посещаемость, но и реальное воздействие культуры на человека.
Мы постепенно уходим от статистической оценки работы культурных институций — по числу выставок и количеству посетителей — и переходим к измерению реальных социальных эффектов. Что изменилось в знаниях, поведении, отношении у зрителей и участников после их взаимодействия с культурным продуктом? — вот что нас интересует. Опыт бизнеса в оценке воздействия проектов здесь крайне важен и будет востребован.
🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»
Референт Управления Президента РФ по общественным проектам Владимир Костеев фиксирует, как государство выстраивает систему поддержки культурных мероприятий. Эксперт объясняет, какие ниши в этой системе остаются для бизнеса, и почему важно оценивать не только посещаемость, но и социальные эффекты. Своей позицией он поделился в рамках исследования «Инвестиции бизнеса в культуру: от меценатства к системным стратегиям» и I экспертного форума «Социальные инвестиции» (совместный проект Noôdome и «Платформы»).
Партнерство вместо дублирования: где бизнесу искать свою нишу
Государство создало экосистему институтов развития в сфере культуры. Это Институт развития интернета (ИРИ), который поддерживает создание онлайн-контента — от подкастов до сериалов. Это Президентский фонд культурных инициатив (ПФКИ) с серьезным ежегодным финансированием. Есть Фонд президентских грантов — для проектов НКО. И Фонд кино — ключевая опора киноиндустрии. Плюс образовательные площадки «Сенежа», «Тавриды» и «Машука», где «прокачиваются» творческая молодежь и будущие управленцы.
Здесь мы сталкиваемся с системной проблемой: региональные проекты, особенно из малых городов, «доходят» до этих институтов с трудом. В тот же ИРИ 90% заявок приходят из Москвы, Петербурга, Новосибирска, Казани. А качество заявок из регионов зачастую хромает, а для поездки на «Тавриду» тоже нужны средства. Вот и первое очевидное пространство для сотрудничества: бизнес может взять на себя поддержку местных команд — организационную помощь и софинансирование, командировочные расходы.
Какие проекты государство НЕ поддерживает
Существует ниша, которую государство по своей природе занять не может — финансирование т. н. рисковых культурных проектов. Поэтому мы почти не поддерживаем проекты на самых ранних стадиях, где высока вероятность неудачи, и очень аккуратно подходим к областям с потенциальными репутационными издержками — тому же современному искусству.
Государство — не венчурный фонд, а скорее «заводчик», поддерживающий проверенные форматы. И тут возникает вопрос: кто тогда будет поддерживать новаторство, творческий поиск, ту самую «смелую» культуру, которая через 20–50 лет станет новой классикой? Исторически эту роль брали на себя меценаты. Сегодня это пространство — для частного бизнеса.
Социнвестиции как часть кадровой стратегии: что измерять и как поддерживать
В контексте долгосрочных вызовов по-новому встает вопрос оценки социальных инвестиций. Ведь показатели возврата инвестиций (ROI) никто не отменял.
Выгорание, тревожность, конфликты, разрыв доверия — уже не только личная история сотрудника. Это прямые издержки бизнеса: текучесть, ошибки, снижение качества, рост скрытых конфликтов, падение инициативности. Однако такие важные вещи, как укрепление локальной идентичности или лояльность к компании напрямую экономическими метриками не измеришь.
Грантовые конкурсы, кстати, — не просто еще один способ распределить финансирование. Во-первых, такие конкурсы — сигнал от государства о приоритетах и способ коммуникации с сообществами. Во-вторых, это механизм обмена лучшими практиками и обучения. Сам процесс подготовки заявки и участия уже повышает качество проектирования. И, наконец, требование софинансирования — это тот фильтр, который оставляет самых вовлеченных и заинтересованных.
Новые метрики: от количества зрителей к качеству изменений
Этот подход находит отражение и в эволюции государственной повестки. Сейчас в ней происходит важный сдвиг: мы учимся измерять не только посещаемость, но и реальное воздействие культуры на человека.
Мы постепенно уходим от статистической оценки работы культурных институций — по числу выставок и количеству посетителей — и переходим к измерению реальных социальных эффектов. Что изменилось в знаниях, поведении, отношении у зрителей и участников после их взаимодействия с культурным продуктом? — вот что нас интересует. Опыт бизнеса в оценке воздействия проектов здесь крайне важен и будет востребован.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
👍7❤5☃3🤨2🍾2
Инфраструктура счастья: как креативные индустрии меняют и наполняют смыслами жизни городов и людей
В продолжение темы о распределении ролей государства и бизнеса при финансировании культурных проектов и мероприятий Владимир Костеев рассуждает о том, почему инвестиции в креативные индустрии стоит рассматривать как долгосрочные вложения в социальный капитал, качество жизни и создание новых ролевых моделей для местных жителей.
Креативные индустрии (КИ) — не просто инструменты создания культурной среды, это экономически эффективные решения. Создание рабочего места в этих сферах требует на порядок меньше инвестиций, чем в высокотехнологичной промышленности. Для регионов это может стать стратегическим направлением, которое одновременно работает на экономику и качество жизни.
Сегодня мы чаще говорим не просто о культуре как творческой деятельности, в ходе которой создаются, распределяются и потребляются духовные ценности, а намного шире. Мы говорим о КИ — как об отраслях экономики, которые не просто генерируют выручку, но еще и создают, и транслируют смыслы, образцы поведения, а также имеют большие, долгосрочные социальные эффекты.
Есть два показателя, четко коррелирующих с уровнем счастья и удовлетворенности жителей. Первый — это количество социальных связей, второй — количество социальных ролей, которые человек может «примерить» на себя в повседневной жизни.
Значительная часть устойчивости человека — в социальных связях и в ощущении, что он «встроен» в сообщество и имеет несколько социальных ролей, а не одну роль «сотрудник, который должен».
Обычная «культура потребления» — когда мы пассивно смотрим концерт или выставку — работает ограниченно. А вот совместное созидание (музыка, театр, медиа, дизайн, фото, ремесла, городские проекты, фестивали, студии) — формирует гораздо более сильные и глубокие связи.
Отсюда ключевая идея: нужны социальные инвестиции в «инфраструктуру счастья». То есть в такие места и форматы, где люди:
• наращивают социальные связи (доверие, дружеские отношения, взаимопомощь);
• получают дополнительные, новые социальные роли (участник, наставник, автор, волонтер, создатель, организатор);
• чувствуют принадлежность и смысл вне KPI.
Важны программы совместного созидания: корпоративные фестивали, выставки, конкурсы коротких фильмов о проектах компании, благотворительные культурные события, где сотрудники не зрители, а авторы.
КИ — это машина по созданию новых связей и новых ролей. Человек может стать волонтером фестиваля, участником театральной студии, учеником на мастер-классе — перед ним открывается окно новых возможностей. Это напрямую влияет и на его удовлетворенность качеством жизни, и на желание остаться в своем городе.
Именно креативные индустрии являются операторами «третьих мест» — общественных пространств, в которых человек проводит наибольшее количество времени после дома («первого места») и работы («второго места»).
Общение — это базовая функция «третьих мест», оно даже важнее их прямого назначения. Сюда мы приходим провести досуг, поесть, позаниматься спортом, но подспудно хотим прикоснуться к сообществу. Так третьи места становятся «смесителем»: объединяют людей вне их сформировавшихся социальных ролей.
Инвестируя в культуру и КИ в частности, бизнес вкладывается не в абстрактную «духовность», а в конкретную инфраструктуру человеческого счастья и социального благополучия.
🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»
В продолжение темы о распределении ролей государства и бизнеса при финансировании культурных проектов и мероприятий Владимир Костеев рассуждает о том, почему инвестиции в креативные индустрии стоит рассматривать как долгосрочные вложения в социальный капитал, качество жизни и создание новых ролевых моделей для местных жителей.
