Пропустила вчера важнейший контент выходного дня - на канале дорогой Екатерины Михайловны вышел новый выпуск подкаста "Закладка", также известного как Клуб знаменитых радионянь. Впрочем, на Кипре выходные продолжаются (великий христианско-языческий праздник Катаклизмос, в который принято бегать с водяным пистолетом, расстреливая прохожих в память о чудесном спасении Ноя от потопа, не спрашивайте), так что, считай, успела.

На сей раз обсуждаем "Чемодан" Сергея Довлатова - книгу, для полного понимания которой, как мне кажется, нужно эмигрировать или хотя бы всерьез примерить на себя такую возможность. Для меня Сергей Донатович - поучительный пример того, что несчастный человек обречен всюду таскать за собой свой внутренний ад. Для Екатерины Михайловны он в первую очередь продукт своей монструозной эпохи, ее жертва и нелюбимое дитя.

Впрочем, по части монструозности эпохи мы с коллегой тоже слегка разошлись: чем дольше смотрю на причудливый и разнонаправленный макабр дня сегодняшнего, тем больше симпатизирую затхлой и теплой атмосфере позднего СССР. Я вижу, что тесно, я помню, что прочно, как пела некогда одна великая певица-иноагент.

В продолжение предыдущего поста присоединюсь к рекомендациям дорогих зрителей/слушателей, данных нам в комментариях. В этот раз, готовясь к записи, я прочла "Чемодан" Сергея Довлатова не глазами, а ушами - в исполнении Максима Виторгана. И должна вам сказать, что такого удивительного совпадения интонаций автора и чтеца, такого чистого и гармоничного слияния образов мне встречать еще не доводилось. Не восхитительный моно-аудиоспектакль, как у моих любимых Григория Переля, Алексея Багдасарова или Александра Клюквина, а скорее его противоположность - текст прочитанный настолько персонально, с таким нутряным переживанием и сопереживанием, насколько это вообще возможно. Словом, даже если вам кажется, что вы знаете "Чемодан" наизусть, послушайте - не пожалеете.

Заметила удивительную вещь: вокруг меня все читают "Замок Броуди" Арчибальда Кронина. Не один человек, не два, а прямо много - блогеры, на которых я подписана, друзья и знакомые, книжные професионалы. Его обсуждают в книжных клубах, о нем пишут длинные прочувствованные посты, о нем упоминают в приватных беседах - словом, куда ни глянь, там "Замок Броуди". При этом (я погуглила!) никаких модных экранизаций с Марго Робби на экраны не выходило, да и вообще никакого информационного, как говорят в таких случаях, повода не видно. Просто вдруг все без видимых причин заполонил "Замок Броуди".

Арчибальда Кронина очень любила моя бабушка и по своему обыкновению каленым железом прививала эту любовь мне - вероятно, поэтому и не особо преуспела (как и в случае с обожаемой ею "Дорогой уходит в даль" Бруштейн, к которой я на всю жизнь осталась теплохладна). В тинейджерстве я покорно прочла почти весь корпус текстов Кронина - в том числе, конечно, и "Замок Броуди", который показался мне донельзя депрессивным и утомительным (хотя и получше "Юных лет" - вот уж где депрессия так депрессия, усугубленная угледобычей и ранней чахоткой). Такая деревенская шотландская хтонь про неприятных людей.

Совершенно не могу понять, почему все вокруг меня как с ума посходили по Кронину. Конечно, он хорошо укладывается в милую моему сердцу теорию о том, что лучшая современная проза для широкого читателя - это пыльная медленная вчерашка, но все же, все же... В общем, скачала себе - впереди несколько довольно длинных перелетов, исследую вопрос и вернусь.

Перечитывала для сегодняшнего семинара в "Страдариуме" давнюю статью Александры Борисенко о "Золотом веке детектива" в прекрасном сборнике "Только не дворецкий". В ряду других малореалистичных, но при этом обаятельных и живых персонажей Александра Леонидовна упоминает Бильбо Бэггинса, и после его имени стоит звездочка - естественно, просто сноска, поясняющая читателю, кто это и откуда взялся.

Первая мысль читателя образца 2026: господи, этого-то за что.

И если вы подумали, что я шучу, то вообще нет. Такого рода интерпретации прошиты в нас сейчас практически на уровне рефлекса. Выработался этот рефлекс за четыре года - интересно, как быстро исчезнет? Или, подобно выросшей жертве семейного насилия, мы теперь навсегда обречены дергаться при виде занесенной в воздух руки невинной сноски-звездочки?..

