Очень согласна с коллегой Максимом Мамлыгой. Невозможно думать о том, что теперь исследовательские книги Полины о Блокаде Ленинграда будут фактически недоступны читателю.

И позволю себе напомнить свой давний текст о замечательной книге новой иноагентки Полины Барсковой "Живые картины", вышедшей в "Издательстве Ивана Лимбаха" в 2014 году.

Полина Барскова — не только поэт, но еще и ученый-гуманитарий. И главная ее не то любовь, не то болезнь, не то предмет научных исследований (а на самом деле, все сразу) — это блокада Ленинграда, которую Барскова исследует в обеих своих ипостасях — поэтической и академической. Как ученый она пишет о блокаде большую монографию, основанную на архивных материалах, как поэт выпустила цикл стихов «Справочник ленинградских писателей фронтовиков 1941–1945». Новая ее книга «Живые картины» — тоже про блокаду, но теперь к двум уже известным лицам Барсковой добавляется третье: на сей раз она отправляется в свое персональное чистилище, облачившись в маскарадный костюм прозаика.

Маскарадный — потому что, конечно, никакая это не проза. Скорее можно говорить, что «Живые картины» — проекция личности автора (напомню, пишущего стихи про блокаду и одновременно работающего над научной книгой о ней), отлитая — действительно, в условно прозаический текст, если считать таковым любой текст без выраженного размера и рифмы, да еще и разбитый на главы.

Воспоминания детства переплетаются на страницах книги с историями блокадников (самая щемящая из них — про любовь между женщиной-искусствоведом и мужчиной-художником, оставшимися умирать в мертвом ледяном Эрмитаже), случайные впечатления и выцепленные зорким глазом детали — с живыми голосами из прошлого. Композиция дергается, как при съемке «с руки», метания авторской мысли порой угадываются лишь по светящемуся энергетическому хвосту, а поток ассоциаций кажется непредсказуемым и не всегда прозрачным. И тем не менее из всего этого — из непережитых травм, своих и чужих страхов, из цитат и визуальных образов — складывается какой-то удивительно достоверный оттиск страшного времени. Если уж говорить о блокаде, то, пожалуй, именно так — как о личном переживании, как о собственном опыте, длящемся и не завершенном.

Прочла 40% "Лемнера" Александра Проханова - недостаточно для развернутой рецензии (ее не будет), но достаточно для того, чтобы составить впечатление.

Именно впечатлением поэтому и поделюсь. В общем, что я могу сказать: у людей, жалующихся на изобретательную и многословную тошнотворность Владимира Сорокина, просто Проханова хорошего в жизни не было. По уровню поистине раблезианской физиологической фантазии, густо замешанной на нездоровом эротизме и ошарашивающей в своем неприкрытом сладострастии кровавой жестокости, "Лемнер" может сравниться, пожалуй, лишь с произведениями покойного фантаста Михаила Харитонова. Впрочем, в смысле цветастой стилистической избыточности (ни одного глагола без наречия или лучше двух, ни одного предложения без метафоры или сравнения) Проханов и его оставляет далеко за кормой. И на этом фоне все политические "намеки", которыми Проханова попрекают, поверьте, выглядят наименее шокирующей частью повествования.

Кажется, Пикассо приписывают утверждение (не поручусь за точность цитаты), что не важно "что" или "как" - важно "кто". Похоже, недавний орденоносец, получивший награду лично из рук президента, Александр Проханов переоценил актуальность этого высказывания для сегодняшней России. Ну, или пользуясь строками вчерашнего нашего юбиляра Алексея Константиновича Толстого, "безумный, иль мнишись бессмертнее нас, в небытную ересь введенный?"

Говорят, в магазинах тираж "Лемнера" отсутствует не потому, что изъяли, а потому, что все три тысячи (или сколько там их было отпечатано) экземпляров в едином порыве подписали контракт с Министерством обороны и отправились на фронт. Честно сказать, не уверена, что для людей, и так-то пребывающих в окопном аду (и, по моим данным, довольно активно читающим бумажные книги), проза Проханова послужит сколько-нибудь надежной опорой и утешением.