Креативные индустрии (КИ) — не просто инструменты создания культурной среды, это экономически эффективные решения. Создание рабочего места в этих сферах требует на порядок меньше инвестиций, чем в высокотехнологичной промышленности. Для регионов это может стать стратегическим направлением, которое одновременно работает на экономику и качество жизни.
Сегодня мы чаще говорим не просто о культуре как творческой деятельности, в ходе которой создаются, распределяются и потребляются духовные ценности, а намного шире. Мы говорим о КИ — как об отраслях экономики, которые не просто генерируют выручку, но еще и создают, и транслируют смыслы, образцы поведения, а также имеют большие, долгосрочные социальные эффекты.
Есть два показателя, четко коррелирующих с уровнем счастья и удовлетворенности жителей. Первый — это количество социальных связей, второй — количество социальных ролей, которые человек может «примерить» на себя в повседневной жизни.
Значительная часть устойчивости человека — в социальных связях и в ощущении, что он «встроен» в сообщество и имеет несколько социальных ролей, а не одну роль «сотрудник, который должен».
Обычная «культура потребления» — когда мы пассивно смотрим концерт или выставку — работает ограниченно. А вот совместное созидание (музыка, театр, медиа, дизайн, фото, ремесла, городские проекты, фестивали, студии) — формирует гораздо более сильные и глубокие связи.
Отсюда ключевая идея: нужны социальные инвестиции в «инфраструктуру счастья». То есть в такие места и форматы, где люди:
• наращивают социальные связи (доверие, дружеские отношения, взаимопомощь);
• получают дополнительные, новые социальные роли (участник, наставник, автор, волонтер, создатель, организатор);
• чувствуют принадлежность и смысл вне KPI.
Важны программы совместного созидания: корпоративные фестивали, выставки, конкурсы коротких фильмов о проектах компании, благотворительные культурные события, где сотрудники не зрители, а авторы.
КИ — это машина по созданию новых связей и новых ролей. Человек может стать волонтером фестиваля, участником театральной студии, учеником на мастер-классе — перед ним открывается окно новых возможностей. Это напрямую влияет и на его удовлетворенность качеством жизни, и на желание остаться в своем городе.
Именно креативные индустрии являются операторами «третьих мест» — общественных пространств, в которых человек проводит наибольшее количество времени после дома («первого места») и работы («второго места»).
Общение — это базовая функция «третьих мест», оно даже важнее их прямого назначения. Сюда мы приходим провести досуг, поесть, позаниматься спортом, но подспудно хотим прикоснуться к сообществу. Так третьи места становятся «смесителем»: объединяют людей вне их сформировавшихся социальных ролей.
Инвестируя в культуру и КИ в частности, бизнес вкладывается не в абстрактную «духовность», а в конкретную инфраструктуру человеческого счастья и социального благополучия.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤6🔥4✍1☃1🤨1👻1
От олигархов к суперменеджерам: как управленцы стали новыми капиталистами
В Forbes вышла большая статья о том, как капитал и влияние сместились от собственников к наемным топ-менеджерам крупнейших корпораций — и в мире, и в России.
Алексей Фирсов (🔹 «Платформа») отмечает:
Далее приводим статью Forbes в кратком изложении, сохранив ключевые тезисы и статистику.
Феномен, который экономист Томас Пикетти назвал зарождением класса суперменеджеров, набирает силу. Сверхдоходы теперь обеспечиваются не дивидендами, а зарплатами и бонусами. В США разрыв в доходах CEO и рядового сотрудника достигает соотношения 285 к 1. Европа же пытается сглаживать дисбаланс регуляторными методами, но повсеместно рынок для таких управленцев остается исключительно щедрым.
В России эволюция прошла несколько этапов: от капитализма собственников-олигархов 1990-х гг. — к эре государственных менеджеров 2000-х (Греф, Сечин, Миллер), а затем к становлению топ-менеджмента как осознанной карьеры в 2010-х. Перелом наступил в 2020-х: дефицит компетенций на фоне санкций резко взвинтил рыночную стоимость руководителей высшего звена.
Их вознаграждение достигло уровня, сопоставимого с доходами крупных собственников. Так, ключевые менеджеры крупнейших компаний могут получать более 200–300 млн рублей в год. Вознаграждение топ-управленцев 11 крупнейших банков выросло на 63%, значительно опередив рост их совокупной прибыли (+8,4%).
При этом устойчивый миф о предпринимательстве как главном пути к успеху сталкивается с реальностью. Средний доход индивидуального предпринимателя в России — 1,8 млн руб. в год, а средняя чистая прибыль технологического стартапа — около 8,75 млн. руб. Эти суммы в десятки и сотни раз меньше доходов суперменеджеров корпораций. Более того, самые громкие «успешные выходы» основателей стартапов (таких как «Самокат» или «Учи.ру») в итоге усиливают позиции крупных корпораций и их топ-команд, которые концентрируют в своих руках новые рынки и инфраструктуру.
Парадоксально, что даже ИИ-революция, обещавшая демократизацию возможностей, укрепляет эту иерархию. ИИ удешевляет создание продукта, обостряя конкуренцию, где побеждает не инновация, а маркетинговый бюджет гигантов. Одновременно алгоритмы вытесняют средний менеджмент, концентрируя стратегическую ответственность и ценность решений на верхнем уровне, что продолжит растить стоимость топ-менеджеров.
Таким образом, в современной экономике надежный путь к капиталу и влиянию все чаще лежит не через рискованное создание своего бизнеса, а через карьеру наемного суперменеджера в одной из корпораций-гигантов. Это новая реальность управленческого капитализма.
Полная версия статьи на Forbes
🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»
В Forbes вышла большая статья о том, как капитал и влияние сместились от собственников к наемным топ-менеджерам крупнейших корпораций — и в мире, и в России.
Алексей Фирсов (
В этой новой реальности важна не только статистика доходов, но и фундаментальный сдвиг в логике обогащения и распределения рисков:
• Владелец бизнеса теоретически может получить крупный доход, но несет и высокие рыночные или административные риски.
• Топ-менеджер в ряде случаев выходит на сопоставимый уровень дохода, но его персональные риски существенно ниже.
При этом эта каста накапливает мощный административный капитал и формирует устойчивые связи с крупными чиновниками.
Главные последствия этого — снижение аппетита к предпринимательству (корпоративная карьера начинает восприниматься как более успешная и надежная траектория) и нарастание разрывов в доходах внутри компании между уровнями управления, что ведет к нарушению внутреннего баланса справедливости.
Далее приводим статью Forbes в кратком изложении, сохранив ключевые тезисы и статистику.
Феномен, который экономист Томас Пикетти назвал зарождением класса суперменеджеров, набирает силу. Сверхдоходы теперь обеспечиваются не дивидендами, а зарплатами и бонусами. В США разрыв в доходах CEO и рядового сотрудника достигает соотношения 285 к 1. Европа же пытается сглаживать дисбаланс регуляторными методами, но повсеместно рынок для таких управленцев остается исключительно щедрым.
В России эволюция прошла несколько этапов: от капитализма собственников-олигархов 1990-х гг. — к эре государственных менеджеров 2000-х (Греф, Сечин, Миллер), а затем к становлению топ-менеджмента как осознанной карьеры в 2010-х. Перелом наступил в 2020-х: дефицит компетенций на фоне санкций резко взвинтил рыночную стоимость руководителей высшего звена.
Их вознаграждение достигло уровня, сопоставимого с доходами крупных собственников. Так, ключевые менеджеры крупнейших компаний могут получать более 200–300 млн рублей в год. Вознаграждение топ-управленцев 11 крупнейших банков выросло на 63%, значительно опередив рост их совокупной прибыли (+8,4%).