Несколько лет назад из лекции социолога Виктора Вахштайна, посвященной категории "испанского стыда", я вынесла твердое знание, что испытывать эту эмоцию можно только по поводу чего-то своего, очень родного и близкого. Иными словами, стыдно - значит, любишь. Давненько я не ощущала такого испанского стыда (или, если угодно, такой заостренной и болезненной любви к родине) как сегодня.

Коллеги докладывают, что на объявление короткого списка премии "Большая книга" двое финалистов-"тяжеловесов" (пользуясь выражением Павла Басинского) - Маргарита Симоньян и Захар Прилепин - не явились. И правильно, премию надо сразу на дом приносить и кланяться - а не вот это вот все, шорт-лист какой-то, тоже выдумают.

У меня есть запас книг на черный день - эдакий "Фонд персонального книжного благосостояния", в который я чем дальше, тем больше залезаю, как бедняк в копилку. На сей раз со вздохом извлекла долго сберегавшуюся "Тень ветра" Карлоса Руиса Сафона. Слушаю (к сожалению, в исполнении чтеца Князева, артистическое мастерство которого сводится к умению говорить за всех героинь надтреснутым фальцетом) и поражаюсь, как же описанный Сафоном мир испанских франкистских 50-х похож на мир сегодняшней России.

Старшее поколение еще помнит и былую свободу, и недавнюю войну, разрушившую их мир. Молодое же растет, принимая происходящее некритично, как единственную известную им норму: ну, просто вот такое у нас небо - всегда серенькое и низкое, даром что вокруг солнце и Каталония. Невнятные и негласные, а потому особенно пугающие запреты - в том числе на книги; опасность дружбы с "неблагонадежными"; убийственно скучные "традиционные ценности", на практике оборачивающиеся садистически-грубым давлением на всех, кто хоть немного выбивается из общего ряда; циничное и неизбирательное насилие силовиков, за которым отчетливо проступает что-то большее, что-то инфернальное... И первый вопрос, который задают человеку, забежавшему сообщить новости - "Неужто Франко умер?" Но впереди у еще не знающих об этом и исполненных надежды героев 20 с лишним лет того же самого не мрака, но сумрака...

И конечно же противоядие от всего этого и, пусть иллюзорное, но убежище - книги, особенно запретные и зачарованные. В общем, вроде бы, сказка, притча, почти детектив, но на самом деле крайне жизненное произведение.

Как пишут в сгенерированных искусственным интеллектом отзывах, рекомендую.

Господи, как же это душераздирающе

Изрядно усложнившиеся в последние годы пути дружбы завели меня на пару дней в город Тревизо. Милое местечко - впрочем, по итальянским завышенным стандартам ничего особенного, не главная звезда Инстаграма. Но! Небесного покровителя Тревизо зовут Святой Либералий. У меня есть некоторые идеи, о чем этого святого можно попросить.

Сразу оговорюсь, что по степени бессмысленности деление на "либералов" и "патриотов" превосходит даже давнишнее деление на "демократов" и "коммунистов". Но святой Либералий! Такая красота, не пропадать же шутке.

На "Горьком" вышел замечательный, очень пронзительный, персональный и вместе с тем ко многому (и многим) приложимый текст ираниста Никиты Смагина о недавно умершей Маржан Сатрапи.

"Иран Сатрапи — прежде всего бытовой. Переворот при Мосаддыке, свержение шаха, Исламская революция — все это фон, на котором происходит главное: всеми красками играет человеческая жизнь. Простая и трогательная, смешная и трагичная. Но именно жизнь в своих мелочах — это и есть главное таинство, к которому допускает нас Сатрапи в своих комиксах. (...)

И, конечно, это очень грустный Иран. Ее близкие умирают и уезжают, их убивают и сажают в тюрьмы. Но главная трагедия в том, что она сама вынуждена покинуть этот Иран. Оставить то, что любила больше всего. И этот надрыв чувствуется как в произведениях, так и в самой жизни Сатрапи. Ее успех в эмиграции и удачная личная жизнь так и не смогли затмить эту боль. Она так и осталась прежде всего иранкой, не по своей воле оставившей свою страну. И все остальные идентичности шли уже потом".

В нашей индустрии мы все, конечно, от этих цифр изрядно побегали по потолку, но за пределами узкого профессионального сообщества особенно душераздирающих воплей что-то не слышно. А неплохо бы.

