"Сперва выступал есаул Потылицын.

Немилостивым взглядом обозревая толпу с высоты стола, как бы стараясь постичь ее истинный смысл и вес, спрашивал: чем думали, дубенцы, когда орали на сходке за Советы? (...) И пошел, пошел, пошел! Так-то пробирал дубенцев, аж у батюшки Григория в ноздрях завертело.

...

– И вы, дубовые головы, попались к нему на удочку. (...) Эти горлодеры затащили бы вас в такую заваруху, из которой бы вы в жизни не вылезли! Мы боремся за свободу, а вы, дубье, подставляете нам ноги в этот исторический момент! Остолопы! Смерды посконные! Поселенцы безмозглые! Мне стыдно видеть ваши дубовые головы, как мужские, так и бабьи. Нету у вас мозгов!

– Немыслящие! – поддакнул батюшка Григорий. – Паки того, сыроеды сермяжные.

– Именно! Сыроеды сермяжные! – подхватил Потылицын, притоптывая каблуками по крашеной столешне. – Если сегодня к вечеру не явятся в сборню мобилизуемые в армию, согласно списку, против которого вы драли свои медные глотки, то уж не пеняйте на меня!

...

Феодор неожиданно гавкнул на батюшку:

– Чтоб тебе язык проглотить, паскуда! Косноязык ты, Григорий, «значит», как и твои сочинения дуболомные, пригодные, «значит», только для употребления в нужниках. Сытый ты боров, а не священник, «значит», – передразнивал батюшку Григория Феодор. – Презираю тебя, скаредное и пакостное творение Господа Бога. Тьфу тебе на твою жирную харю! Ты есть скверна и смрад отхожего места, а не поп. Тьфу!

От подобной отповеди у батюшки Григория румяные шаньги щек побурели от гнева, курносый нос сморщился, и батюшка, осенив себя крестом, обратился к есаулу Потылицыну:

– Возопил раб сатанинский! Глубь нутра его, значит, преисполнена скверны, значит, не смирения; вопиет, значит, вопиет о достойном наказании! Ибо сей сыроед сермяжный, значит, ездил по деревням от бунтовщика Кульчицкого, яко змий трехглавый. Побивал посконников к восстанию!

– Как ты смеешь, смерд, позорить батюшку! – подзудил псаломщика есаул Потылицын.

– Не зрю батюшки! – отпарировал Феодор. – Или вы сами не видите, что сие не человеце, а свиное сало с протухшими яйцами от дня воскрешения Христова, упакованное в сей мешок из кожи валаамовой ослицы. Ведомо ли вам, господа начальники, что при Советах сей мешок из кожи валаамовой ослицы статейку тиснул во славу Советов и осанну пел во храме Господнем! Да если бы Советы удержались до сей поры, сей поп сочинил бы еще одну отхожеподобную книжку во славу великомучеников Акатуя, а так и Нерчинска!

– О смерд! Смерд! – возопил батюшка Григорий. – Не верьте сему смерду, значит, ибо уста его, значит…

– То и значит, что кобыла скачет, а ты за хвост держишься".

(А. Т. Черкасов. "Сказания о людях тайги". Том второй, "Конь рыжий").

К чему я это? Навеяло многочисленными попытками нас оскорбить со стороны так называемого "верхнего Телеграма", таскающего одно и то же ругательство - "нижнетелеграмный пидорятник" - из канала в канал.

Ругайтесь разнообразнее, нетоварищи! Давайте, отожгите что-нибудь этакое! Остолопы, смерды посконные, сыроеды сермяжные, боровы сытые, змии трехглавые, вот это вот всё. "Пидорятник" - это уныло и уже приелось, а русский язык очень богат!