При этом устойчивый миф о предпринимательстве как главном пути к успеху сталкивается с реальностью. Средний доход индивидуального предпринимателя в России — 1,8 млн руб. в год, а средняя чистая прибыль технологического стартапа — около 8,75 млн. руб. Эти суммы в десятки и сотни раз меньше доходов суперменеджеров корпораций. Более того, самые громкие «успешные выходы» основателей стартапов (таких как «Самокат» или «Учи.ру») в итоге усиливают позиции крупных корпораций и их топ-команд, которые концентрируют в своих руках новые рынки и инфраструктуру.
Парадоксально, что даже ИИ-революция, обещавшая демократизацию возможностей, укрепляет эту иерархию. ИИ удешевляет создание продукта, обостряя конкуренцию, где побеждает не инновация, а маркетинговый бюджет гигантов. Одновременно алгоритмы вытесняют средний менеджмент, концентрируя стратегическую ответственность и ценность решений на верхнем уровне, что продолжит растить стоимость топ-менеджеров.
Таким образом, в современной экономике надежный путь к капиталу и влиянию все чаще лежит не через рискованное создание своего бизнеса, а через карьеру наемного суперменеджера в одной из корпораций-гигантов. Это новая реальность управленческого капитализма.
Полная версия статьи на Forbes
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
👍5❤3💯2🌭1🍾1
Не круглая, но симметричная дата — 11 лет со дня основания ЦСП «Платформа».
Не вдаваясь в корпоративный пафос и не прогибаясь под весом самомнения, все же отметим свою особенность: комбинировать ценностный подход, исследовательский азарт и веру в то, что интеллектуальный продукт может — сложно, медленно, компромиссно, но может — менять мир. Так и живем 11 лет, проверяя эту гипотезу.
Сложнее всего сегодня определить нашу идентичность. Социология — да, но не только. Экспертные коммуникации — да, но не только. Точно не PR-агентство, но при этом большое значение придаем вопросам репутационного менеджмента. Поэтому в последнее время я отвечаю на этот вопрос просто: «Контентное агентство» — что бы это ни значило.
А. Ф.
🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»
Не вдаваясь в корпоративный пафос и не прогибаясь под весом самомнения, все же отметим свою особенность: комбинировать ценностный подход, исследовательский азарт и веру в то, что интеллектуальный продукт может — сложно, медленно, компромиссно, но может — менять мир. Так и живем 11 лет, проверяя эту гипотезу.
Сложнее всего сегодня определить нашу идентичность. Социология — да, но не только. Экспертные коммуникации — да, но не только. Точно не PR-агентство, но при этом большое значение придаем вопросам репутационного менеджмента. Поэтому в последнее время я отвечаю на этот вопрос просто: «Контентное агентство» — что бы это ни значило.
А. Ф.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🎉14❤9🔥4🍾3👏2🐳1
Страна развитого патернализма
Насколько эффективна социальная политика государства? Кто воспринимается центром ответственности в регионах? Какие направления проседают? Об этом — в новом исследовании ЦСП «Платформа» и компании «ОнИн».
Неравномерность зон ответственности
Ответственность за социальное благополучие сконцентрирована на органах власти. При этом в глазах населения уровни власти смешаны – нет значимых различий между ожиданиями от федерального центра или местной администрации.
«От чьих действий, по Вашему мнению, зависит социальное благополучие жителей Вашего города?»
🔹 от федеральных властей – 91% респондентов считают, что зависит в значительной степени («в наибольшей степени» + в «значительной степени»);
🔹 от региональных властей – 90%;
🔹 от местных властей – 88%.
При этом крупный бизнес постепенно осознается как второй по значимости участник — накопленный эффект от масштабных социальных программ компаний и осознание ресурсного веса. А вот общественные структуры набирают минимум ответственности.
🔹 от крупных предприятий – 69%;
🔹 от населения в целом – 60%;
🔹 от инициативных групп и общественных объединений – 52%;
🔹 от малого и среднего бизнеса – 40%.
Неравномерность результатов
Эффективность политики проявляется в первую очередь в создании видимых объектов и комфортной среды (оптимальны для демонстрации, хорошо фиксируются в системе региональных KPI):
В каких сферах наиболее заметны позитивные социальные изменения в государстве за последние 3 года? (до 5 вариантов ответа)
🔹 городские пространства — 52%;
🔹 спортивная инфраструктура — 47%;
🔹 культура и просветительские проекты — 35%.
В сферах, требующих работы с человеческим капиталом — медицина, образование, поддержка социальных групп, — системные изменения отстают, формируя основные «боли»: качество медицины (69%), рынок труда и возможность заработка (58%).
Работающие инструменты взаимодействия
Наиболее заметными и влиятельными формами кооперации бизнеса, власти и общества люди считают те, что сопровождаются реальными действиями в публичной плоскости: волонтерские инициативы, благотворительность, ГЧП. Институциональные форматы (общественные советы, НКО) не получают значимого доверия.
Готовность локальных сообществ участвовать в социальных инициативах половина опрошенных (50%) оценивает как среднюю — при условии поддержки. Люди демонстрируют запрос на участие, но их активность напрямую зависит от доступных ресурсов и координации.
Полная версия доклада: Боли и запросы российского общества: исследование эффективности социальной политики в России
Версия доклада в изложении ТАСС: Почти 90% опрошенных россиян назвали РФ страной с развитой социальной политикой
🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»
Насколько эффективна социальная политика государства? Кто воспринимается центром ответственности в регионах? Какие направления проседают? Об этом — в новом исследовании ЦСП «Платформа» и компании «ОнИн».
Неравномерность зон ответственности
Ответственность за социальное благополучие сконцентрирована на органах власти. При этом в глазах населения уровни власти смешаны – нет значимых различий между ожиданиями от федерального центра или местной администрации.
«От чьих действий, по Вашему мнению, зависит социальное благополучие жителей Вашего города?»
🔹 от федеральных властей – 91% респондентов считают, что зависит в значительной степени («в наибольшей степени» + в «значительной степени»);
🔹 от региональных властей – 90%;
🔹 от местных властей – 88%.
При этом крупный бизнес постепенно осознается как второй по значимости участник — накопленный эффект от масштабных социальных программ компаний и осознание ресурсного веса. А вот общественные структуры набирают минимум ответственности.
🔹 от крупных предприятий – 69%;
🔹 от населения в целом – 60%;
🔹 от инициативных групп и общественных объединений – 52%;
🔹 от малого и среднего бизнеса – 40%.
Неравномерность результатов
Эффективность политики проявляется в первую очередь в создании видимых объектов и комфортной среды (оптимальны для демонстрации, хорошо фиксируются в системе региональных KPI):
В каких сферах наиболее заметны позитивные социальные изменения в государстве за последние 3 года? (до 5 вариантов ответа)
🔹 городские пространства — 52%;
🔹 спортивная инфраструктура — 47%;
🔹 культура и просветительские проекты — 35%.
В сферах, требующих работы с человеческим капиталом — медицина, образование, поддержка социальных групп, — системные изменения отстают, формируя основные «боли»: качество медицины (69%), рынок труда и возможность заработка (58%).
Работающие инструменты взаимодействия
Наиболее заметными и влиятельными формами кооперации бизнеса, власти и общества люди считают те, что сопровождаются реальными действиями в публичной плоскости: волонтерские инициативы, благотворительность, ГЧП. Институциональные форматы (общественные советы, НКО) не получают значимого доверия.
Готовность локальных сообществ участвовать в социальных инициативах половина опрошенных (50%) оценивает как среднюю — при условии поддержки. Люди демонстрируют запрос на участие, но их активность напрямую зависит от доступных ресурсов и координации.
Полная версия доклада: Боли и запросы российского общества: исследование эффективности социальной политики в России
Версия доклада в изложении ТАСС: Почти 90% опрошенных россиян назвали РФ страной с развитой социальной политикой
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
👍4❤2🔥2🤔1🍓1
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤3🔥2👍1🍾1
Репутационная динамика 02.02.2026 – 06.02.2026
«Платформа» фиксирует ключевые репутационные изменения за прошедшую неделю.