На этом тему завершаем и более к ней я лично возвращаться не планирую.

И к другим новостям литературы.

На моем канале новый обзор - на этот раз посвященный новой русскоязычной фантастике. О некоторых книгах я уже писала, о некоторых - например, о ярком и захватывающем дебюте Татьяны Дыбовской "Копия неверна" - обязательно напишу позже. Пока же смотрите видео и берите на заметку.

Меня часто спрашивают (и в данном случае это чистая правда, а не фигура речи), что случилось с моим ютьюб-каналом, куда мы делись и почему так давно не выходят новые выпуски. Ответ, на самом деле, очень простой - у нас нет денег.

До начала войны наш канал стремительно рос, и мы на нем даже зарабатывали - не скажу, что много, но сколько-то, и с оптимизмом смотрели в будущее. После начала войны мы, скажем так, сводили концы с концами - доходы (почти всегда) покрывали расходы. О заработке речи уже не шло, но мы хотя бы имели возможность продолжать дорогое и важное для нас дело.

Что же случилось теперь? Случился Роскомнадзор, предписавший всем блогерам пройти официальную регистрацию - в противном случае им запрещалось размещать рекламу. Регистрация эта позиционировалась как чисто уведомительная, но, как обычно, российским властям в таких вопросах доверять ни в коем случае не следует. Мы честно и в срок подали заявку - но получили отказ. А потом еще раз - уже с участием юриста. И еще. Результат тот же, без всякой мотивации и объяснения причин: просто "нет" и все. Наши рекламодатели были вынуждены отказаться от сотрудничества с нами (поверьте, они очень, очень об этом сожалели - как и мы), и мы остались сами по себе.

Обычно такой пост предваряет просьбу о деньгах, но нет - это не оно. Нам несколько раз предлагали фактическое спонсорство, но мы были, есть и будем независимыми, а значит, будем выплывать как умеем. Что-нибудь придумаем. Новые выпуски будут - просто не знаем, когда и какие именно.

Спасибо, что смотрели и смотрите. Как говорится, не прощаемся.

Еще немного выписок из "Палаццо Мадамы" Льва Данилкина:

"Вообще, в музее была некая «сумасшедшинка» — в том смысле, что он, по мнению многих мемуаристов, стал чем-то вроде убежища для людей из хвостов гауссова колокола — с разного рода отклонениями от того, что принято считать средним уровнем. Полный каталог чудаков Пушкинского занял бы не меньше места, чем каталог проведенных там за сто лет выставок. Здесь был человек, знающий 18 языков. Был савант, наизусть помнящий весь каталог огромной музейной библиотеки. Был, на высокой должности, профессиональный орнитолог — каждый год на два месяца пропадавший где-то в Средней Азии — и затем публиковавший каталоги своих открытий в Британии. Каратист. Парикмахер — стригший коллег-клиентов чуть ли не в Итальянском дворике. Человек, самостоятельно выучивший шумерский (!) язык. Одержимый скарабеями египтолог, пристраивавший бездомных собак и кошек прямо в автомобильной пробке у «Кропоткинской». В этом контексте некоторые яркие «странности» директора — подлинные или приписываемые — выглядели вполне приемлемыми".

У моей бабушки была старшая знакомая, все четыре года войны не ложившаяся в постель - пока ее сын был на фронте, она спала на полу. Вспоминала эту бабушкину историю, глядя на Эйнав Цангаукер, два года прожившую на Площади заложников в ожидании сына. Мне кажется, сегодня каждая мать в мире немного она. Столько напрасно пролитой крови, столько боли, столько горя, но сегодня Эйнав обняла своего мальчика, а значит, ничего, ещё немного поживем.

