Вынужден признаться. Я тайный агент, внедренный в ряды охраноты ещё до самого образования этой самой охраноты. Проходил спецобучение в тайном монастыре в апатитских горах, где мне прививали различные качества для того, чтобы я мог втереться в доверие к администраторам каналов, которые тогда ещё не существовали.

Создание этих каналов увидели кураторы монастыря (по совместительству спецшколы), моделируя различные варианты будущего с помощью ИИ.

Будучи раскрытым самым талантливым и гениальным расследователем, вынужден признать, просить, понять и отпустить.

Ваш Владимир Давидович Овчинников из Апатит.

З.Ы. Уверен, что до этих строк большинство не дочитает. Потому жду новых подрывов. А "КС" как делал свое дело, так и продолжит.

Для тех, кто всё пропустил, кратко перескажу события последних дней.

Канал "Кошкин Сибиряк" теперь относится к сеточке Марии Дегтерёвой. Касса, видимо, тоже у неё, поскольку Мария отрабатывает заказ (пока не удалось выяснить, чей). Все, кто не поддерживает Кобелеву ("Охранота в ватнике") и Миронову в их боротьбе - поддерживают Монтян и Ко, поэтому из охраноты теперь выписаны, туда больше кого попало не записывают. Ах, да: авторы Пруфки сменили сексуальную ориентацию (не спрашивайте, мы сами в ахуе). Вот такие дела, ребята. Нас ждёт ещё много удивительных открытий, не переключайтесь.

Что тут скажешь. Мадам Кобелевой могу посоветовать продолжать в том же духе: это очень смешной цирк, круче был только Апачев с караконджулами. А Туристу Талипову втереть мазь от геморроя, и чтоб хомячков своих не присылал больше. Хотя нет, пусть присылает, они забавные.

"Когда теряет равновесие
твоё сознание усталое,
когда ступеньки этой лестницы
уходят из-под ног,
как палуба,
когда плюёт на человечество
твоё ночное одиночество, —
ты можешь
размышлять о вечности
и сомневаться в непорочности
идей, гипотез, восприятия
произведения искусства,
и — кстати — самого зачатия
Мадонной сына Иисуса.
Но лучше поклоняться данности
с глубокими её могилами,
которые потом,
за давностью,
покажутся такими милыми.

Да.
Лучше поклоняться данности
с короткими её дорогами,
которые потом
до странности
покажутся тебе
широкими,
покажутся большими,
пыльными,
усеянными компромиссами,
покажутся большими крыльями,
покажутся большими птицами.

Да.
Лучше поклоняться данности
с убогими её мерилами,
которые потом до крайности
послужат для тебя перилами
(хотя и не особо чистыми),
удерживающими в равновесии
твои хромающие истины
на этой выщербленной лестнице".

28 января 1996 года ушёл из жизни Иосиф Бродский.

#Пруфка_поэтическая

Бродский. Мое любимое.

Коньяк в графине — цвета янтаря,
что, в общем, для Литвы симптоматично.
Коньяк вас превращает в бунтаря.
Что не практично. Да, но романтично.
Он сильно обрубает якоря
всему, что неподвижно и статично.

Конец сезона. Столики вверх дном.
Ликуют белки, шишками насытясь.
Храпит в буфете русский агроном,
как свыкшийся с распутицею витязь.
Фонтан журчит, и где-то за окном
милуются Юрате и Каститис.

Пустые пляжи чайками живут.
На солнце сохнут пестрые кабины.
За дюнами транзисторы ревут
и кашляют курляндские камины.
Каштаны в лужах сморщенных плывут
почти как гальванические мины.

К чему вся метрополия глуха,
то в дюжине провинций переняли.
Поет апостол рачьего стиха
в своем невразумительном журнале.
И слепок первородного греха
свой образ тиражирует в канале.

Страна, эпоха — плюнь и разотри!
На волнах пляшет пограничный катер.
Когда часы показывают «три»,
слышны, хоть заплыви за дебаркадер,
колокола костела. А внутри
на муки Сына смотрит Богоматерь.

И если жить той жизнью, где пути
действительно расходятся, где фланги,
бесстыдно обнажаясь до кости,
заводят разговор о бумеранге,
то в мире места лучше не найти
осенней, всеми брошенной Паланги.

Ни русских, ни евреев. Через весь
огромный пляж двухлетний археолог,
ушедший в свою собственную спесь,
бредет, зажав фаянсовый осколок.

И если сердце разорвется здесь,
то по-литовски писанный некролог
не превзойдет наклейки с коробка,
где брякают оставшиеся спички.

И солнце, наподобье колобка,
зайдет, на удивление синичке
на миг за кучевые облака
для траура, а может, по привычке.

Лишь море будет рокотать, скорбя
безлично — как бывает у артистов.
Паланга будет, кашляя, сопя,
прислушиваться к ветру, что неистов,
и молча пропускать через себя
республиканских велосипедистов.
1967 г.

Лучшее, на мой взгляд, не только у Бродского, но и возможно главное стихотворение второй половины 20 века.

Я входил вместо дикого зверя в клетку,
выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,
жил у моря, играл в рулетку,
обедал черт знает с кем во фраке.
С высоты ледника я озирал полмира,
трижды тонул, дважды бывал распорот.
Бросил страну, что меня вскормила.
Из забывших меня можно составить город.
Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,
надевал на себя что сызнова входит в моду,
сеял рожь, покрывал черной толью гумна
и не пил только сухую воду.
Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,
жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.
Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;
перешел на шепот. Теперь мне сорок.
Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.
Только с горем я чувствую солидарность.
Но пока мне рот не забили глиной,
из него раздаваться будет лишь благодарность.