I. Бизнес
🔴 Самолет. Не слишком яркая неделя по динамике брендов и не слишком позитивная. «Самолет» (крупнейший российский девелопер) послал сигналом SOS к государству, запросив льготный кредит за блокирующий пакет своих акций. Рынок расценил эту новость как нарастание проблем не только у одного застройщика, но и отрасли в целом. Впрочем, о крахе бизнеса пока никто не говорит и было бы здорово, если бы «Самолет» вышел из этой неприятной фазы — у компании действительно есть ряд передовых проектов с очень интересным социальным импактом.
🔴 Яндекс. Не все хорошо и у некоторых цифровых платформ. Крупнейшие гостиничные сети («Azimut», «Cosmos», «Accor» и др.) массово отключились от агрегатора «Яндекс.Путешествия» после повышения им базовой комиссии с 15% до 17%. Уход ~50 000 номеров — внешнее проявление внутреннего противоречия.
Это классический сценарий «платформенной лихорадки»: сервис на этапе захвата рынка работает на льготных условиях, но после привлечения клиентов начинает максимизировать прибыль. В отсутствие монопольного положения (в отличие, например, от «Яндекс.Такси») даже небольшое повышение комиссии. Репутационно это история не столько о жадности, сколько о системной сложности поиска устойчивого баланса между интересами платформы, её партнёров и конечных пользователей.
II. Государство и общество
🟡 Госдума. Депутаты подготовили первый комплексный законопроект «О робототехнике и автономной беспилотной системе в РФ», который должен заложить правовые основы для всей отрасли — от определения понятий до ответственности за инциденты.
После долгих дискуссий о «правовом вакууме» тема, наконец, перешла в практическую плоскость. Ключевой принцип документа: юридическая ответственность всегда остается за человеком. Репутационно это важный шаг, сигнализирующий, что государство пытается создать предсказуемые рамки для быстрорастущего технологического сектора. Однако успех инициативы будет зависеть от ее гибкости: закон может стать как драйвером развития, так и избыточным барьером, если не успеет за скоростью изменений в отрасли.
🟡 Карелия, региональная власть. Бывает так, что мелочное, на уровне анекдота, событие влияет на бренд компании или даже целого региона. Глава Карелии Артур Парфенчиков публично раскритиковал и отменил инициативу местного Минфина — челлендж «Февраль без трат», призывавший граждан отказаться от спонтанных трат. Инцидент высветил противоречия внутри госуправления и поставил вопрос о согласованности действий аппарата.
🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»
«Платформа» фиксирует ключевые репутационные изменения за прошедшую неделю.
I. Бизнес
🔴 Самолет. Не слишком яркая неделя по динамике брендов и не слишком позитивная. «Самолет» (крупнейший российский девелопер) послал сигналом SOS к государству, запросив льготный кредит за блокирующий пакет своих акций. Рынок расценил эту новость как нарастание проблем не только у одного застройщика, но и отрасли в целом. Впрочем, о крахе бизнеса пока никто не говорит и было бы здорово, если бы «Самолет» вышел из этой неприятной фазы — у компании действительно есть ряд передовых проектов с очень интересным социальным импактом.
🔴 Яндекс. Не все хорошо и у некоторых цифровых платформ. Крупнейшие гостиничные сети («Azimut», «Cosmos», «Accor» и др.) массово отключились от агрегатора «Яндекс.Путешествия» после повышения им базовой комиссии с 15% до 17%. Уход ~50 000 номеров — внешнее проявление внутреннего противоречия.
Это классический сценарий «платформенной лихорадки»: сервис на этапе захвата рынка работает на льготных условиях, но после привлечения клиентов начинает максимизировать прибыль. В отсутствие монопольного положения (в отличие, например, от «Яндекс.Такси») даже небольшое повышение комиссии. Репутационно это история не столько о жадности, сколько о системной сложности поиска устойчивого баланса между интересами платформы, её партнёров и конечных пользователей.
II. Государство и общество
🟡 Госдума. Депутаты подготовили первый комплексный законопроект «О робототехнике и автономной беспилотной системе в РФ», который должен заложить правовые основы для всей отрасли — от определения понятий до ответственности за инциденты.
После долгих дискуссий о «правовом вакууме» тема, наконец, перешла в практическую плоскость. Ключевой принцип документа: юридическая ответственность всегда остается за человеком. Репутационно это важный шаг, сигнализирующий, что государство пытается создать предсказуемые рамки для быстрорастущего технологического сектора. Однако успех инициативы будет зависеть от ее гибкости: закон может стать как драйвером развития, так и избыточным барьером, если не успеет за скоростью изменений в отрасли.
🟡 Карелия, региональная власть. Бывает так, что мелочное, на уровне анекдота, событие влияет на бренд компании или даже целого региона. Глава Карелии Артур Парфенчиков публично раскритиковал и отменил инициативу местного Минфина — челлендж «Февраль без трат», призывавший граждан отказаться от спонтанных трат. Инцидент высветил противоречия внутри госуправления и поставил вопрос о согласованности действий аппарата.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤4👍3🔥2🍓1🙊1
Управляемое сжатие: табуированное понятие или вынужденное решение. Дискуссия социологов
#социология_as_is
Термин «управляемое сжатие территорий» (предполагает сознательное уменьшение освоенного пространства, в том числе закрытие отдельных населенных пунктов) почти табуировано в российской политической лексике. Однако отказ от понятия не означает отсутствие процесса — за последние годы прекратили свое существование десятки населенных пунктов. Не пора ли спокойно подойти к этому понятию: села и города, как и люди, могут рождаться и умирать?
В пресс-центре ТАСС обсуждали выход исследования «Архитектура счастья. Будущее внегородских территорий России». Алексей Фирсов («Платформа») поднял вопрос о возможном отказе от неперспективных территорий. Научный руководитель Социологической мастерской Игорь Задорин выступил с принципиальным возражением, генеральный директор ВЦИОМ Валерий Федоров оценил реалистичность этой идеи, а основатель MINDSMITH Руслан Юсуфов подвел итог.
Алексей Фирсов: «Нужны честная дифференциация и управляемое сжатие»
В отношении сел, как и в отношении ряда городов, рано или поздно придется провести дифференциацию: выделить те, которые обладают выраженным потенциалом развития, те, которые могут играть нишевую роль, и те, к которым придется применять стратегию управляемого сжатия. В каком-то смысле это норма жизни: города могут развиваться, расти, но могут и умирать. И относиться к этому как к трагедии региона или политической неудаче какого-то регионального лидера, мне кажется, совершенно неправильно.
Это — нормальная пульсация жизни. Государство не сможет содержать, если речь идет о развитии, весь массив поселений, особенно в ситуации ускорения миграционных потоков. Остается какой-то сегмент, который может вписаться в сценарии развития и максимально гуманно, мягко подойти к расселению оставшихся территорий. Иначе мы будем находиться в ситуации постоянного распыления ресурсов.
Население должно быть столько, сколько вмещает в себя экономика и социальная инфраструктура города. Отказаться от культа роста численности любого города или поселка, оставить позитивную демографическую динамику как ориентир для страны в целом. Могут появиться другие модели жизни. Например, города для карьерных треков, где человек планирует прожить 3–5 лет. Или сегодня наши опросы показывают, что для молодежи, работающей в сырьевых компаниях, более предпочтителен вахтовый способ работы: 3 месяца на вахте на севере, затем 2 месяца у себя дома в нормальном климате и комфортной среде.
Игорь Задорин: «Экономика должна подстраиваться под людей, а не наоборот»
С этим подходом категорически нельзя согласиться. Потому что он ставит во главу угла экономическую эффективность и логику бизнеса. Если бизнес считает, что в этом месте ему невыгодно ставить банкомат, значит, пусть люди уходят? Это логика эвтаназии, которую маскируют под термин «управляемое сжатие». Как только поселение получает статус неперспективного, его просто бросают. Это эпитафия на живого еще субъекта.