Коллеги из "Страдариума" выложили небольшой рилз, выкроенный из моей лекции о переводах "Гарри Поттера", в запрещенной социальной сети с картинками. За два дня 166 комментариев, из них примерно 9/10 - проклятия Марии Спивак за неправильный перевод имен (который, по мнению комментаторов, автоматически обнуляет весь перевод в целом). Когда-то миллион лет назад меня потряс уровень агрессии в сетевом сообществе, посвященном комнатному цветоводству. Ну, в общем, это я тогда просто была юна, неопытна и не следила за критикой литературного перевода. Каковая, впрочем, открывает еще более манящие перспективы, поскольку, в отличие от цветоводства, не требует от участников дискуссии вообще ничего, кроме сильной живой эмоции и полемического задора.

Удивительно, конечно, что неудачный, по мнению говорящего, перевод всегда воспринимается как персональное оскорбление и личный выпад. В то время как неудачная книга - ну, просто неудачная книга и всё.

Тот случай, когда биография персонажа, про которого я никогда не думала как про интересного, становится в моем рейтинге главной книгой года so far.

Отвлеклась ненадолго на публичную запись "Закладки" в Лондоне (спасибо огромное всем пришедшим, особенно прекрасному человеку по имени Сергей, о потрясающем книжном подарке которого я обязательно напишу отдельно), возвращаюсь - а тут новости литературы подоспели. Пользуясь случаем, еще раз порекомендую книги Ксении Лученко* о постсоветской истории РПЦ и Павла Сюткина** о русской кухне как прекрасные, полезные и (не то, чтобы это было в данном контексте так уж важно, но все же) совершенно не экстремистские и уж тем более не террористические.

*Минюст считает иноагентом, Росфинмониторинг - экстремистом и террористом
** Росфинмониторинг считает экстремистом и террористом

Пока моя книга о вселенной "Гарри Поттера" медленно катится от редактуры к корректуре, а там, глядишь, и до верстки дело дойдет, буду вам понемногу пересказывать вошедшие (или, как в данном случае, не вошедшие) в нее сюжеты.

Много уже написано (мной в том числе, хаха) о том, что сообщество волшебников у Роулинг выстроено по модели английской аристократии. Подобно всяческим лордам, лэрдам, пэрам и прочим представителям британской знати, волшебники оторваны от остального мира, нелюбознательны в отношение всего, что не касается их сообщества напрямую, плохо приспособлены к выживанию за его пределами, а еще предельно высокомерны и эксцентричны. Так же, как аристократы, волшебники ищут друзей и партнеров в своей среде, а детство и юность проводят в особых школах, общаясь исключительно с себе подобными.

Но, конечно, встречаются в этой среде и парвеню - те самые mudbloods, "грязнокровки", приехавшие в мир волшебства на социально-генетическом лифте из мира маглов. По большей части они носят незатейливые простонародные фамилии типа "Грейнджер" или "Криви", но бывают и исключения.

Так, одной из жертв василиска в "Тайной комнате", как помнят поклонники цикла, становится маглорожденный парень по имени Джастин Финч-Флетчли. Любопытно, что фамилия его однозначно указывает на аристократическое происхождение - и при этом никак не сказывается на его положении в мире магии. Для чистокровных волшебников он такой же грязнокровка, как и все остальные - и будь он хоть пэр Англии, в стенах Хогвартса это ничего не значит.

То есть по факту аристократическая иерархия, сформированная в мире волшебства, полностью автономна. Титулы и голубая кровь маглов при пересечении Черного озера немедленно обесцениваются. Так при перемещении на планету Плюк гордый чатланин тут же оказывается в приниженном положении по отношению к скромному пацаку. Поучительная, если вдуматься, метафора тщеты и относительности мирского величия как такового.

Детские книжки нужны нам всем - тут как бы спорить не о чем, я думаю. Издавать детские книжки нужно хорошо, потому что они должны быть красивыми, вкусно пахнуть, не пачкать руки и служить долго, выдерживая много (не самых аккуратных) прочтений - тоже, в общем, понятно.

