Каникулы в этом году какие-то особенно бесконечные, поэтому вот вам еще немного каникулярного контента - в новом, уже январском выпуске "Закладки" обсуждаем с Екатериной Михайловной живого (дай бог доброго здоровья) писателя Алексея Сальникова и его восхитительных "Петровых в гриппе" - самую новогоднюю из русских книг последнего десятилетия.

Во времена, когда человек, имеющий план более, чем на 20 минут, слывет terque quaterque beatus, мы с коллегами из подкаста "Экранизировано" демонстрируем образцовую стабильность и веру в будущее. Каждый год под новый год мы с ними обсуждаем экранизации "Гарри Поттера" - по одной части за раз, от первой до, смеем надеяться, восьмой, каковую планируем обсудить в 2030-м (как тебе такое, Илон Маск). Добрались до "Узника Азкабана", которого снял Альфонсо Куарон, и которую я, не стремясь к лаврам большой оригиналки, считаю наилучшей из всех экранизаций "поттерианы".

В прежние годы подкаст смиренно довольствовался аудио, а нынче ж погляди в окно - нас можно не только слушать, но и смотреть.

Дорогие лондонцы, мы с "Ключами от Хогвартса" едем к вам! 29-го января в магазине Idiot Books я расскажу немного о добре и зле в мире "Гарри Поттера" и с радостью подпишу книги, которые вы сможете купить тут же. Владельцы магазина обещают нам освобождение от моральных оков, навязанных обществом - что в точности это означает, я понимаю не до конца, но приходите - выясним вместе.

Услышала сегодня географическое название Стрый - город в западной Украине, где ночью Россия разбомбила газохранилище, и почему-то в ту же секунду вспомнила, где встречала его в прошлый раз.

В ранней - едва ли не первой - повести Генриха Бёлля "Поезд прибывает по расписанию" молодой немецкий солдат Андреас едет из отпуска на фронт уже фактически проигранной войны, читает карту, полную диковинных украинских и польских топонимов, и пытается на звук определить, в каком из них он еще будет жив, а в каком уже нет. Каким-то безошибочным чутьем обреченного Андреас понимает, что умрет - совершенно напрасно, бесцельно, ни за что - в городе Стрый, и с этого момента все его силы будут брошены на то, чтобы любой ценой туда не попасть, проскочить мимо, увернуться, обманув тем самым смерть.

Читала тридцать по меньшей мере лет назад, но помню до сих пор эту горячечную гонку, эту надежду пополам с отчаянием. Эту, как водится, любовь на пороге смерти. Мощнейшая книга - и, как мне кажется, сегодня удивительно полезная. В начале войны все, помнится, читали Ремарка, а меж тем Бёлль уж как минимум не хуже - а в смысле безоговорочно и бескомпромиссно антивоенного пафоса так даже и лучше.

Ну, и Стрый опять же. Как же не хочется в этот самый Стрый. Тридцать лет не слышала этого слова - и еще век бы не слышала.

В первый раз с начала войны перечитываю "Апологию истории" Марка Блока и вижу в ней многое, чего не видела раньше - великая книга неизменно разворачивается передом к тому и только к тому сумрачному лесу, по которому ты бредешь прямо сейчас, и бьющий из ее распахнутой двери свет падает тебе под ноги, каждый раз высвечивая какие-то совершенно новые, иные кусты и коряги.

Вот, например, фрагмент из главки с говорящим названием "Идол истоков" (Блок скептически относится к стремлению во всем дойти до, кхм, "первооснов"). Прекрасно, как мне кажется, прикладывается к путинским любимым и вездесущим печенегам:

"Идет ли речь о нашествиях германцев или о завоевании Англии норманнами, к прошлому для объяснения настоящего прибегали так активно лишь с целью убедительней оправдать или осудить настоящее. Так что во многих случаях демон истоков был, возможно, лишь воплощением другого сатанинского врага подлинной истории — мании судить".

В последний день затянувшихся новогодних каникул на канале Екатерины Михайловны вышло святочное приложение к передаче "Закладка" - публичные гадания на кофейной гуще на картах Таро на книге. С учетом точности всех экспертных прогнозов последних лет, месяцев, недель и даже дней, мне кажется, мы нашли свою нишу и можем быть в ней вполне конкурентоспособны. Обеднеем - продолжим на коммерческой основе, пока же - совершенно даром, для всех, и пусть никто не уйдет обиженным.