Правильнее говорить иначе: экономики должно быть столько, чтобы она обеспечивала то население, которое есть. Логика спасения страны и государства — совсем другая. Она говорит: если там есть люди, то туда надо привести экономику и сделать так, чтобы и бизнесу там было выгодно. В этом развилке и заключается ключевой выбор.
Мы не должны хоронить сельский уклад заранее. Мы называем что-то утопией только спустя много лет, когда оно не случилось. А пока нужно говорить о мечте, стратегии и плане. В футурологии есть эффект самосбывающихся прогнозов. Говоря о неизбежности, мы задаем установку на провал.
Наша задача не в том, чтобы удержать молодежь в селе любой ценой, заставляя всех растить картошку. Молодежь и должна уехать — это первый шаг к самореализации. Вопрос в создании системы ротации, чтобы на других этапах жизненного цикла человек возвращался или приезжал другой молодой человек из другого города. Это можно назвать «круговоротом коз в социальной природе».
🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»
#социология_as_is
Термин «управляемое сжатие территорий» (предполагает сознательное уменьшение освоенного пространства, в том числе закрытие отдельных населенных пунктов) почти табуировано в российской политической лексике. Однако отказ от понятия не означает отсутствие процесса — за последние годы прекратили свое существование десятки населенных пунктов. Не пора ли спокойно подойти к этому понятию: села и города, как и люди, могут рождаться и умирать?
В пресс-центре ТАСС обсуждали выход исследования «Архитектура счастья. Будущее внегородских территорий России». Алексей Фирсов («Платформа») поднял вопрос о возможном отказе от неперспективных территорий. Научный руководитель Социологической мастерской Игорь Задорин выступил с принципиальным возражением, генеральный директор ВЦИОМ Валерий Федоров оценил реалистичность этой идеи, а основатель MINDSMITH Руслан Юсуфов подвел итог.
Алексей Фирсов: «Нужны честная дифференциация и управляемое сжатие»
В отношении сел, как и в отношении ряда городов, рано или поздно придется провести дифференциацию: выделить те, которые обладают выраженным потенциалом развития, те, которые могут играть нишевую роль, и те, к которым придется применять стратегию управляемого сжатия. В каком-то смысле это норма жизни: города могут развиваться, расти, но могут и умирать. И относиться к этому как к трагедии региона или политической неудаче какого-то регионального лидера, мне кажется, совершенно неправильно.
Это — нормальная пульсация жизни. Государство не сможет содержать, если речь идет о развитии, весь массив поселений, особенно в ситуации ускорения миграционных потоков. Остается какой-то сегмент, который может вписаться в сценарии развития и максимально гуманно, мягко подойти к расселению оставшихся территорий. Иначе мы будем находиться в ситуации постоянного распыления ресурсов.
Население должно быть столько, сколько вмещает в себя экономика и социальная инфраструктура города. Отказаться от культа роста численности любого города или поселка, оставить позитивную демографическую динамику как ориентир для страны в целом. Могут появиться другие модели жизни. Например, города для карьерных треков, где человек планирует прожить 3–5 лет. Или сегодня наши опросы показывают, что для молодежи, работающей в сырьевых компаниях, более предпочтителен вахтовый способ работы: 3 месяца на вахте на севере, затем 2 месяца у себя дома в нормальном климате и комфортной среде.
Игорь Задорин: «Экономика должна подстраиваться под людей, а не наоборот»
С этим подходом категорически нельзя согласиться. Потому что он ставит во главу угла экономическую эффективность и логику бизнеса. Если бизнес считает, что в этом месте ему невыгодно ставить банкомат, значит, пусть люди уходят? Это логика эвтаназии, которую маскируют под термин «управляемое сжатие». Как только поселение получает статус неперспективного, его просто бросают. Это эпитафия на живого еще субъекта.
Правильнее говорить иначе: экономики должно быть столько, чтобы она обеспечивала то население, которое есть. Логика спасения страны и государства — совсем другая. Она говорит: если там есть люди, то туда надо привести экономику и сделать так, чтобы и бизнесу там было выгодно. В этом развилке и заключается ключевой выбор.
Мы не должны хоронить сельский уклад заранее. Мы называем что-то утопией только спустя много лет, когда оно не случилось. А пока нужно говорить о мечте, стратегии и плане. В футурологии есть эффект самосбывающихся прогнозов. Говоря о неизбежности, мы задаем установку на провал.
Наша задача не в том, чтобы удержать молодежь в селе любой ценой, заставляя всех растить картошку. Молодежь и должна уехать — это первый шаг к самореализации. Вопрос в создании системы ротации, чтобы на других этапах жизненного цикла человек возвращался или приезжал другой молодой человек из другого города. Это можно назвать «круговоротом коз в социальной природе».
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
👍5❤4✍2🔥1👻1
Продолжаем делиться экспертными позициями по теме управляемого сжатия территорий с пресс-конференции ТАСС в рамках презентации исследования «Архитектура счастья. Будущее внегородских территорий России».
#социология_as_is
Валерий Федоров: «Управляемое сжатие — это политическая фантазия. Реально происходит сжатие только неуправляемое»
Идею управляемого сжатия на практике поддержать крайне сложно. Я эту формулу слышу третье десятилетие подряд. И знаете, никакого управляемого сжатия не получается.
Почему? Потому что это политически невозможно. Ни один губернатор не может себе этого позволить по политическим соображениям. Хотя все они этого очень хотят. Почти все этого очень хотят. Губернатор в частном разговоре может сказать: если закрыть все село и свести всех этих сельских жителей в пригородный район, у него будет уровень и качество жизни, пусть не на уровне Москвы, но на уровне Московской области.
Поэтому приходится скудные ресурсы размазывать как манную кашу по тарелке. Все были бы счастливы осуществить сжатие управляемое. Но вот политически оно невозможно. Поэтому происходит неуправляемое сжатие.
Сегодня была обнародована статистика: 531 населенный пункт упразднен за четыре года. Я думаю, тех, которые уже обезлюдели, но еще не упразднены официально, гораздо больше. И их число, конечно, будет нарастать. Это следствие неуправляемого сжатия. Когда у нас нет силы воли, смелости и ресурсов, чтобы осуществить управляемое сжатие. Но я сомневаюсь, что это появится когда-нибудь. Поэтому, скорее всего, инерционное развитие будет вести к тому, что люди будут продолжать уезжать из бесперспективных поселений.
Руслан Юсуфов: «Упразднение населенных пунктов — это контекст, а не приговор»
Знаете, мы начали нашу дискуссию с цифр. Вот обратите внимание: 531 населенный пункт упразднен за 2021—2025 год, 75% населения Российской Федерации — горожане, и за 10 лет до 2020 года сельская периферия потеряла более 2 млн человек. Вот этот процесс — он и есть самый главный контекст для разговора об архитектуре счастья. Не как красивой картинке, а как о системной модели, которая переносит фокус с объектов на людей в условиях, когда многие точки на карте исчезают.
Мне вспоминается один макроэкономист, его основной тезис: «Все деревни умрут, останутся только супермегаполисы». А сам он сидит в срубе, и у него там птички поют в это время. И он прямо вот сидит в деревенском доме, у него есть интернет, и он говорит: «Ну, в целом-то все, конечно, вымрет, но сам-то он надеется, что у него будет этот, значит, домик-срубчик и садик».
Вот в этой личной надежде и заключается, наверное, наш главный вызов. Не в том, чтобы остановить сжатие, а в том, чтобы оно было не просто неуправляемым, а чтобы у тех, кто остается или хочет попробовать, были правила и поддержка.
Мы видели десятки пассионариев, которые восстанавливают свои деревни. Они вкладывают в «черные дыры» ресурсы, потому что верят в другой путь. И хочется, чтобы, если вдруг возникает такой пассионарий, он шишки не набивал, а по какой-то проторенной дорожке шел.