Итак, чтобы вам не вчитываться, перескажу самое важное.

Во-первых, совокупный тираж за первый квартал по сравнению с 2025 годом снизился на 26% (для тех, кто не следит: такого не было вообще никогда, это хуже, чем в ковидном 2020-м).

Во-вторых, средний тираж снизился на 16,9% (я такое в последний раз видела во время кризиса в 2008-2009 годах, и то, кажется, падение тогда составило порядка 15%).

В-третьих, оффлайновые книжные магазины загибаются - покупатели перетекают на маркет-плейсы. Но это не дает суммарного прироста продаж в экземплярах - просто у людей меньше денег и они покупают столько же, но там, где дешевле.

В-четвертых, ассортимент книг (то есть количество выпущенных наименований) сократился на 11%.

В-пятых, цены на книги в первом квартале 2026 года растут на 18,5% быстрее, чем за тот же период в 2025.

В-шестых, несмотря на то, что цены растут, издателям все равно приходится сокращать маржу, поэтому в отрасли больше не индексируют зарплаты. Это означает, что народ из книжного бизнеса уже побежал и дальше будет бежать только быстрее.

А что же случилось, спросит пытливый читатель, ожидающий, вероятно, рифмы "цензура"?

Ну, цензура тоже случилась, да - но не совсем в том смысле, который в это понятие вкладывается.

Изгнание с рынка многих выдающихся и во многих случаях очень "тиражных" авторов - безусловная трагедия, но это рынок еще бы пережил. Даже с уродским законом об ЛГБТ-пропаганде еще можно было худо-бедно выгребать - уже хуже, потому что под ударом оказывались не отдельные имена, а целые кластеры книг, но жить - поскучнее и победнее - можно.

А вот закон о пропаганде наркотиков на полгода привел к параличу в книгоиздании - вместо того, чтобы готовить к печати и выпускать новые книги, все редакции (которым, напомню, уже почти год не индексируют зарплаты) были заняты поиском наркотиков. Книги изымались из продажи десятками и сотнями наименований. Те же, которые после проверок все же возвращались на прилавки, получали на обложку желтую звезду специальный знак, угрожающее текстовое предупреждение, категорию 18+ и упаковку в пленку, что автоматом ударяло по продажам (читатель не любит этого всего). Кстати, если вы не знали, проверка, пленка и наклейки тоже стоят денег, которые по идее должны учитываться в цене книги (ну, или вычитаться из и без того истончившейся издательской маржи).

Есть мелочи вроде сатанизма и иностранных слов - из-за них пришлось многие книги изъять из продажи, а после вернуть, заменив обложки (прежние тиражи отправились под нож - даже если оставить в стороне эмоции, "утилизация" книг сама по себе обходится недешево). Это не ужас-ужас-ужас - просто ужас, но в общую копилочку складывается (или, вернее, из нее вынимается).

Что еще? Еще штрафы, конечно. Штрафуют непредсказуемо и болезненно - по факту именно из-за этого уже закрылось несколько магазинов. Остальные же отказываются от потенциально продаваемых книг, потому что понимают: два-три штрафа - и все равно закроешься, только еще и с огромными долгами. Экспертиза, позволяющая в случае чего отбиться от силовиков (но это не точно), тоже не бесплатная.

На постоянно ширящихся прифронтовых территориях, понятное дело, не до книг - вычеркиваем еще сколько-то магазинов и потенциальных покупателей.

Но главное, конечно, это банально деньги. У людей их все меньше, а те, что есть, большинство предпочитает тратить не на книги. Налоговая нагрузка на книжников растет: к НДС по ставке 10 и 22% и налогу на прибыль 25%, добавились 30% страховые взносы.

(окончание в следующем посте)

(окончание)

Порог упрощенного налогообложения, позволявший удерживать НДС 5%, напротив, снизился, и составляет теперь 20 миллионов рублей (то есть теперь под эту планочку из книжников не пролезает уже почти никто). Война, знаете ли, сама себя не окупит.

Цены на бумагу и типографские услуги растут. Зарубежные права по-прежнему не продают или продают мало и неохотно (а то, что все же удается купить, очень сложно оплатить, да еще и цензурировать тем или иным способом скорее всего придется, потому что где не геи, там наркотики). Каналов продвижения нет - социальные сети, дающие хорошую конверсию, заблокированы, медиа вычищены, а те, которые как-то остаются на плаву, чаще всего не имеют ни сил, ни средств для книжных рубрик.