Остроумный, полемичный, но вообще-то довольно безнадежный текст Бориса Куприянова, совладельца магазина "Фаланстер" и издателя медиа "Горький", о том, как будут в 2026 году дорожать наши книги на фоне снижения порога упрощенного налогообложения и повышения НДС до 22%.

Ровно сегодня объясняла знакомой, почему не подлежащий, вроде бы, отмене льготный 10% НДС на отдельные книжные наименования нас не спасет. Количество этих самых наименований сокращается год от года в силу цензурных ограничений, а на многое издатели и сами не пытаются льготы получить - просто чтобы не привлекать лишний раз внимание властей.

В общем, что тут скажешь - не жили хорошо, нечего и начинать. Ожидаем роста цен на книги (скажем осторожно) процентов на 15 в течение года.

Пока я пыталась вспомнить, что бы такого почитать про Венесуэлу, созрела Гренландия. Ну, что тут скажешь - главные книги об этом острове написаны, понятное дело, датчанами (совпадение? не думаю!).

Первым в голову, конечно, приходят обожаемые мною с детства "Зверобои залива Мелвилла" исследователя, путешественника, основателя гренландского поселения Туле Петера Фрейхена. Если срезать пару углов, то можно сказать, что Петер Фрейхен - это такой Джек Лондон, только меньше бравады и маскулинности, но больше любви к северу и какого-то глубинного теплого его понимания. Вообще Фрейхен отличный писатель, жаль, что у нас его мало знают.

Второе - "Мисс Смилла и ее чувство снега" Питера Хега. Лучший роман писателя (окей, после "Детей смотрителей слонов") и блистательное исследование всего комплекса проблем в отношениях между Данией и ее заснеженной колонией. Вообще-то это детектив (и очень хороший), в котором главная героиня - дитя состоятельного датчанина и инуитки - расследует гибель гренландского мальчика. Но на самом деле это еще и роскошная постколониальная проза, и психологическая драма, и ранний - а потому еще относительно мягкий - образец того, что позже станет скандинавским нуаром. В общем, если вы не читали "Мисс Смиллу", то а) могу вам только позавидовать, б) читайте сейчас, а то вдруг утратит актуальность, и будем мы ее читать совсем другими глазами.

Ну, и чтобы уж не вовсе лишать американцев права на участие в литературе о Гренландии, не могу не вспомнить жуткую главу из нон-фикшн книги Джареда Даймонда "Коллапс", посвященную вымиранию от голода средневекового викингского поселения на острове (по версии Даймонда из-за высокомерного презрения белого человека к повседневным практикам инуитов, гораздо лучше умевших выживать в условиях крайнего севера). Впрочем, все, что я знаю о Даймонде, скорее намекает на то, что вот прямо сейчас он бы с радостью выписался из числа американцев - только чтобы не быть на одной стороне истории с Дональдом Трампом.

Ну, и уж кстати, если речь зашла о Венесуэле, то вот эта книжка Мойзеса Наима (бывшего, между прочим, министра торговли Венесуэлы, а после бывшего главреда журнала Foreign Policy) не сказать, чтобы очень хорошая с литературной точки зрения, но познавательная. Секс, шпионаж, интриги, военный переворот Чавеса - вот это все. Не Ле Карре, конечно, зато с отличным знанием материала.

(Абсолютно бредовое занятие - подбор художественной литературы к политическим новостям. Но как-то оно меня успокаивает, что ли - иллюзия контроля, синдром детского всемогущества)

Ого, про мою книгу написал целый "Коммерсантъ"! Огромное спасибо коллегам и автору рецензии Сергею Чередниченко за внимание к "Ключам от Хогвартса". С экзистенциальным драматизмом у меня и правда не очень, но это, как говорится, не баг, а фича.

Никто не любит Сабидия, или Кое-что о мистере Хайде

Все знают, что повесть Роберта Луиса Стивенсона "Странная история доктора Джекила и мистера Хайда" на самом деле повествует о дуальной, не побоюсь этого слова, природе викторианской благопристойности, и о тех по большей части не видимых глазу безднах, которые неизменно таятся за чопорным и респектабельным фасадом. Это трактовка очевидная и столь же очевидно верная, тут как бы и спорить не о чем.