Поэтому вопрос даже не в том, закрывать или не закрывать. Вопрос в том, что пока мы не научились работать с этим процессом. Решить эту задачу в вакууме, оставить людей в ситуации, в которой есть одна длинная улица, и там стоит пункт выдачи заказов и там еще стоит алкогольный магазин — не сработает. Значит, на этой улице должны появиться другие сущности.
Главное — не ставить точку, а начать разговор. И то, что мы не можем остановиться, даже когда время вышло, — это и есть самый важный итог.
🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»
#социология_as_is
Валерий Федоров: «Управляемое сжатие — это политическая фантазия. Реально происходит сжатие только неуправляемое»
Идею управляемого сжатия на практике поддержать крайне сложно. Я эту формулу слышу третье десятилетие подряд. И знаете, никакого управляемого сжатия не получается.
Почему? Потому что это политически невозможно. Ни один губернатор не может себе этого позволить по политическим соображениям. Хотя все они этого очень хотят. Почти все этого очень хотят. Губернатор в частном разговоре может сказать: если закрыть все село и свести всех этих сельских жителей в пригородный район, у него будет уровень и качество жизни, пусть не на уровне Москвы, но на уровне Московской области.
Поэтому приходится скудные ресурсы размазывать как манную кашу по тарелке. Все были бы счастливы осуществить сжатие управляемое. Но вот политически оно невозможно. Поэтому происходит неуправляемое сжатие.
Сегодня была обнародована статистика: 531 населенный пункт упразднен за четыре года. Я думаю, тех, которые уже обезлюдели, но еще не упразднены официально, гораздо больше. И их число, конечно, будет нарастать. Это следствие неуправляемого сжатия. Когда у нас нет силы воли, смелости и ресурсов, чтобы осуществить управляемое сжатие. Но я сомневаюсь, что это появится когда-нибудь. Поэтому, скорее всего, инерционное развитие будет вести к тому, что люди будут продолжать уезжать из бесперспективных поселений.
Руслан Юсуфов: «Упразднение населенных пунктов — это контекст, а не приговор»
Знаете, мы начали нашу дискуссию с цифр. Вот обратите внимание: 531 населенный пункт упразднен за 2021—2025 год, 75% населения Российской Федерации — горожане, и за 10 лет до 2020 года сельская периферия потеряла более 2 млн человек. Вот этот процесс — он и есть самый главный контекст для разговора об архитектуре счастья. Не как красивой картинке, а как о системной модели, которая переносит фокус с объектов на людей в условиях, когда многие точки на карте исчезают.
Мне вспоминается один макроэкономист, его основной тезис: «Все деревни умрут, останутся только супермегаполисы». А сам он сидит в срубе, и у него там птички поют в это время. И он прямо вот сидит в деревенском доме, у него есть интернет, и он говорит: «Ну, в целом-то все, конечно, вымрет, но сам-то он надеется, что у него будет этот, значит, домик-срубчик и садик».
Вот в этой личной надежде и заключается, наверное, наш главный вызов. Не в том, чтобы остановить сжатие, а в том, чтобы оно было не просто неуправляемым, а чтобы у тех, кто остается или хочет попробовать, были правила и поддержка.
Мы видели десятки пассионариев, которые восстанавливают свои деревни. Они вкладывают в «черные дыры» ресурсы, потому что верят в другой путь. И хочется, чтобы, если вдруг возникает такой пассионарий, он шишки не набивал, а по какой-то проторенной дорожке шел.
Поэтому вопрос даже не в том, закрывать или не закрывать. Вопрос в том, что пока мы не научились работать с этим процессом. Решить эту задачу в вакууме, оставить людей в ситуации, в которой есть одна длинная улица, и там стоит пункт выдачи заказов и там еще стоит алкогольный магазин — не сработает. Значит, на этой улице должны появиться другие сущности.
Главное — не ставить точку, а начать разговор. И то, что мы не можем остановиться, даже когда время вышло, — это и есть самый важный итог.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤8👍7🔥4🤔2👀1
#лента_комментариев
Тезис главы ВЦИОМ Валерия Федорова о том, что управляемое сжатие территорий — несбыточная мечта региональных руководителей, — не оставил равнодушным экспертов ленты. Делимся одним из наиболее дельных комментариев.
#читатели_пишут
Почему после каждого интервью (по любой теме!) первого спикера возникает ощущение, что я живу в другой стране или даже на другой планете?
Вот если не секрет: что там «политически невозможно»? Берем СЗФО. Например, Коми.
В Коми есть Воркута. В стратегии развития Воркуты «шринкинг» прописан прямым текстом!
Хорошо. Можно предположить, что это такой волшебный экстремальный особый случай: Крайний север + уголек = коллапс.
Но нет же! Берем ЦФО. Например, Калужскую область. Открываем ее соцэкономстратегию до 2040 года. Там в сценариях развития прямым текстом прописано сокращение населения, укрупнение муниципалитетов, стягивание дееспособных граждан на северо-запад области (Калуга, Обнинск, Ворсино и пр.).
Ладно. Можно сделать вид, что это некий артефакт. Или эксперимент. Дескать, Калуга на особом (хорошем) счету, ей можно.
Но нет же! Берем ПФО. Например, Удмуртию. Там прямым текстом власть говорит: через 10 лет население сократится еще на 5%. Трудовой потенциал субъекта падает. Любой экономический рост возможен только через рост производительности труда. И в рамках приоритета номер 1 (а именно сохранения и развития человеческого капитала) говорится о здравоохранении, спорте, образовании именно для сокращающегося населения...
Никто ликвидацией дефицита сельских фапов при этом не грезит (хотя в сегменте культуры грезы есть: устранение территориальных неравномерностей в обеспечении жителей услугами учреждений культуры, включая отдаленные и сельские территории). То есть ни у кого никаких розовых очков практически нет.
Три разных округа. Три разных субъекта. Одна и та же констатация: сжимаемся-сокращаемся. Так чего же там не могут себе позволить губернаторы?..
#социология_as_is
🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»
Тезис главы ВЦИОМ Валерия Федорова о том, что управляемое сжатие территорий — несбыточная мечта региональных руководителей, — не оставил равнодушным экспертов ленты. Делимся одним из наиболее дельных комментариев.
#читатели_пишут
Почему после каждого интервью (по любой теме!) первого спикера возникает ощущение, что я живу в другой стране или даже на другой планете?
«Потому что это политически невозможно. Ни один губернатор не может себе этого позволить по политическим соображениям».
Вот если не секрет: что там «политически невозможно»? Берем СЗФО. Например, Коми.
В Коми есть Воркута. В стратегии развития Воркуты «шринкинг» прописан прямым текстом!
Хорошо. Можно предположить, что это такой волшебный экстремальный особый случай: Крайний север + уголек = коллапс.
Но нет же! Берем ЦФО. Например, Калужскую область. Открываем ее соцэкономстратегию до 2040 года. Там в сценариях развития прямым текстом прописано сокращение населения, укрупнение муниципалитетов, стягивание дееспособных граждан на северо-запад области (Калуга, Обнинск, Ворсино и пр.).
Ладно. Можно сделать вид, что это некий артефакт. Или эксперимент. Дескать, Калуга на особом (хорошем) счету, ей можно.
Но нет же! Берем ПФО. Например, Удмуртию. Там прямым текстом власть говорит: через 10 лет население сократится еще на 5%. Трудовой потенциал субъекта падает. Любой экономический рост возможен только через рост производительности труда. И в рамках приоритета номер 1 (а именно сохранения и развития человеческого капитала) говорится о здравоохранении, спорте, образовании именно для сокращающегося населения...
Никто ликвидацией дефицита сельских фапов при этом не грезит (хотя в сегменте культуры грезы есть: устранение территориальных неравномерностей в обеспечении жителей услугами учреждений культуры, включая отдаленные и сельские территории). То есть ни у кого никаких розовых очков практически нет.
