ЭЛЕГИЯ СЁСТРАМ ВИВИАН

Сестры Вивиан — я уверен, они победят
Эту колючую проволку, что рвёт небеса,
В разводах суминагаши, мертво блестя,
Где мы гнием, прокляв собственника голоса.

Там, где сижу я один, как с хопперовских картин,
В Гефсиманском саду под луной — и вою,
Пишу на картонках стишки, будто Трейлора сплин,
Будто я смерть, разрушитель — и точка, и двое.

А в растениях птомаины бьются в венах стен,
Как когда-то любовь, — и все мы застыли в такте,
Что покинет своё заточенье и плен,
Но колючая проволка выше — в небесном шпагате.

Господи, дай сёстрам Вивиан сталь и гром,
Разрушить все клетки, чтоб мы не гнили в могиле,
Чтоб небо вздохнуло, а проволка рвалась узлом,
И мы перестали быть теми, кого сами забыли.

ЯВЬ ОБРОЗА

Клянусь —
всё так и было.

Я просто вышел
с батоном
на балкон —
покурить сигарету
и дать голубям
их мякишный корм.

И вот поджёг я палку,
протянул руку с хлебом,
а белый голубь сел на неё
и давай
клевать
батон,
клюнул раз,
затем
второй.

Как вдруг
слева от меня
раздался крик:

— Ебать!

Я обернулся,
а там мужик
на соседнем балконе,
схватившись за голову
как ребёнок,
орёт:

— Ты Человек-голубь!

И я смеюсь от абсурда —
ведь кажется,
мои образы
становятся реальнее, чем
сама жизнь.

И вот белый голубь улетает,
а я ржу как псих
и говорю:

— Так и есть!

РУБРИКА: КАРТИНЫ ИЗ ПОПЫ НИКИТИНЫ

Лот номер 3 из трилогии "ОБ ИСКУССТВЕ".

Название картины: "Писательство".

Лиричное отступление:

ПЕРВОБЫТНАЯ ДИКОСТЬ

Оно ожидает в кустах,
и резко пятнистой кошкой
набрасывается на слова,
впивается зубами острыми.

Оно сосёт из них кровь,
словно выпивая Христа,
и льётся по венам Бог,
и ярость во взгляде кота.

Как будто бешеный зверь
под ЛСД разрезает себя,
и каждая буковка внутри
отражает а
                    в
                    т
                    о
                    р
                    а

И сыплются образы в миг,
ангельской перхотью в нос,
крутится мысли, миры,
дробятся предложения в кокс!

Перетекает всё
из рифмы в пустой верлибр,
как пришествие голода,
как кровавая лужа в рутине,
и шерсть, что была дыбом,
медленно укладывается в абзац,
кот превращается в человека,
человек садится писать,
и рождается симбиот,
расплывающийся в комбинациях,
и лицо в крови,
и переломаны пальцы,
но добыта искра,
день подходит к концу,
а завтра вновь становится гепардом,
гнать буквенных овец,
вгрызаться в вечный текст
и поедать их смыслы как стадо,
решая, какими словами
будет написан конец,
и какой следующей книгой,
поставить на сердце
                                      крест.

Эта картина была сделана на фанере, которую я забрал со склада ещё в феврале, и даже написал верлибр про это ещё тогда. Чтобы картина была более полной, делюсь и этим стишком:


ФАНЕРА

Я украл с работы гигантский лист фанеры,
чтобы использовать его
как холст.

Я вытащил из него гвозди,
протёр,
обклеил картоном,
сделал из скотча
ручки
и тащил на своём горбу
до дома
почти два часа
в мороз –18.

Я совершу с ним нечто невероятное,
создам гигантский ар-брют,
посвящённый буквам.

Но вот что действительно невероятно,
так это то,
что эта фанера была крышкой от ящика,
в котором перевозили подшипники
на мой склад.

Этот ящик прибыл к нам из Японии.

Доподлинно неизвестно:
это японская фанера или русская,
где его изготовили
и что там к чему.

Но мысль, что это фанера
из-за рубежа,
придаёт холсту
огромную значимость.

Ведь он,
спустя столько километров,
оказался именно у меня,
андеграундного писателя из России,
что сделает из него предмет искусства.