Добавим сверху общемировой тренд на снижение интереса к чтению, и давайте уже произнесем очевидное: книжная отрасль в нашей стране ускоряющимися темпами умирает. Государство, которое так страстно призывают литературные зет-патриоты, на помощь к нам (и к ним) не придет - у государства своих дел много, чтобы еще книжками заниматься. И если раньше я бы могла сказать, что просто отмените все это безобразие, и ситуация, глядишь, как-то сама выправится, то сейчас у меня этой веры не осталось ни на грош.

То, что вижу я, трудно назвать иначе как катастрофой в самом прямом и буквальном смысле этого слова. Впрочем, умолкни, муза мести и печали, я сон чужой тревожить не хочу.

Ох, Севастополь, одно из счастливейших мест моей юности... Город, где я провела несколько восхитительных, едва ли не лучших в жизни месяцев на раскопках в Херсонесе. Город, куда мы сбегали по выходным из нашей археологической евпаторийской глухомани, ради "цивилизации": кафе, Массандры из бокала, а не из горла, дискотеки, прогулки по набережной в чистых шортах и - ну, да, этой самой панорамы. Посмеивались над ее официозным пафосом, но все равно ходили и по-своему любили.

Когда гибнут живые люди, глупо плакать по какой-то там панораме. Но с другой стороны, как когда-то проницательно заметил Александр Баунов, люди живут в том числе в созданных ими памятниках. И пока стояла панорама обороны Севастополя, был в некотором смысле жив и художник Рубо, и те, кто спасал его холсты во время Великой Отечественной, и поколения реставраторов, и даже многократно ее видевшие юные мы. Сегодня все это умерло ещё раз.

Эта война пожирает все прекрасное, ценное живое. Ее нужно заканчивать вот прямо сейчас. Сегодня. Вчера.

Коллеги из "Верстки" (наверное, тоже иноагент) подготовили очень хороший - взвешенный, здравый и информативный - текст о феномене Z-литературы. Там есть и мои пять копеек, суть которых вкратце сводится к довольно очевидной мысли: нравится нам эта самая Z-словесность или нет, главная угроза книжному делу исходит не от нее. По сравнению с ростом цен на бумагу и типографские услуги, с (анти)наркотической маркировкой, сокращением ассортимента, штрафами, закрытием магазинов и оттоком людей из отрасли проблема z-литературы выглядит весьма переоцененной. Не в ней дело.

Пролистав свой канал на несколько недель назад, поняла, что в последнее время он приобретает абсолютно апокалиптический характер. Такого мы допустить никак не можем, поэтому сейчас для разнообразия будет пост о хорошем.

Навестив святого Либералия любимых друзей в Тревизо, я переместилась на день в Венецию. С интересом обнаружила, что если раньше я с трепетом ловила в нашей северной столице отблески Венеции, то теперь, напротив, с нежностью прозреваю в натуральной Венеции образы недостижимого и милого Петербурга.

Но речь не об этом. Венеция, бесспорно, один из самых литературогеничных городов, поэтому, оказавшись здесь, уместно было бы, наверное, вспомнить Тициано Скарпа, "Перверзию" Юрия Андруховича или "Крылья голубки" Генри Джеймса. Но вышло так, что последней прочитанной (прослушанной) мною книгой о Венеции стала третья часть "мистического детектива" Игоря Евдокимова о приключениях графа Корсакова. Поэтому в нынешней поездке именно к ней я возвращалась мыслями чаще всего.

Как известно, жанровая литература в России в последние годы цветет, как будто не было войны, и тому есть три причины. Во-первых, реально работает импортозамещение: лишившись гарантированных западных бестселлеров, издатели оказались вынуждены искать и находить платонов и невтонов в своем отечестве. Во-вторых, озверевший от новостей читатель хочет читать преимущественно литературу, тем или иным способом уводящую его на ту сторону радуги, подальше от топливного дефицита и заблокированных мессенджеров. Ну, и, наконец, в-третьих, как учит нас отец наш Оруэлл, "пролы и животные свободны", то есть до жанровой литературы особо никто не докапывается - эта область чуть не единственная развивается у нас сегодня быстро, плодотворно и относительно свободно.

Но вернемся к графу Корсакову. Сделать своего героя графом после феноменального успеха другого мистического ретро-графа - Аверина - было изрядной дерзостью. Но за вычетом титула между книгами Дашкевича и Евдокимова мало общего.