Три разных округа. Три разных субъекта. Одна и та же констатация: сжимаемся-сокращаемся. Так чего же там не могут себе позволить губернаторы?..
#социология_as_is
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
💯6👍3❤2🐳2👎1🤬1
#лента_комментариев
Градус дискуссии относительно управляемого сжатия территорий повышается. С яркой и эмоциональной, ценностно нагруженной и критической по отношению к позиции Алексея Фирсова репликой выступил мэтр российской социологии Игорь Задорин:
Судя по преамбуле, «Платформа» в своей почти традиционной манере передергивает вопрос, ориентируясь на приоритетный для себя «пиаровский» эффект. Разве кто-то на дискуссии высказывал сомнения в том, что надо «спокойно подойти к этому понятию: села и города, как и люди, могут рождаться и умирать»? Никто.
Более того, мы вообще постоянно говорим, что и в развитии старых городов и при создании новых надо сразу учитывать (закладывать в разработку) жизненный цикл города. Это понятие сейчас одно из основных в урбанистике и, конечно, включает «умирание».
Но концепция «управляемого сжатия» не про умирание. Она даже не про эвтаназию или ассистированное самоубийство (такое тоже уже есть). Она про смертный приговор еще живому и абсолютно невиновному субъекту, принимаемый на основе сугубо экономической рациональности — нет денег, значит в морг. И я выступаю против такой концепции.
Умирать городу надо как-то иначе и по меньшей мере с согласия основных субъектов — жителей (а не только бизнеса, которому, зачастую, задарма досталось советское наследие, а он сначала отбросил от этого наследия социальные обременения, а потом вообще ушел из города, бросив и потраченное наследие, и всех жителей).
#социология_as_is
🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»
Градус дискуссии относительно управляемого сжатия территорий повышается. С яркой и эмоциональной, ценностно нагруженной и критической по отношению к позиции Алексея Фирсова репликой выступил мэтр российской социологии Игорь Задорин:
Судя по преамбуле, «Платформа» в своей почти традиционной манере передергивает вопрос, ориентируясь на приоритетный для себя «пиаровский» эффект. Разве кто-то на дискуссии высказывал сомнения в том, что надо «спокойно подойти к этому понятию: села и города, как и люди, могут рождаться и умирать»? Никто.
Более того, мы вообще постоянно говорим, что и в развитии старых городов и при создании новых надо сразу учитывать (закладывать в разработку) жизненный цикл города. Это понятие сейчас одно из основных в урбанистике и, конечно, включает «умирание».
Но концепция «управляемого сжатия» не про умирание. Она даже не про эвтаназию или ассистированное самоубийство (такое тоже уже есть). Она про смертный приговор еще живому и абсолютно невиновному субъекту, принимаемый на основе сугубо экономической рациональности — нет денег, значит в морг. И я выступаю против такой концепции.
Умирать городу надо как-то иначе и по меньшей мере с согласия основных субъектов — жителей (а не только бизнеса, которому, зачастую, задарма досталось советское наследие, а он сначала отбросил от этого наследия социальные обременения, а потом вообще ушел из города, бросив и потраченное наследие, и всех жителей).
#социология_as_is
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🔥7❤6🕊5🤔2🤯1
Доклад_Цифра_АНО_Нацприоритеты_ЦСП_Платформа.pdf
3.9 MB
Почему умный завод в России до сих пор редкость
Представьте два предприятия. На первом — цифровой двойник в реальном времени считает износ деталей, а нейросеть замечает брак, который не видит человеческий глаз. Это снижает простои в типовых проектах на 30%, а себестоимость — на 12%. На втором — инженеры неделями ждут поставку контроллеров по параллельному импорту, а свод и учет разрозненных данных до сих пор производят вручную. Они работают в одной стране, но будто в разных технологических эпохах.
Это не будущее, а текущий снимок промышленности: высокую цифровую зрелость демонстрируют лишь 18% промышленных предприятий. Еще 60% ограничиваются точечной автоматизацией без единой архитектуры. При этом именно вторые формируют костяк индустрии и цепочки поставок. Разрыв между цифровыми лидерами и середняками становится не вопросом эффективности, а угрозой для всего технологического суверенитета.
На лицо знакомый набор вызовов. Дефицит «гибридных» кадров, которые понимают и станок, и код. Зависимость от импорта критически важных компонентов, от микрочипов до ПО для инженерного моделирования. И — очень важное — культурный разрыв: на высокомаржинальных производствах нет острой мотивации меняться, а малый бизнес часто просто не может себе этого позволить.
Но именно в этой трещине виден и выход. Для промышленности сегодня цифровизация — это не «фишка» или модный тренд, а условие выживания. Речь о внедрении решений, которые дают быстрый эффект: например, то же машинное зрение, которое за несколько месяцев снижает брак с 12% до 2%. Или о создании отраслевых центров компетенций, которые сокращают путь от пилотного проекта до массового внедрения с 18 месяцев до полугода.
Технологии должны не усложнять процессы, а делать их предсказуемыми: превращать плановый ремонт в предиктивный, а инженера — в стратега, который управляет не поломками, но ресурсами.
Как сшить эти две реальности в одну — от локальных экспериментов к системному технологическому лидерству? Ищем ответы в докладе «Цифровизация: от комфортной жизни до обеспечения промпроизводства» (совместное исследование АНО «Национальные приоритеты» и ЦСП «Платформа»). В материале проанализированы не только диагноз проблем, но и рецепты от тех, кто уже сегодня строит заводы будущего, — от энергетиков до машиностроителей.
🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»
Представьте два предприятия. На первом — цифровой двойник в реальном времени считает износ деталей, а нейросеть замечает брак, который не видит человеческий глаз. Это снижает простои в типовых проектах на 30%, а себестоимость — на 12%. На втором — инженеры неделями ждут поставку контроллеров по параллельному импорту, а свод и учет разрозненных данных до сих пор производят вручную. Они работают в одной стране, но будто в разных технологических эпохах.
Это не будущее, а текущий снимок промышленности: высокую цифровую зрелость демонстрируют лишь 18% промышленных предприятий. Еще 60% ограничиваются точечной автоматизацией без единой архитектуры. При этом именно вторые формируют костяк индустрии и цепочки поставок. Разрыв между цифровыми лидерами и середняками становится не вопросом эффективности, а угрозой для всего технологического суверенитета.
На лицо знакомый набор вызовов. Дефицит «гибридных» кадров, которые понимают и станок, и код. Зависимость от импорта критически важных компонентов, от микрочипов до ПО для инженерного моделирования. И — очень важное — культурный разрыв: на высокомаржинальных производствах нет острой мотивации меняться, а малый бизнес часто просто не может себе этого позволить.
Но именно в этой трещине виден и выход. Для промышленности сегодня цифровизация — это не «фишка» или модный тренд, а условие выживания. Речь о внедрении решений, которые дают быстрый эффект: например, то же машинное зрение, которое за несколько месяцев снижает брак с 12% до 2%. Или о создании отраслевых центров компетенций, которые сокращают путь от пилотного проекта до массового внедрения с 18 месяцев до полугода.
Технологии должны не усложнять процессы, а делать их предсказуемыми: превращать плановый ремонт в предиктивный, а инженера — в стратега, который управляет не поломками, но ресурсами.
Как сшить эти две реальности в одну — от локальных экспериментов к системному технологическому лидерству? Ищем ответы в докладе «Цифровизация: от комфортной жизни до обеспечения промпроизводства» (совместное исследование АНО «Национальные приоритеты» и ЦСП «Платформа»). В материале проанализированы не только диагноз проблем, но и рецепты от тех, кто уже сегодня строит заводы будущего, — от энергетиков до машиностроителей.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
👍4🔥3❤2👻1
Сергей Проценко: «Человек уходит одним, возвращается другим». Что ждет сотни тысяч возвращающихся ветеранов СВО
Спецоперация идет почти четыре года, но когда бы ни закончился конфликт, обществу, экономике и социальной сфере предстоит столкнуться с задачей адаптации сотен тысяч человек, возвращающихся с театра военных действий.