А вот дальше начинается неприятное. Хорошо издавать книги очень, очень дорого, а денег сейчас у детских издателей сами знаете сколько (спойлер: и было-то мало, а теперь, считай, совсем нет).

В общем, к чему эта долгая преамбула - "Розовый жираф" собирается издать книгу, которая, как мне кажется, очень нам нужна, но для этого нам с вами придется раскошелиться. Речь о первом (!!!) детском сборнике писателя, поэта, барда и драматурга Юлия Кима "Кто царевну поцелует...".

Вот, что пишут о книге сами издатели:

«Точка, точка, запятая…», «Если долго-долго-долго…» — строчки из стихов, песен и сценариев Юлия Кима знают все. А вот пьесы, написанные для театра, — столь же остроумные, смешные и глубокие, — менее известны. Четыре такие пьесы по мотивам классических сказок вы найдете в этой книге. А кроме того — три подборки стихов: сказочных, школьных и театральных. Это первое издание пьес и стихов Юлия Кима, адресованное детям.

А вот, что говорит по этому поводу сам Юлий Черсанович:

«Сочиняя сказки или песни для них, я в целом руководствовался простыми соображениями: чтобы было внятно, нескучно и главным образом весело, а если и грустно, то не безысходно».

В общем, дорогие, вы знаете, что делать. Деньги нести сюда - сколько-то уже собрали, но нужно еще довольно много, и без нас никак.

Разговаривали с дорогой коллегой Екатериной Михайловной о колониальной литературе (результаты разговоров будут предъявлены миру в должный день и час), и вот что подумалось.

В рамках колониальной парадигмы белый человек всегда лучше "туземца" потому, в частности, что он больше и "туземца" в себя вмещает. Он знает и умеет все, что знает и умеет тот (в сущности, представляет собой идеальную, предельную его версию), и еще много всего другого. В силу этого белый человек в колониальном мире всегда вождь - просто в силу меритократических принципов: он такой же, только "объективно" больше.

Но "хороший", "правильный" белый человек - это, скажем так, идеальный хороший "туземец". А "плохой", "неправильный" белый - это своего рода "туземец" минус - воплощение сумрачной, враждебной "цивилизации" его стороны. Они - два полюса, два двойника, положительный и отрицательный герои колониальной культуры.

И если смотреть таким образом, то такими двойниками оказываются Ким из киплинговского "Кима" и полковник Куртц из конрадовского "Сердца тьмы".

Первый - индиец не по крови, но по жизни и воспитанию, находит способ возвыситься на вскормившей его средой, возглавить ее и, как и пристало белому человеку, подпитываясь силами матери-Индии, принимается изо всех сил причинять ей добро, то есть тащить к свету и прогрессу в британском их понимании.

А вот полковник Куртц - увы. Он тоже, конечно, вождь, наделенный властью и мощью (просто потому, что белый) и тоже питается соками принявшего его "черного" мира. Но он вождь зловещий, вставший на темную сторону.

Оба они находятся сразу и внутри, и снаружи (первый - Индии, второй - Конго), но Ким пытается улучшить, кхм, вверенную ему территорию, подавляя дурные наклонности "туземцев" и пестуя хорошие. А вот полковник Курц наоборот, усиливает худшее, что в них есть, и потакает предельной (или даже запредельной) "дикости".

Читая Киплинга и Конрада, мы, в общем, не сомневаемся, где добро, а где зло. Милый ирландский мальчик, трогательно возящийся с беспомощным и наивным ламой, куда симпатичней озверевшего в Конголезских джунглях полковника.

Но так-то, если вдуматься, какая разница? Оба пытаются переделать людей, их окружающих. Оба не видят ценности в той культуре, в которой живут, и стремятся ее изменить. И, пожалуй, то, что Куртц откровенно безумен, а Ким - абсолютно нормален, может до некоторой степени оправдывать первого.

(Тут уместно было бы поговорить о различиях между Киплингом и Конрадом, первый из которых - писатель сугубо колониальный, а второй во многих отношениях - анти-, чтобы не сказать постколониальный, но это слишком объемная тема, чтобы на нее заходить эдак кавалерийским наскоком.)