Но "верная" не означает же автоматически "единственно верная", правда? Поэтому предлагаю посмотреть на "Доктора Джекила и мистера Хайда" чуть иным манером - как на своего рода психологический ментальный эксперимент.

Фундаментальным, определяющим свойством Эдварда Хайда является то, что он никому не нравится - иногда это "не нравится" доходит до прямой и, как признают сами герои, не вполне ситуативно обусловленной агрессии. Хайд, конечно, злодей, но это уже вторично: зачастую люди испытывают по отношению к нему неприязнь и отвращение еще до того, как он успеет что-то сказать или сделать.

Главный герой повести, юрист мистер Аттерсон, расследующий историю доктора Джекила и его инфернального двойника, пытаясь сам себе честно ответить на вопрос, что же не так с мистером Хайдом, вскользь упоминает некого доктора Фелла.

И именно здесь, как мне кажется, кроется важная для моей гипотезы подсказка.

Доктор этот - не конкретный человек, а персонаж известного стишка, который приписывают поэту XVII века Тому Брауну. Полностью стишок звучит так:

I do not like thee, Doctor Fell,
The reason why – I cannot tell;
But this I know, and know full well,
I do not like thee, Doctor Fell.

Как нетрудно заметить, он представляет собой английскую версию очень мной любимой и регулярно цитируемой эпиграммы Марциала, которая, в свою очередь звучит следующим образом:

Non amo te, Sabidi, nec possum dicere quare.
Hoc tantum possum dicere: non amo te.

Или, в переводе Ф. Петровского:

Нет, не люб­лю я тебя, Сабидий; за что — сам не знаю.
Все, что могу я ска­зать: нет, не люб­лю я тебя.

Словом, мистер Хайд уподобляется герою - английскому или древнеримскому, без разницы, - про которого мы знаем только одно: он вызывает безотчетную и необъяснимую антипатию.

Создавая своего Джуда Сент-Фрэнсиса, героя "Маленькой жизни" (мудрым промышлением отечественных правоохранителей ныне запрещенной в Российской Федерации), Ханья Янагихара вполне рефлексивно создавала героя - идеального неизлечимого страдальца, "которому никогда не полегчает". Таким образом, ее роман - это, по сути дела, ментальный эксперимент, цель которого - посмотреть, какую историю может потянуть за собой такой персонаж и как будут вести себя менее умозрительные, более реалистичные люди, оказавшиеся с ним рядом .

Почему бы тогда нам не предположить, что повесть Стивенсона - это тоже подобного рода эксперимент? И что в основе его - не стремление автора бичевать пороки общества, а желание сконструировать персонажа, обладающего одним доминирующим свойством - абсолютной неспособностью вызывать симпатию, и посмотреть, что из этого выйдет? Этическая дуальность викторианства, темные тайны благовоспитанных джентльменов - все это бесспорно тоже есть. Но что, если оно вторично по отношению к мистеру Хайду: не он служит для них метафорой, а они - порождение сделанного автором на старте допущения? Он - смысл и суть истории, а они - лишь выразительное средство?..

Уже совсем скоро будем обсуждать "Странную историю" с дорогой Екатериной Михайловной в Эдинбурге на записи "Закладки" - предвкушаю. Не все же ей блистать завиральными теориями.

Если вы в Тбилиси и имеете склонность планировать свою жизнь на месяц вперед, то спешу сообщить: 12 февраля мы с "Ключами от Хогвартса" будем в Auditoria Books Bar - сначала лекция, а после вопросы, ответы, жалобы, претензии, объятия и автограф-сессия. Книги тоже обещают привезти, так что можно будет купить (прежние экземпляры, кажется, уже распроданы) - ну, или приходите со своими, все подпишем!

Как обычно, главное, чего мы ждём от 2026 года, это не книги. Но это не значит, что хороших книг мы не ждём - и, как показывают мои наблюдения, ждём не напрасно. Собрала в своем обзоре самых ожидаемых (лично мною) новинок пять художественных и пять не художественных книг наступившего года. Пока мы готовили выпуск, одна из них - "Когда мы поем, поднимается ветер" Александра Горбачева (иноагент) - уже вышла. Остальные на подходе.

В мире ненужных душераздирающих знаний.