Какие социальные технологии помогали вернуться к гражданской жизни в прошлом? Какие практики эффективны сегодня и как их масштабировать? Как выстроить взаимодействие общества, государства, бизнеса и НКО в единую систему помощи в реадаптации?
Эти вопросы обсуждали на недавних «Диалогах на Платформе» о «возвращающихся домой». Публикуем позицию психолога Сергея Проценко, директора Центра разработок и аналитики ВШГУ РАНХиГС, в кратком изложении. Полную версию статьи читайте здесь.
Кластеризация «возвращающихся домой»
Тема посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) часто перегружена. На самом деле, по моим наблюдениям, ПТСР присутствует максимум у 12% ветеранов. А что с остальными 88%? Нужна дифференциация. Среди ветеранов я выделяю несколько динамичных групп.
Первая — устойчивая группа. Те, кто быстро адаптируется, чью психику боевые действия не нарушили. Это самая большая группа — порядка 50%. При этом есть еще феномен посттравматического роста. После ситуаций, когда жизнь под угрозой, человек может выйти из нее обновленным, с повышенными ресурсами.
Самая сложная для реадаптации группа — «оставшиеся на войне». Их еще называют «волки войны». Это ветераны, которым не интересна социальная жизнь. Наша жизнь для них пресная. Они говорят: «У вас здесь все не по правде».
Особенности современных боевых действий
Ветеран предыдущих войн не имел того опыта, который имеют сейчас ветераны СВО — их опыт уникален. Этот опыт связан с массовым применением боевых и разведывательных БПЛА. Это постоянная угроза, ощущение, что за тобой непрерывно наблюдают — «эффект витринности» боец на себе испытывает постоянно. Даже по нужде человек идет не один, а втроем — еще двое должны смотреть за «птичками» в небе.
Ни одна армия в мире не имеет этого опыта, который имеют наши солдаты сегодня. Наукой было доказано, что максимально допустимый срок участия в боевых действиях — около 400 дней. Сегодня есть бойцы, которые находятся в зоне боевых действий более четырех лет непрерывно. Нам еще предстоит изучить, за счет каких ресурсов их психика справляется.
Ключевые подходы к реадаптации и концепция «пять П»
Человек уходит одним, возвращается другим. Семья часто ждет прежнего, а его уже нет. Работа с семьей, объяснение, что адаптация может занять месяцы и годы, критически важна. Я вижу, как губернаторы в регионах активно готовят именно психологов и соцработников для этой работы.
Трудоустройство — еще один узел. Человек получал по контракту 200 тыс. руб. в месяц, возвращается в регион, где реальная зарплата 30–40 тыс. Это создает напряжение в семье и ощущение потери статуса.
Еще пример: молодой человек, потерявший руку, возвращается на свое рабочее место токаря, которое за ним сохранили, но работать уже не может. Малый город, альтернативы нет. Здесь возникает целый клубок социальных и экономических проблем.
Нужен мультидисциплинарный подход — команды, в которых работают психологи, психиатры, социальные работники. Интересен опыт Израиля — «уличная психиатрия» — система, которая не ждет, пока человек сам придет за помощью. Бригады выходят в среду, где есть признаки неблагополучия.
Академик Александр Григорьевич Караяни предложил следующую концепцию: ветеран должен быть обществом понят, признан, принят, поддержан. Я предложил пятое «П» — перспективен. Человек должен чувствовать, что у него есть будущее. Именно это ощущение становится ключевым элементом устойчивой реадаптации.
Полная версия статьи
Справка: Сергей Проценко
Executive coach, ментор ICF. Более 25 лет практики в психологии. Работал медицинским психологом в мобильном медицинском отряде ФМБА России в зоне СВО. В РАНХиГС занимается разработкой принципов и методов реадаптации ветеранов.
🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»
Спецоперация идет почти четыре года, но когда бы ни закончился конфликт, обществу, экономике и социальной сфере предстоит столкнуться с задачей адаптации сотен тысяч человек, возвращающихся с театра военных действий.
Какие социальные технологии помогали вернуться к гражданской жизни в прошлом? Какие практики эффективны сегодня и как их масштабировать? Как выстроить взаимодействие общества, государства, бизнеса и НКО в единую систему помощи в реадаптации?
Эти вопросы обсуждали на недавних «Диалогах на Платформе» о «возвращающихся домой». Публикуем позицию психолога Сергея Проценко, директора Центра разработок и аналитики ВШГУ РАНХиГС, в кратком изложении. Полную версию статьи читайте здесь.
Кластеризация «возвращающихся домой»
Тема посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) часто перегружена. На самом деле, по моим наблюдениям, ПТСР присутствует максимум у 12% ветеранов. А что с остальными 88%? Нужна дифференциация. Среди ветеранов я выделяю несколько динамичных групп.
Первая — устойчивая группа. Те, кто быстро адаптируется, чью психику боевые действия не нарушили. Это самая большая группа — порядка 50%. При этом есть еще феномен посттравматического роста. После ситуаций, когда жизнь под угрозой, человек может выйти из нее обновленным, с повышенными ресурсами.
Самая сложная для реадаптации группа — «оставшиеся на войне». Их еще называют «волки войны». Это ветераны, которым не интересна социальная жизнь. Наша жизнь для них пресная. Они говорят: «У вас здесь все не по правде».
Особенности современных боевых действий
Ветеран предыдущих войн не имел того опыта, который имеют сейчас ветераны СВО — их опыт уникален. Этот опыт связан с массовым применением боевых и разведывательных БПЛА. Это постоянная угроза, ощущение, что за тобой непрерывно наблюдают — «эффект витринности» боец на себе испытывает постоянно. Даже по нужде человек идет не один, а втроем — еще двое должны смотреть за «птичками» в небе.
Ни одна армия в мире не имеет этого опыта, который имеют наши солдаты сегодня. Наукой было доказано, что максимально допустимый срок участия в боевых действиях — около 400 дней. Сегодня есть бойцы, которые находятся в зоне боевых действий более четырех лет непрерывно. Нам еще предстоит изучить, за счет каких ресурсов их психика справляется.
Ключевые подходы к реадаптации и концепция «пять П»
Человек уходит одним, возвращается другим. Семья часто ждет прежнего, а его уже нет. Работа с семьей, объяснение, что адаптация может занять месяцы и годы, критически важна. Я вижу, как губернаторы в регионах активно готовят именно психологов и соцработников для этой работы.
Трудоустройство — еще один узел. Человек получал по контракту 200 тыс. руб. в месяц, возвращается в регион, где реальная зарплата 30–40 тыс. Это создает напряжение в семье и ощущение потери статуса.
Еще пример: молодой человек, потерявший руку, возвращается на свое рабочее место токаря, которое за ним сохранили, но работать уже не может. Малый город, альтернативы нет. Здесь возникает целый клубок социальных и экономических проблем.
Нужен мультидисциплинарный подход — команды, в которых работают психологи, психиатры, социальные работники. Интересен опыт Израиля — «уличная психиатрия» — система, которая не ждет, пока человек сам придет за помощью. Бригады выходят в среду, где есть признаки неблагополучия.
Академик Александр Григорьевич Караяни предложил следующую концепцию: ветеран должен быть обществом понят, признан, принят, поддержан. Я предложил пятое «П» — перспективен. Человек должен чувствовать, что у него есть будущее. Именно это ощущение становится ключевым элементом устойчивой реадаптации.
Полная версия статьи
Справка: Сергей Проценко
Executive coach, ментор ICF. Более 25 лет практики в психологии. Работал медицинским психологом в мобильном медицинском отряде ФМБА России в зоне СВО. В РАНХиГС занимается разработкой принципов и методов реадаптации ветеранов.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤7👍5🙏4🕊3🎄1