Написала для "Кинопоиска" про "Славные подвиги" Фердиа Леннона, вышедшие в издательстве CORPUS в переводе Дарьи Оверниковой - роман дебютный, несовершенный и в то же время просто невозможно смешной, трогательный и душераздирающий.

Любой литератор, обращающийся к античной тематике сегодня, после двух тысяч лет интенсивного литературного перетаптывания на этом небольшом пятачке, неизбежно оказывается перед несложным, в общем-то, выбором. Он может, подобно Мадлен Миллер или Дженнифер Сэйнт, пересказывать классические мифы на актуальный манер. Может, подобно Элоди Харпер, превратить античность в декорацию, чтобы на фоне яркого задника разыгрывать лихие и вполне современные по духу драмы. А может, подобно Альберту Санчесу Пиньолю, воспарить над прозой факта, превратив греческую и римскую древность в основу для универсальных и в силу этого удобочитаемых метафор.

Тем не менее, оказавшись на этом перекрестке, молодой ирландец Фердиа Леннон уверенно ломится напролом, по бездорожью. Его роман, с одной стороны, максимально аккуратно (с учетом ограниченности доступных источников) воспроизводит реальность окраины греческого мира конца V века до н. э. во всем ее историческом, культурном и даже психологическом многообразии. А с другой, в самом деле предлагает волнующую и поэтичную метафору, заведомо выходящую за рамки и предмета, и выбранной автором эпохи.

Даже если это неправда, как же прекрасно. Гуманнейшая, гуманнейшая практика борьбы с вампирами!

Кто давно меня не видел, сегодня где-то около 19.30 буду на стриме "Новой газеты" в хорошей компании.

Сегодня рассказы считаются жанром маргинальным - издатели их берут неохотно, да и читатели как-то скептически смотрят на текст в нарезку (все же знают, что покупать надо большим куском, аксиома рачительной хозяйки).

А вот в 1880 и 1890 годы все было наоборот. Многочисленные журналы буквально охотились за рассказами, и даже писатели, самолюбиво мечтавшие о романе страниц эдак на 600, смотрели на жену, мечтающую о новом платье, и детей, которых надо свозить к морю, обреченно махали рукой и писали что-то "продаваемое" страниц на 6.

В результате коммерческого прессинга рассказ в тот период осмыслялся не только как эталонный формат литературы, но и вообще как эталонный формат любого высказывания.

Вот, например, рекламное объявление в журнале 1891 года - смотрите, как интересно оно организовано. Подпись гласит - A SHORT STORY (то есть рассказ, хотя мы бы сегодня, пожалуй, подписали его "ситуация"). Современному человеку для того, чтобы понять, в чем суть, требуется поднапрячься - я думала минуты три прежде, чем поняла. Современники же все считывали моментально.

Итак, объясняю. Джентльмен сидит от дамы на приличном расстоянии, но что-то в их лицах и позах кажется немного принужденным. Да и дворецкий с подносом, очевидно, только что вошедший в комнату, смотрит на них с подозрением. А теперь посмотрим на правый рукав-буфф дамы - он примят. Это улика! Очевидно, джентльмен с дамой только что самым фривольным образом соприкасались плечами и отпрыгнули друг от друга при появлении не прошенного свидетеля. Скандал! А теперь мораль - собственно, рекламный призыв: покупайте ткань шамуа (я погуглила, это такая плотная бархатистая ткань, хорошо держащая форму). Подсказкой служит "фамилия" автора - A. Sleeve (буквально "рукав").

Но это расказ, так сказать, визуальный. А вот на курсе "Секреты малой прозы", стартующем в "Страдариуме" 4 ноября, мы будем читать рассказы (ну, и вообще короткие тексты) обычные - из букв. Присоединяйтесь - наконец, почитаем не "Светила" Элеанор Каттон какие-нибудь (800 страниц и много-много астрологии), а что-то понятное и обозримое.