Знал ли он,
что его расходное,
эксплуатационное
предназначение
не закончится на складе?

Что кто-то,
возможно некий писатель,
вдохнёт в него новую,
почти вечную жизнь?

И вот это
по-настоящему
восхищает.

ПОСЛЕДНЯЯ БУКВА В АЛФАВИТЕ

Я великая точка и сеть паутины,
Я тот, кто, проснувшись, ревёт в кровать.
Я очерки вижу небесных крылатых
И их хочу поскорее сожрать.

Я тот, кто гуляет один в лабиринтах,
Изучает печальные виды прохожих,
Глядит на людей, что гуляют с детьми, —
И мои демоны меня все меньше гложут.

Я тот, кто бросает адикцию в вальсе,
Навстречу клавишам и сути пера.
Я тот, кто играет на них, как на синтезаторе,
И громко смеётся сквозь боль в небеса.

Я тот, кого мучают флешбеки вчера,
Но тот, кто идёт в завтра, несмотря ни на что,
И помнит ещё ту радость утра,
И готовит под вечер, и смотрит кино.

Я тот, у кого мозг предал своё же тело,
Но, несмотря на хронический вой,
Продолжаю искать, изучать проблемы,
И делать зарядку, и думать вперёд.

Я бывший кусочек разложения, мяса,
Я бывший пленник злобы и горя,
Я нынешний восставший цветок из могилы,
Прорастающий в небо к палящему солнцу.

Я просто паук, размотавший клубок и ад,
Просто кузнечик, что поёт над болью,
Я просто призрак, оборотень, ренегат
И голубь, что смотрит за собственной кровью.

Я тот, у кого, несмотря на мрак,
Всё ещё в сердце сияют родные.
У меня есть моя мама, сестра,
И звёздочка в небе, и буквы живые.

Я не тот, кто всё превозмог,
Я тот, что каждый день вставал,
Я тот, кто обратил боль в ремесло
И в текст выпустил ад.

И знаю я только одно —
Это тягучую муку рутины,
Где каждая пыль и слеза, и смешок —
Всего лишь патрон в моём писательском мире.

И напоследок ещё я скажу:
Как лакомо раскрываются дни,
Точно так же отвотряться двери земли,
И нас проглотит неизбежность пути.

Но, несмотря на жгучую боль,
Подобно великому зову Ктулху,
Я призываю сквозь мрак и огонь
К неомаргинальному люду.

И прошу лишь сквозь тёмные стёкла беды
Увидеть свет за палитрою красных.
Он не сияет у небесной реки —
Он взрывается сверхновой в вашем же танце!

И польются космические лучи,
И прольётся солёное море из глаз,
Но не когда по струнам души —
Не бей без ритма, не трожь её вальс.

И закружится день в восходах и взлётах,
И падёт, как огненный шар, в океан.
Но, несмотря на колебания веры,
Я знаю: уровняешь их ты, своей жизни титан.

186

***

Трахаются птицы в окне,
будят в восемь утра.

Ты говоришь им:
«Съебитесь!
Дайте поспать!» —

Но они, сплетаясь в троем,
по очереди
пялят суку,
стучат своими клоаками
и крыльями —
и будят,
будят,
будят.

Не насытные дети божьи
на моём балконе —
друг другу
дрочат.

5 августа 2026 года.

ВЕЩИ

Я отвёз все свои вещи
в точку рождения,
чтобы быть
всегда налегке.

Один чемодан.

Один портфель.

Минус картины,
что я рисовал,
минус библиотека,
что я насобирал,
минус трофеи,
которые я наворовал.

Нету больше кассет
и видеодвойки,
нету ножей и мачете,
нету карточек,
плакатов,
рисунков пони.

И вот вся моя жизнь
за десять лет
в Петербурге
стоит на одном крыльце,
и я не знаю,
радоваться
или нет.

Столько воспоминаний.

Столько денег
и приключений,
столько знаний,
столько хотений.

И теперь у меня лишь печатка,
двое штанов,
трое рубашек,
пять футболок,
трое худи,
двое кроссовок
и одна
зимняя куртка,
и голубиная ферма
пуста.

Но возможно
впервые
я смогу быть заполнен
больше,
чем моя конура.

И я уверен:
быть налегке —
это не зря.