Николай Альбертович Кун, тот самый Кун - вечный крысолов, заманивший в зачарованный край древнегреческой мифологии не одно поколение советских и постсоветских детишек, пережил троих из четверых собственных детей. Одна дочь утонула в 16 лет, другая умерла от туберкулеза в 28, старший сын скончался в результате несчастного случая в 29. Пережил Николая Куна лишь самый младший сын, но и он умер через полтора года после отца от полученного на фронте ранения.

В некотором смысле духовным сыном Куна - по крайней мере, его любимым учеником - был филолог-классик Андрей Чеславович Козаржевский. Я учила греческий по его учебнику.

Сегодня 80-лет исполнилось Джулиану Барнсу, одному из самых любимых моих людей и писателей в мире. У меня к себе всегда очень много претензий, но мое интервью с ним, сделанное летом 2022 года, одна из тех немногих вещей, которыми я безоговорочно горжусь. И не столько потому даже, что оно такое уж хорошее (хотя хорошее, да), сколько потому, скольких людей, включая меня саму, оно тогда поддержало. Помню, так старалась не разреветься от благодарности и нежности во время самого интервью, что потом чуть не час ревела и не могла остановиться. И это были первые мои счастливые слезы с начала войны.

Времена таковы, что даже ссылку на это интервью в запрещенном ныне медиа, где я проработала девять незабываемых лет, уже не поставишь. Но вы найдете, если поищете. Оно до сих пор утешает, греет и поддерживает.

И просто одна цитата:

"— Многие авторы и агенты сегодня отзывают свои книги с российского рынка.

— Что, правда?

— Да. Вообще-то так поступают почти все… Вы не думали последовать их примеру?

— Первый раз о таком слышу. Нет, я только вчера получил обложку русского издания моего второго романа «До того, как она встретила меня», а еще я, конечно же, продал права на «Элизабет Финч» и продлил контракты на другие книги. Честно, мне даже в голову не приходило, что можно что-то отозвать. Вряд ли Путин так уж расстроится, если я скажу: «Нет, не смейте издавать и читать мой второй роман в России!»

Знаете, может быть, это прозвучит как-то наивно, но мне вообще-то нравится иметь читателей. Я вам больше скажу: возможно, мои книги стоило бы прочесть кому-то из сторонников Путина — кто знает, вдруг это сделает их лучше.

— Спасибо вам за эти слова — сегодня это большая редкость.

— Ну, может быть, меня за это будут проклинать где-то в твиттере, но я не веду социальные сети, так что какая разница.

— Ну и в заключение, что бы вы хотели сказать своим читателям в России?

— Пожалуйста, читайте меня и дальше! Что бы ни случилось, я хочу, чтобы меня продолжали читать в России и в других местах".

До недавнего времени российская литература знала два с половиной места действия: Москва (она же Дефолт-Сити), Санкт-Петербург (Культурная Столица) и Неопределенная Русская Провинция (иногда также известная как Русская Хтонь). С божьей помощью, а также усилиями множества замечательных современных писателей это проклятье понемногу развеивается, и на отечественной литературной карте проступают новые места - Екатеринбург, Махачкала, Казань, Пермь, Алтай, Карелия, Дальний Восток, Валаам, Сахалин - всего не перечислишь.

Но почему-то вся эта цветущая локальность в первую очередь касается литературы, скажем так, "серьезной" - в смысле, не жанровой. Чтобы слегка сгладить этот разрыв, книжный кластер "Смысловая 226", уже успевший раздать некоторое количество денег писателям, желающим написать книги о нулевых годах, вновь объявляет опен-колл, и на сей раз приглашаются авторы детектива. Но детектива "нестоличного" - то есть такого, действие которого происходит не в Дефолт-Сити и не в Культурной Столице с расчлененкой, но в провинции, причем не Неопределенной (она же Русская Хтонь), но, напротив того, вполне конкретной, узнаваемой и реальной - со словечками, атмосферой, топонимами, говором, реалиями и прочими посикунчиками и мультифорами.

В общем, новый шанс написать что-то стоящее и получить на это миллион рублей - все правила и условия тут.

Прочла на сайте "Горький" статью Егора Шеремета про роман Кристофера Мура "Нуар", и умилилась молодости автора.