"Колдун Российской империи" по сути своей фэнтези, и действие его разворачивается в альтернативной вселенной. "Граф Корсаков" же - это так называемая криптоистория. Основная историческая канва (все события здесь происходят между 1877 и 1882 годами) остается неизменной, но сквозь общеизвестные факты проступает темная мистическая изнанка. Именно с ней приходится иметь дело главному герою - молодому графу Владимиру, последнему из рода Корсаковых, издавна служивших государю на поприще борьбы со всевозможной нечистью.

Не буду утомлять читателя подробным анализом, отмечу лишь, что Евдокимов отлично работает сразу на трех уровнях. Каждый роман распадается на отдельные истории, крепкие и ладные: странный художник насылает злые чары посредством картин; исследователь подводного мира при странных обстоятельствах тонет в озере; в тихом Смоленске обосновался российский коллега Джека Потрошителя... Однако довольно скоро все эти разрозненные на первый взгляд сюжеты начинают собираться воедино, чтобы пролить свет на трагедию, постигшую недавно семью Корсаковых. Но и этот слой не последний: драма Корсаковых - лишь одно звено в опутавшем весь мир жутком заговоре с отчетливым лавкрафтианским подтекстом.

Если "Графа Аверина" мы полюбили не столько за детективную составляющую, сколько за обаятельных героев и утешительную атмосферу, то с "Графом Корсаковым" дело обстоит иначе. Герои и антураж у Евдокимова по-хорошему функнциональны (что не исключает некоторого объема и убедительности), а вот о сюжетах - сложно закрученных, разнообразных и при этом безукоризненно логичных - такого не скажешь. Пожалуй, "Графу Корсакову" пошла бы на пользу хоть какая-то редактура (герои регулярно "чувствуют чувство" и всякое в таком духе), но тот факт, что в последние месяцы благодаря Игорю Евдокимову я ежедневно существенно перевыполняла норму шагов, кое о чем говорит.

Читает Игорь Князев, и это, конечно, так себе новость, но в остальном прямо очень хорошо. Теперь жду продолжения, а то, знаете, очень тревожно, что еще выкинут эти чертовы культисты-заговорщики.

В процессе (очередного) перечитывания "Героя нашего времени", чудесным образом почти совпавшего с (очередным, фрагментарным) перечитыванием "Войны и мира", с удивлением обнаружила удивительное сходство лермонтовского Григория Печорина с толстовским Федором Долоховым - красивым молодым офицером, наглым, сложным, бесстрашным, бесконечно скучающим и безотчетно ищущим исцеления от скуки в жестокости к окружающим.

Более того, практически уверена, что сходство это не случайно. Все помнят, что Печорин умирает по дороге из Персии. А вот что в Персии на каком-то этапе своей полной взлетов и падений карьеры служит и Долохов - деталь, совершенно не обязательная с точки зрения развития сюжета и персонажа, - я как-то подзабыла. Полагаю, что отправляя своего героя - очевидным образом отрицательного, но при этом необычайно притягательного и яркого (кто в юные годы не был влюблен в Долохова, кто не порицал отвергнувшую его Соню) - служить не куда-нибудь, а именно в Персию, Лев Николаевич не просто вносит в биографию героя уместную ноту романтического экзотизма, но и шлет весточку уже двадцать пять лет как покойному Михаилу Юрьевичу.

Учитывая же, что у Лермонтова Персия всплывает как оммаж пушкинскому "Путешествию в Арзрум", а то, в свою очередь, отвешивает поклон убитому в Тегеране Грибоедову, каковой Грибоедов, в свою очередь, приобретает отчетливо печоринские (а то так и долоховские) черты в "Смерти Вазир-Мухтара" Тынянова, эта перекличка русских писателей становится особенно протяженной и завораживающей.

Говоря об отзвуках Печорина в позднейшей русской литературе обычно вспоминают Ставрогина, и это, конечно, совершенно справедливо. Но вот же и еще один его наследник и преемник - пожалуй, даже более узнаваемый и приметный.

Кстати, единственный персонаж в книгах о Гарри Поттере, носящий русскую фамилию, это один из самых инфернальных пожирателей смерти - Антонин Долохов. Похоже, Джоан Роулинг не разделяет среднестатистической очарованности Долоховым, присущей многим читателям - а вернее, читательницам.