"Муромания в России так и не прижилась — книги-то выходили, а вот читать их никто не спешил", - уверенно пишет он, и сегодня, из 2026 года, и правда трудно, наверное, себе представить, что четверть века назад романы Мура были в России всенародно любимыми бестселлерами.

"Самый глупый ангел", "Практическое демоноводство", "Дурак", "Агнец", "Ящер страсти из бухты грусти" - все это переводил Максим Немцов, звезда которого тогда сияла ярко и незамутненно, выпускало молодое и бодрое (а не респектабельно-мейнстримное, как сейчас) издательство "Фантом-Пресс", обозревал юный блистательный Лев Данилкин (совсем еще не похожий на нынешнего сурового автора "Палаццо Мадамы"), а читали люди, которые точно знали, что как в "Афише" написано, так и модно. Обложки, которые Егору Шеремету кажутся ужасными, тогда считались ироничными и запоминающимися, а сами мы были молоды, относительно беззаботны и готовы смеяться американским шуткам, не чувствуя ни малейшей культурной дистанции.

Легко укорить годящегося тебе в сыновья автора незнанием того, что для тебя очевидно в силу возраста. Но где бы мы были без таких авторов, уверенных, что до них ничего стоящего не произошло, они как раз к началу подоспели. Помнится, из моей рецензии на "Ящера страсти из бухты грусти" фонтаном било ровно то же радостное самоуверенное чувство.

Хроники языковой адаптации.

Пишу статью, в которой речь идет в частности о Гомере. Поймала себя на том, что стала активно использовать слово "древнегреческий", причем и в речи, и на письме. Казалось бы, в чем новация? Все же правильно.

Правильно, конечно, но есть нюанс: еще каких-то три года назад в аналогичном контексте я бы написала или сказала "греческий", без всякого "древне-", и никак иначе. Всю мою жизнь "греческий" для меня был полным синонимом "древнегреческого", а для современных языка и культуры существовало редко мне пригождавшееся слово "новогреческий". Еще два года назад моя учительница греческого постоянно веселилась, когда я с педантизмом, достойным лучшего применения, упорно вместо просто Ελληνικά говорила νέα Ελληνικά.

И вот земную жизнь пройдя добравшись до уровня В2, обнаружила, что просто "греческий" для меня это теперь "новогреческий", а язык Платона и Софокла нуждается в приставке "древне-". Что называется, смели ли мы мечтать.

Наконец, собралась с силами и написала об "Исследованиях по историографии" Бориса Кагановича, к которым в последние полгода возвращаюсь мыслями чаще всего. Большое спасибо коллегам из "Горького", согласившимся напечатать этот длинный и сбивчивый текст о книге, которую вряд ли кто-то, кроме меня, прочтет с тем же волнением и неослабевающим интересом.

"Сегодняшний читатель без труда обнаружит в книге Бориса Кагановича явные переклички с днем сегодняшним. Так, в 1921 году Ольга Добиаш-Рождественская, незадолго до этого пережившая арест (поводом к нему послужила ее принадлежность к партии кадетов), но оставшаяся работать в Петроградском университете ради учеников и учителя — Ивана Михайловича Гревса, приезжает ненадолго в Париж. Первым делом она спешит к русским друзьям и коллегам, но с ужасом обнаруживает, что для значительной их части она теперь «коллаборантка», которую за поддержку большевиков надлежит отдать под суд. Вообще, тогдашние отношения между двумя половинами расколовшегося русского мира, даже вместе не равными прежнему целому, но при этом настойчиво убеждающими себя в собственной целостности и самодостаточности, во многих щемящих подробностях напоминают картину, которую мы видим сегодня. Особенно значимыми и весомыми же эти параллели делает факт их полнейшей ненамеренности — Борис Каганович умер в 2021 году, не застав нынешнего поворота российского исторического колеса, а значит, не имел возможности на что-нибудь многозначительно намекнуть".

Нет, ну вы посмотрите только, кто пробрался в нашу с Екатериной Михайловной библиотеку, к уютнейшим нашими зайчикам и белочкам! Уже совсем скоро, в следующую субботу, 31 января, обсудим морально-нравственный облик доктора Джекила и мистера Хайда (слезы одни, а не облик) в не чужом для их создателя городе Эдинбурге. Начнем со "Странной истории", а дальше как пойдет. Приходите!